Преемственность и возрождение России. Сб. статей.

Общественный Комитет “Преемственность и возрождение России”

A.M. Салмин

О ФУНДАМЕНТЕ ЗДАНИЯ, КОТОРОЕ СТРОИЛИ, НАЧИНАЯ С КРЫШИ

Благодаря предновогодней досрочной отставке президента Б.Н. Ельцина мы в марте 2000 г. вновь голосуем, чего не делали уже целое десятилетие. И естественным образом вспоминаются те, другие мартовские выборы 1989 и 1990 гг. – первые и последние свободно избранные парламенты СССР и РСФСР – съезды народных депутатов, а также первый и последний президент СССР, избранный десять лет назад. И первый и последний советский референдум в марте 1991 года – о судьбе СССР. За минувшие годы выросло целое поколение, которое может и не знать, какой душевный подъем в сочетании с безотчетной тревогой испытывало в те дни общество. Что касается так называемой элиты, то она вдохновлялась двумя взаимоисключающими иллюзиями. Если для одной ее части обращение к народному – пусть ограниченному – волеизъявлению было способом омолодить дряхлеющий режим, дать ему новую энергию, то для другой, меньшей – было первым шагом на магистральном для всего человечества пути к эффективной демократии и правовому государству, которые предполагалось создать.

Разочарование постигло, как известно, и тех, и других. Свободные выборы оказались третьей (после дозволения реальной свободы совести и гласности) миной, заложенной под “закрытое общество” – и она взорвалась, не сохранив и той формы территориальной организации, которая называлась СССР. Но и сторонников демократизации и построения правового государства мало радует деятельность тех политических и правовых институтов, которые регламентируют сегодня нашу частную и общественную жизнь. И дело здесь далеко не только в “незавершенности государственного строительства”, как еще недавно было модно утверждать – как раз с ним-то дело обстоит более или менее нормально.

Во-первых, легальность Конституции 1993 года, ставившаяся первое время под сомнение некоторыми политическими силами, ныне, насколько известно, никем из серьезных политиков уже не оспаривается. Действующая конституция кем-то более, кем-то менее охотно признана в качестве свода правил политической игры, и ее изменение в ту или иную сторону связывается теперь обычно со способами, предусмотренными ею самой.

Во-вторых, с конца 1996 года, когда были избраны практически все главы администраций российских регионов, можно говорить о существовании многими критикуемой, но все же работающей системы органов государственной власти Российской Федерации. Президентство, правительство, двухпалатный парламент издают и исполняют законы в режиме разделения властей, считающимся сегодня conditio sine qua non правового государства, а Конституционный суд и суды общей юрисдикции, каждый в сфере своей компетенции, обеспечивают соответствие правотворчества и правоприменения принципам такого государства и букве Конституции.

В-третьих, общенациональные выборы – президентские и парламентские – организуемые на основе так называемой “четыреххвостки” (всеобщие, прямые, равные, тайные) стали в России не только реально, хотя и небезупречно действующей нормой, но, в известном смысле, и обычаем. Выборы президента в 1996 году были проведены практически по тем же правилам, что и в 1991 году, а в 2000 проводятся по тем же, что и в 1996 г. Трижды, в соответствии с одним и тем же, по сути, законом, избиралась в 1993, 1995 и 1999 годах и Государственная дума.

В-четвертых, на основе действующей избирательной системы, как бы к ней ни относиться, возникла существующая система парламентских фракций, значимая по крайней мере внутри Государственной думы.

В-пятых, в соответствии с моделью государственного устройства, избранной политическим руководством страны в 1990-1993 гг., Россия перестраивалась как территориальная федерация всех своих регионов -административных по сути образований, часть которых обладала этно-культурным своеобразием, в силу чего такие территории были провозглашены при советской власти автономиями, а включающая их часть Российской империи – Российской Советской Федеративной Социалистической Республикой. Очевидно, что сегодня замысел отцов-основателей нынешней РФ, чем бы они ни вдохновлялись, осуществился, и, как и предполагает Конституция 1993 года, бывшая РСФСР – не унитарное государство, не “федеративная республика” в советском смысле, а именно федерация регионов: работоспособная или нет, но реально существующая.

Таким образом, в сегодняшней России не только возникла система собственно конституционных институтов власти, но и сложились по крайней мере некоторые элементы связанной с ней политической культуры. Конечно, в ней можно обнаружить и существенные пробелы, не говоря уже о недостатках. Можно вспомнить о таких, например, бывших еще буквально вчера весьма актуальными конструктивных дефектах, как отсутствие в действующей конституции механизма наследования власти в случае досрочного прекращения полномочий и.о. президента, или о проблемах, которые могут возникнуть, если в первом туре президентских выборов, проводимых при и.о. президента, чьи полномочия ограничены определенным сроком, на избирательные участки придет менее пятидесяти процентов избирателей и т.д. Как и любое техническое приспособление, конституция выявляет не все свои недостатки и пороки во время стендовых испытаний. Долг законодателей не столько в том, чтобы рассчитать абсолютно все критические режимы заранее (как свидетельствует опыт, это просто невозможно), сколько в том, чтобы не упустить из виду ни одну из проблем, возникающих в процессе натурных испытаний и дальнейшей эксплуатации “изделия”. Хотелось бы надеяться, что на этот раз законодатели не забудут заменить те детали конструкции, которые уже доказали свою ненадежность, прежде, чем возьмутся за разработку ее новой модификации. Если же говорить о применении Конституции, то существенно, что фактически не создана предусмотренная ею система местного самоуправления, много далеко не безобидных противоречий в законодательстве, регулирующем федеративные отношения.

Как бы то ни было, однако, если ограничиться уровнем национальным, уровнем федеральной власти, то здесь государственное здание выглядит не только в основном построенным, но и даже украшенным некоторыми символами.

И все же я не решился бы говорить о том, что мы живем в политически упорядоченном обществе и в государстве, твердо стоящем на ногах. И дело здесь не в удручающем состоянии экономики и в связанной с этим потенциальной общественной нестабильности – давно известно, что бунтуют чаще всего не там и не тогда, где и когда жизнь действительно невыносима. И даже не только в недочетах конституционного проекта, грозящих в критических условиях оказаться более серьезными, чем кажется в более спокойные времена.

Проблема, как представляется, серьезнее. То, что на первый взгляд может восприниматься, как простая недостроенность здания – еще немного поработать и все у нас наконец получится – в действительности, скорее, намек на необходимость решить при завершении строительства такую задачу, которая плохо совместима с принятым к исполнению проектом или даже просто невыполнима в его логике. И тогда оказывается, что незавершенность нашего государственного строительства сродни незаконченности пизанской башни: стоит себе, удивляя всех, но может вдруг и рухнуть, и уж упадет непременно, если попытаться ее достроить, не трогая фундамента.

Нынешнему государству российскому никак не удается зримо выразить свою суть, то есть создать такую систему достаточно простых, легко усваиваемых и передаваемых по наследству убеждений, образов, табу и т.д., которая не менее, если не более, важна для самосохранения общества, чем государственные институты в узком смысле слова.

Отсутствует общепризнанная государственная символика. Девиз “Пролетарии всех стран...” был закономерно отвергнут в 1991 году, но про старинный девиз “С нами Бог”, кажется и не вспомнили. Даже петровский трехцветный флаг, признанный государственным при особых обстоятельствах в августе 1991 года, активно отвергается значительной частью политических сил (и по крайней мере частью действующей армии в Чечне), при видимом безразличии большинства населения.

В конце 2000 года положение в этой области несколько изменилось. Парламентом были приняты и президентом утверждены законы не только о введении “петровского” трехцветного государственного флага России и провозглашенного гербом щита с двуглавым орлом без девиза, но и о возвращении советского гимна на музыку Александрова с новой версией текста Эль-Регистана-Михалкова, созданной последним, а также красного знамени вооруженных сил, отныне представляющего собой одноцветное полотнище без символов и эмблем. Инициаторы и сторонники такой комбинации объяснили ее стремлением воссоздать единство истории – мотив, сам по себе едва ли заслуживающий осуждения. К сожалению, символический “плюрализм” в обществе – не столько болезнь, сколько симптом болезни более серьезной, связанной с глубоким расколом по принципу отношения к взаимоисключающим системам ценностей, по крайней мере – политических. Попытка разом излечить ее, соединяя то, что представляется символами разных культур, по большому счету также бесперспективна, как, скажем, призывы привязать к революционному триколору белую монархическую ленту, раздававшиеся во Франции в начале 70-х гг. XIX в.

Объединяющими почти всех праздниками являются разве что Новый год, Женский день и, совершенно наособицу, День Победы, в символике которого сегодня, помимо прочего, соединяются ностальгия по великой победоносной стране – независимо от политического строя – и скорбь по десяткам миллионов погибших соотечественников, даже точное число которых неизвестно: в первую очередь, конечно, во II мировой, но также и во всех других войнах и потрясениях XX века. Ни религиозные праздники (за исключением, с некоторыми оговорками, Светлого Христова Воскресения), ни официальные государственные 12 июня и 22 августа, ни, тем более, бывшие советские торжественные дни такой роли не играют. Система государственных наград, не говоря уж о поводах для награждения, внутренне противоречива и абсолютному большинству населения представляется вполне эзотерической. Хотя прекрасно понятно, что без ценимых народом наград обычно не бывает и чтимых им героев. Несмотря на настойчивые, чтобы не сказать сильнее, поиски “национальной идеи” в 1994-98 гг., ничего похожего на официальную государственную идеологию создать не удалось, и поиски – в силу, как видно, явной бесполезности, были прекращены...

Справедливости ради надо сказать, что тем сегодняшним некоммунистам, которые искали точку опоры в послеимперской истории нашего Отечества, возвращаться было особенно и не к чему.

“Национальной идеи”, по сути, не было и у исторического противника русского коммунизма – белого движения. Приведу любопытное позднее признание бывшего белого офицера, впоследствии писателя – харбинского эмигранта, а затем “возвращенца” в СССР – Вс. Ник. Иванова. “Уже много лет спустя после описываемых этих времен, уже будучи в Москве, вел я, – пишет он, – разговор с покойным писателем А.А. Садовским, бывшим когда-то в Сибири и собиравшим материал о "колчаковщине". Он спросил меня: “В.Н., а какова же была у вас тогда идеология?” “Никакой!” – ответил я. Он даже качнулся назад. “Невозможно!” А, между тем, это истинная правда. Идеология, жесткая, определенная, была только у коммунистов. Она насчитывала за собой чуть не целый век развития. А что у нас было? – Москва – “золотые маковки”? За века русской государственности никто не позаботился о массовой государственной русской идеологии”[1].

Последнее, конечно, не вполне справедливо. Была же, в конце концов, знаменитая формула графа С.С. Уварова “Православие – самодержавие – народность”. К положительным особенностям этой последней следовало отнести то, что она была в целом конкретна: суммируя опыт и устремления Священного Союза, переложенные на русскую действительность, она противопоставлялась идеям европейской революции с ее опасно абстрактным – в те времена – лозунгом: свобода, равенство, братство. Она была в целом не очень удачна, а отчасти – может быть даже и разрушительна для России, если в те времена формулам придавали большее значение, чем сегодня. Дело здесь, конечно, не столько в самом Сергее Семеновиче Уварове, сколько в том смутном общественном настроении, которое он выражал. В его формуле понятно, что такое Православие. В общем, понятно, и что такое самодержавие, хотя в свете акта о престолонаследии 1797 г. здесь уже возможны некоторые вопросы. Но что такое в ней народность? Это, конечно, не народное представительство, не земство, но и не господство этнических русских (мысль, казавшаяся в первой половине XIX века достаточно прихотливой: за нее, причем в конфессиональном обрамлении и лишь в приложении к прибалтийским губерниям, император Николай Павлович устроил выволочку юному Ю.Ф. Самарину – будущему славянофилу и “отцу” крестьянской реформы). В этой части формулы не было и нет политически ограничивающих ее понимание условий. Народничество 60-90-х гг. XIX в. с преклонением перед эмпирическим народом, его моралью, его языком, шовинизм первых двух десятилетий XX века – не полузабытая ли уваровская формула или, точнее, ее подсознательный коррелят, парализует творческую, а не только охранительную реакцию власти и общества на эти крайние течения? “Ни именем Бога, ни именем закона не совершалось столько преступлений, сколько было совершено их именем народа”, как выразился однажды лорд Бертран Рассел. Наиболее реальный, наиболее практический (хотя и несколько по-французски звучащий) первоначальный смысл формулы: развитие русского языка и культуры – так и не был прочтен однозначно.

Когда сегодня пытаются найти идеологическую “мантру” российской идентичности, склоняясь к чему-то вроде “духовности, народности, державности”, то это и подобные заклинания – совсем уж неудачная пародия на не вполне удачную формулу графа Уварова. Чему, в отличие от оригинала, противополагаются ее обновленные варианты – не вполне ясно. Говорят, что это реакция не столько на идеи, сколько на состояние общества: бездуховность, атомизацию, отсутствие уважения к власти. Но в том и дело, что плодотворная политическая идея может быть временной, ограниченной по замыслу, охранительной по сути реакцией на другую, отчетливо, хотя, конечно, и метафорически выраженную, разрушительную идею. Такие реагирующие идеи – антитела, не претендующие на невозможное в принципе постижение полноты. Они – перехватчики, “сбивающие” идеи-агрессоры. Подобные идеи лишь отсылают к духовной или интеллектуальной традиции, не претендуя на ее исчерпывающее выражение. Что до формул вроде “духовность, державность, народность” то, как будто бы, никто из лиц влиятельных не проповедовал пока открыто животности, анархии, робинзонады... В сущности, эта и подобные ей формулы по своей абстрактности не хуже и не лучше той, против которой была направлена уваровская... Как бы то ни было, ни механически или, что еще хуже - - “творчески” – вернуться сегодня к “уваровщине”, ни найти готовый государственности у белого движения сегодня не получается.

Распад СССР произошел без катастрофических военных потрясений, и это, конечно, хорошо. Во всяком случае, утверждать противоположное было бы по меньшей степени странно, если не кощунственно. Не настораживает ли, однако, удивительная легкость, с которой и народ, проголосовавший на мартовском референдуме 1991 года за сохранение “большого государства”, и тогдашние законодатели (исполнительным властям Бог судья) смирились с его распадом? Не в том ли дело, что в критический момент ни у массы “народных представителей” (независимо от тогдашних политических убеждений – это сегодня вину сваливают друг на друга!), ни у “массовой общественности”, включая СМИ, на практике – за неимением лучшего – всегда и везде и говорящих от имени народа, не оказалось готовых к употреблению представлений о том, что, от кого и во имя чего защищать?

В сегодняшней Российской Федерации отсутствует партийная система в собственном смысле слова. Дело в том, что такая система и композиция парламентских фракций и групп, определяемая главным образом законом о выборах - разные, хотя и определенным образом связанные вещи. Устойчивая партийная система вырастает из разделяемых значительными фрагментами общества убеждений при условии, что существуют и убеждения, разделяемые основной его частью как бы поверх частных верований и ценностей или наряду с ними. Она закрепляется избирательными правилами и может благодаря им претерпевать мутации, особенно на уровне парламентского представительства, но корни ее лежат гораздо глубже этого уровня. Наш избирательный закон с его комбинацией голосования по одномандатным округам и по спискам при существовании пятипроцентного барьера довольно искусственно отсек часть сравнительно небольших организаций, дав преимущество некоторым лишь немного большим, при том, что на несколько лет право заседать в Государственной думе получили те из “партий Садового кольца”, чьи тройки во главе списков по тем или иным причинам пользовались особой популярностью в момент выборов. Так возникли фракции, определяющие характер законодательного процесса, но с партиями их можно отождествить с разбором и с большими оговорками.

Если отрешиться от иллюзий, то в России сегодня существуют две партии, имеющие институциональный, и никакой другой, характер: “партия бывшей власти”, стремящаяся вернуть себе государство (коммунистическая, во всех ее организационных формах) и “партия новой власти” (прежде всего сама властвующая бюрократия, но также и ее думское представительство и некоторые другие общественные организации), пытающаяся так или иначе, полностью или частично, остаться у государственного руля. Один исторический порядок противостоит другому в деятельности этих квазигосударственных партий. И тени, которые они отбрасывают на общество, различны по размеру и густоте. Согласно опросу общественного мнения, проведенному ВЦИОМ совместно с Московской школой политических исследований весной 1998 года[2], советскую власть считают “законной”, “народной” и “своей” соответственно 32%, 36% и 32%, в то время как нынешнюю – лишь 12%, 2% и 3%.

Эти цифры очень показательны. Действительно, если идея советской государственности разделяется крупным и солидарно мыслящим меньшинством общества, то идеологии “новой России” просто не существует как массового общественного явления. Это не означает, что такая Россия в принципе никому не нужна и что за нее некому побороться. Когда в 1991, 1996 и 2000 годах на выборах главы государства сходились коммунистические и ведущие некоммунистические кандидаты, заметное большинство избирателей предпочитало некоммуниста – и именно потому, что он некоммунист. Но голосование на этих важнейших для страны выборах по крайней мере два первых раза носило преимущественно негативный характер: рыхлая и неустойчивая коалиция большинства собиралась против возвращения коммунизма, а не в поддержку нового государственного устройства. И во всех трех случаях отсутствие явно желанной идеи новой власти компенсировалось выбором личности – ее как бы заместителя. Таков “феномен Ельцина” в 1991 и 1996 гг, таков и “феномен Путина” в 2000 г. Персоны в истории не так уж редко замещают личность самого государства в силу ее невыраженности. Само по себе это хорошо или плохо только в контексте. Конкретная проблема такой персоны в сегодняшней России, помимо прочего, в том, что по ряду причин она не может оставаться популярной долгое время. Правление Ельцина – тому пример.

Стержнем политической системы России был, начиная с 1991 г., страх перед возвращением коммунизма и гражданской войной, заставлявший власти наносить противникам жестокие удары в критические моменты и достаточно беспринципно лавировать, откупаясь от них. И страх этот -не столько чисто политического, сколько нравственного свойства, как будто демократы сделали с коммунистической системой что-то неправильное и незаконное, в чем их коммунисты, собственно, и обвиняют: развалили государство, отобрали имущество партии, пограбили собственность, приватизировав ее, и т.д. И здесь – один из ключей к пониманию проблемы незавершенности государственного строительства в сегодняшней Российской Федерации. Либо Россия продолжает жить в советском “юридическом поле”, а в нем действительно многие из обвинений коммунистов неопровержимы – и тогда растерянность некоммунистических избирателей, не говоря о нетвердых духом политиках, понятна – либо государство находит более твердые основы своего правового бытия. Не определившись в этом вопросе, общество постоянно и, возможно, все чаще будет вынуждено отвечать на каверзно-абсурдные вопросы, вроде тех, что возникли недавно при обсуждении судом и прессой “казуса Ежова” (речь идет о сталинском наркоме): если не иностранный шпион, то, значит, и вообще был невиновен, или все-таки виновен, но тогда в чем и по какому закону? Или еще один и более занятный парадокс: на чем держатся гарантии прав нынешних пользователей приватизированного после 1992 имущества, если это самое имущество было у кого-то произвольно отобрано после 1917 года? На советском законе? На законе послесоветском? Короче, если вор у вора дубинку украл, чьи права весомее и какое право действует – lex temporis actionis, lex temporis contractionis или jus temporis praesentis?

Все дело в том, что в России в 1917 г. прервалось органическое правовое развитие, или, как некоторые говорят - правопреемство. И случилось это не в октябре, а в марте того рокового года, что, кстати, по существу дела не позволяет полностью отождествить наследие разбоя исключительно с нынешней коммунистической традицией и, во всяком случае, делает политическую линию размежевания между сегодняшними “коммунистами” и сегодняшними “демократами” отнюдь не совпадающей с правовым водоразделом между беззаконным обычаем и правовой традицией, между в лучшем случае стремлением к легальности и императивом легитимности. Отречение императора Николая II от престола – к тому же в пользу наследника даже не законного, а произвольно выбранного – совершается, как бы ни относиться к этому человеку и христианину, в явном противоречии с законами Российской империи и становится началом лавинообразного обвала легитимной государственности в нашей стране. 1 сентября 1917 года Временное правительство провозглашает в России республику, на что оно сугубо не имеет права, разрывая, таким образом, уже не только с легитимностью, но и с легальностью, поскольку этим решением отметается и сам по себе сомнительный (чтобы не сказать сильнее) с правовой точки зрения акт Великого князя Михаила Александровича о передаче этому правительству власти вплоть до созыва Учредительного собрания, призванного определить форму государственного устройства страны. Отменяя вскоре все Основные и прочие законы Российской империи и создавая как бы на пустом месте свою нелигитимную легальность, большевики выступают по сути не как новаторы, а лишь как наиболее последовательные продолжатели дела “мартовского правительства”.

Сегодня в России мало кто задумывается над тем, откуда вообще взялась в нашей стране “республиканская” форма правления. Характерно, что никто не празднует “день республики”, но при этом какое-то внутреннее чувство мешает людям сосредоточиться на выяснении сути наличного государственного строя – того, что является в любом претендующем на законность государстве предметом пристального внимания и, как правило, национальной гордости. Ибо в таком государстве его строй выстрадан историей: оправдан и осмыслен духовно и философски, обоснован законом, подкреплен соответствием логики основных институтов, правовых и политических представлений, а также обычаев его основополагающей идее. Ни переход, упрощенно говоря, от монархии к республике, ни обратный путь, если он совершается, не может быть простым следствием моментального выбора какой-то группы людей или большинства корпуса избирателей, условно принимаемого по правилам электоральной игры за народ. Наивно полагать, что закон, отмененный незаконным путем, перестает от этого действовать, даже если и не применяется фактически. Опыт многих стран доказывает, что если государство сохраняется как суверенное, а народ сохраняет тождественность себе, свою историю, то закон так или иначе возвращается, пусть лишь в виде совокупности основных положений, с которыми действующему положительному праву необходимо примириться.

Нам необходимо понять, что без признания закона в правах, без поверки и оправдания легальности легитимностью сами нормы положительного права, сама легальность окажутся легковесными и недейственными, так что рано или поздно придется умолять взять их под опеку какого-нибудь иностранного или международного государственно-правового Currency Board, подобно тому, как обесценившуюся национальную валюту привязывают к каким-то твердым иностранным деньгам или к “корзине” надежных валют. Многие ли заметили, что мы уже сделали шаг в этом направлении, утвердив в своей конституции приоритет международного права (Ст. 115, п. 4 Конституции 1993 г.), на что не пошли, например, многие европейские страны, и отнюдь не оттого, будто jus gentium им не писано, а именно потому, что они считают свое национальное право, обеспеченное внутренней логикой, традицией, этикой и рутиной институтов правового государства и гражданского общества, достаточно сильным не только чтобы за себя постоять, но и чтобы весомо участвовать в обеспечении законности и эффективности самого международного права. Конечно, не мы одни поступили так, но признаемся себе, что признание приоритета международного права “с позиции силы” – из уверенности в гармонии двух правовых полей при готовности эту гармонию обеспечивать всеми средствами – и соответствующее признание на фоне постоянных жалоб, что у нас никто законов не исполняет, а закон, что дышло – вещи разные... И если валютный Currency Board может оказаться временным явлением, и национальные девизы вновь обретут обычный для современного мира уровень суверенитета, то несуверенность правовой системы – короткий, хотя и косвенный путь к утрате государственного суверенитета и национальной идентичности.

То же и с вопросом о собственности, являющемся частным случаем проблемы легитимности государства и права. Пока не будет восстановлена, хотя бы символически, справедливость в отношении тех, кто был ограблен незаконной властью после марта 1917 г., никакая собственность - новая или старая - не может считаться гарантированной. На любом вираже истории власти будут поступать с ней по традиции: не более и не менее справедливо, чем их непосредственные предшественники... В точности как канцлер Франции времен Людовика XV Рене Никола де Мопу, который, разогнав старый парламент и учреждая новый на его развалинах, “позаботился объявить в том же указе, что новые его члены будут так же несменяемы, как старые”[3] ...И пока политическая система будет парализована расколом между идеологическими наследниками тех, кто украл дубинку в первый раз и тех, кто украл ее во второй, власть не будет достаточно сильной, ни чтобы навести порядок в государственном устройстве, ни чтобы проводить последовательную логически и социально неотразимую экономическую политику.

Всероссийский опрос, проведенный ВЦИОМ в октябре 1997 г., показал, что 15% респондентов на вопрос о том, что бы они делали, если бы события 25 октября 1917 года происходили на их глазах, ответили, что активно поддержали бы большевиков, а 16% – что кое в чем сотрудничали бы с ними. В то же время 7% были бы готовы открыто выступить против большевизма, а 15% – предпочли бы эмигрировать. При этом 27% постарались бы переждать это время, не участвуя в событиях. Остальные опрошенные либо не имели определенного мнения (18%), либо дали какие-то другие ответы (2%)[4]. Российское общество в 1997 году предстает перед нами отчетливо и глубоко расколотым, как бы вернувшимся в состояние гражданской войны – к счастью, только вербально и виртуально. Долгая память – судьба обществ, переживших братоубийственные войны: такие, как российская или, например, испанская. Возможно, опрос, проведенный в Испании, показал бы что-то похожее. Но только с одним отличием: подавляющее большинство населения этой страны считает нынешнюю ее власть законной, и ни одна сколько-нибудь влиятельная политическая сила в этом публично не сомневается.

Конечно, восстановление распавшейся “связи времен”, возрождение себя как народа, имевшего историю, в том числе политическую, до 1917 г. – дело в высшей степени трудное. Возвращение к Основным законам 1906 г. и, тем более, ко всему Своду законов Российской империи соблазнительно, но технически едва ли выполнимо, политически же способно вызвать хаос. Советские и послесоветские правовые нормы, и без того не слишком почитаемые, будут совершенно дезавуированы, а практически применять многие законы империи по ряду очевидных причин будет затруднительно. Необходимо также иметь в виду, что, несмотря на перерыв правопреемства, уничтожение государственных институтов империи и навязывание обществу некоторых псевдономических идей (в первую очередь – инструменталистской концепции самого права), правовая теория продолжала существовать в СССР и в эмиграции, не говоря об остальном мире, и развивалась по своим внутренним законам, имеющим в основном универсальный характер.

Возможно, один из практических выходов в той ситуации – в признании законов, существовавших до 1917 г., неотъемлемой частью права при рассмотрении дел, связанных с ситуациями, имеющими непосредственное отношение к реальности, существовавшей до переворота. Права, созданные Законами и существовавшие на момент отречения императора от престола, не могли быть отменены актами революции и должны приниматься во внимание современными судами в случае обращения в них с претензиями.

Возникает, конечно, естественный вопрос, а судьи кто? Чтобы ответить на него более или менее удовлетворительно, надо реформировать судебную систему в строгом соответствии с общепринятыми сегодня принципами и с учетом тех же Основных законов, а также российских традиций, помня, однако, что всемирно-исторически и по сути судейство предшествует царству. Вообще, судейство по природе своей – самый “демократический” институт. Судить тебя может лишь тот, кого ты избрал и кого основательно не отвел или же тот, кто избран священной для тебя, легитимной властью.

В практическом же отношении вопрос о судьях стоит сегодня гораздо острее и парадоксальнее, чем многие себе представляют. Достаточно вообразить на минуту, что некто, имеющий на это право, обращается в суд общей юрисдикции (далее, в случае неудовлетворительного с его/ее точки зрения вердикта – в суд более высокой инстанции и, наконец, -в Европейский суд по правам человека) или даже в Конституционный суд (на основании пункта 4 ст. 125 действующей ныне конституции, допускающего, в принципе, более широкую трактовку понятия “нарушение конституционных прав граждан”, чем другие пункты этой же статьи) с иском по поводу законности октябрьского или февральского переворота 1917 г. Такие попытки, кстати, насколько мне известно, могут быть предприняты в любой момент. И перед судьями, рассматривающими подобный иск, возникнет дилемма: отказаться от рассмотрения дела под предлогом его бессмысленности в рамках действующего, но нелегитимного законодательства или же дать правовую оценку самому действующему законодательству с точки зрения законов, легитимным путем никем не отменявшихся. В первом случае суд распишется, очевидно, в признании своей роли нормоприменительной инстанции, подчиненной любой реальной власти, издающей нормы, которые ей угодно именовать “законами”, во втором – восстановит себя в высоком значении Суда, как независимой власти, служащей лишь Праву в высоком смысле слова.

Главное, постановку вопроса о легитимности власти и о правопреемстве ни в коем случае не следует понимать упрощенно, как призыв к немедленному восстановлению в России Основных законов и вместе с ними монархии, тем более – Дома Романовых. Вопрос о правах наследников этой династии на престол сегодня – совершенно особая проблема, требующая специального рассмотрения, на что эта статья ни в коей мере не претендует. Любая отвлеченная политическая идея (а идея реставрации монархии без явного законного наследника исторического престола – идея, бесспорно, именно отвлеченная) и чрезвычайно опасна в обиходе. В данном случае почти неважно, каково буквальное ее содержание. Толпа, как выразился Постав Флобер, обычно движима благородными мотивами, и никто не сумеет “вычитать” в идеях свободы, равенства, братства или кооперации самих по себе ни войны с собственным народом, ни подавления других, ни разорения церквей, ни цареубийства. Сегодня идея правопреемства неизбежно получает распространение и, пока не поздно, необходимо сделать все, чтобы она не начала “овладевать массами” именно в таком смысле. Никому не хотелось бы пожелать роли первооткрывателя ящика Пандоры в нашем сегодняшнем Отечестве. Думаю, все отлично знают фразу А.С. Пушкина: “Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка – полушка, да и своя шейка – копейка”. В этой связи чрезвычайно важно, чтобы вовремя был услышан спокойный и уверенный голос Церкви, который свидетельствовал бы как о глубине проблемы, так и об ее сложности, сдерживая страсти, всегда готовые разбушеваться в растерянном, заблудившемся обществе.

Вообще, никому и никогда не удавалось вернуться в прошлое, и проблема, стоящая перед страной, совсем не в этом. Она в том, хотим ли мы остаться тысячелетней Россией, что без примирения с прошлым невозможно, предпочитаем ли прекратить национальное и государственное существование и начать – в другом составе и на каких-то неясных правовых основах – новое, возможно, не суверенное, или же склонны продолжать негласно считать своей “государственной” колыбелью мятеж 1917, отзвуки которого мы все еще слышим. Это тот вопрос, который обращен сегодня ко всем сквозь партийные барьеры: и к “демократам”, и к “коммунистам”, поскольку и те, и другие – в большинстве своем наследники именно марта 1917 г., а живем сегодня мы все ни в каком ином, а в постсоветском государстве, которое всей статью и риторикой своей более всего напоминает предсоветское. Это тот вопрос, над которым должны самокритично задуматься и прямые потомки наших исторических “белых” и “красных”, и претенденты на их духовное наследие.

Еще одна “фундаментальная” проблема государственного строительства в том смысле, что она относится именно к фундаменту государственного здания. Как провозглашает Конституция Российской Федерации, принятая 12 декабря 1993 года, “Российская Федерация – светское государство. Никакая религия не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной” (Ст. 14. п. 1). В то же время никем не отменявшееся Определение Поместного Собора Православной Российской Церкви от 2 декабря 1917 года гласит: “Православная Российская Церковь, составляя часть единой Вселенской Христовой Церкви, занимает в Российском Государстве первенствующее среди других исповеданий публично-правовое положение” (Священный Собор Православной Российской Церкви, Заседание 2 декабря 1917 года, Деяние 58, п .1).

Я не собираюсь подробно разбирать эту коллизию. Отмечу лишь, что несмотря на сегодняшние добрые, слава Богу, отношения Церкви и государства, в области принципиального правового регулирования церковно-государственных отношений далеко не все ясно. Оценивая сегодняшний статус Русской Православной Церкви в Российской Федерации, необходимо, конечно, помнить, что его неопределенность, разное понимание его двумя сторонами, не является лишь отдаленным следствием большевицкого переворота. Еще до него отношения Православной Российской Церкви и Российской империи были, на фоне других конфессий, наименее ясными. Основные Законы Российской империи отдавали Православию статус господствующей религии, никаких законов или договоров, регулирующих правовое положение Православной Церкви не было просто потому, что она считалась частью государственного организма во главе со светским чиновником – обер-прокурором Святейшего синода. При этом другие вероисповедания Российской империи (западные христиане, мусульмане, иудеи, армяно-григориане и др.) имели свои уставы духовных дел (см. XI том Свода законов Российской империи ). Многолетняя открытая и подспудная полемика об отношениях государства и вероисповеданий в России оборвалась на полуслове все той же февральской революцией, в ходе которой были выработаны несогласованные, если не взаимонеприемлемые, формулы государственно-церковных отношений, а вскоре и революцией октябрьской, попытавшейся уничтожить все без исключения конфессии.

Ныне действующая конституция не только не разрешает старый спор, но и закладывает в этом отношении иллюзорные основания. В ней нет главного - выработанного историей, выношенного представления о природе церковно-государственного устройства, о легитимности власти. Американская формула секуляризма в смысле равноудаленности государства по крайней мере от “исторических” конфессий (или равноприближенности к ним), наверное, хороша и, в сущности, неизбежна для Соединенных Штатов: там она органична, отражая конкретную историю и являясь основой реального общественного и государственного синтеза. В Европе, включая Россию, положение другое. В таких разных странах, как Германия, Греция и некоторые другие, статус церквей в государстве регулируется особым образом в конституциях. В Англии и Шотландии он также особый, хотя и не определяется в основном законе в силу отсутствия последнего. В Италии и ряде других стран особую роль играет конкордат, а во Франции секулярная республика десятилетиями не решалась посягать на наполеоновский конкордат 1804 г., сохранявший силу в Эльзасе.

Конкретная формула отделения церкви от государства в той же Франции (1905 г.), да и сама формула республиканского правления, принятая в 1892 г. церковью, стали результатом определенного развития церковно-государственных отношений, общим для всех граждан политическим вектором национальной истории, а не следствием поверхностного компромисса, достигнутого в узком кругу столичных политиков. В Италии неурегулированность правовых отношений между государством и церковью в 1870-1928 гг. стала причиной для многих неприятностей, лихорадивших страну полвека.

Церковно-государственные отношения – особая составляющая любой реальной конституции государства и не всегда меняются так легко, как конституция формальная. Так, в нынешней конституции Германии содержится отсылка к продолжающим действовать ст. 136-139 и 141 давно отмененной в целом Веймарской конституции – и это именно те статьи, которые касаются церковно-государственных отношений.

У нас формально гарантированный духовный плюрализм (не путать с действительно обеспеченной свободой совести или/и веротерпимостью) не связан с последовательностью отечественной истории, как истории складывания определенной территории, становления государственной власти и образования народа. Церковно-государственная невнятица в длительной перспективе способна, однако, незаметно обернуться “расслаблением” даже русской России и, возможно, хаосом на всем пространстве северной Евразии.

В 2000 г. кое-что изменилось в официальном отношении Русской Православной Церкви к государству. Поместный Собор 2000 г. принял Основы социальной концепции РПЦ, в которых фиксируется такое ее отношение к нынешнему государству, которое не противоречит конституционной формуле:

Церковь в известном смысле пошла на встречу обществу, но проблема церковно-государственных отношений остается нерешенной, поскольку государство не идет навстречу церкви в определении своего правового отношения к ней, согласованного с самой Церковью. На сегодня его основой остается отвлеченная конституционная формула, отказывающая Русской Православной Церкви даже в признании ее уникального исторического вклада в генезис русского государства. Иными словами, если для Церкви проблема самоопределения в отношении общества и государства на сегодняшний день условно решена, то для самого государства проблема его самоопределения в отношении Церкви философски и юридически остается безусловно нерешенной – если только не считать решением неопределенность, грозящую потерей надежды на обретение идентичности.

Можно спорить, насколько неизбежен был распад СССР в 1991 г. Вопрос о том, почему он распался, часто подменяется принципиально иным: кто виноват в том, что он распался в августе-декабре 1991 г. Развал СССР, между тем, был “закодирован” – в компьютерном смысле – в формуле российской государственности, как она складывалась по крайней мере в последние полвека существования империи. “Команда”, вводившая код в действие, поступала дважды: в 1917 и в 1991 гг. Кризисы государственных институтов, причины которых были каждый раз достаточно своеобразными, высвобождали центробежные силы, существовавшие вполне объективно, но до поры сдерживавшиеся вначале устроительной и завоевательной энергией сакральной империи, а затем воплощением универсальной, космополитической идеи коммунизма.

Если уж есть охота рассуждать в терминах вины, то за существование самого “кода” несут свою долю ответственности более и менее далекие наши предки, которые чрезмерно увлеклись расширением державы, включая в нее обширные территории и крупные, сложившиеся народы, заведомо ориентированные вовне – на культурные центры, расположенные за пределами России, и притом – на разные центры. Виноваты, конечно, и “ассимиляторы”, не по разуму бодро превращавшие империю в национальное государство и в итоге лишь усилившие центробежные тенденции (их пример – другим наука!). В конкретных условиях XX века распад объяснялся преимущественно на языке национального самоопределения, но его причины – более общего, культурно-религиозного характера.

Но если дело обстоит так, то оптимизм по поводу того, что худшее позади, несколько преждевременен. Процесс, разрушивший СССР, пока не остановлен в принципе, он лишь сменил имя и ушел вглубь. Не всегда учитывают, что крушение коммунизма – реально “подморозившего” страну, подавлявшего все религии без разбора, не дававшего возможности развиваться церковно-государственным отношениям – высвободило потенциально огромные политически невоспитанные силы.

История новых для России протестантских деноминаций, к примеру – не говоря уж об экзотических сектах – не связана органически с основным руслом истории национального русского государства, при том, разумеется, что представители этих конфессий, да и соответствующие церкви и общины в целом, могут быть патриотами ничуть не меньшими, чем кто бы то ни было.

Дело здесь не в таких субъективных моментах и уж, конечно, не в праве свободно исповедовать свою веру, а в государствообразующей роли духовной истории. Сегодня, когда конфессиональный состав некоторых российских регионов, в том числе на Дальнем Востоке, быстро меняется, а мысль о плодотворности “протестантской этики” для экономического развития превратилась едва ли не в практический лозунг (при том, что как раз практически он вполне наивен, если не комичен), проблема потенциально становится политической. Между тем распад исторического государственного пространства России – опасность для любой конфессии, существующей на ее территории.

Опасности, связанные для России с изменением ее культурно-религиозного типа, более или менее очевидны. Но если мы хотим их избежать или уменьшить их отрицательные последствия, необходимо найти особую “формулу”, проясняющую смысл исторического государственно-культурного синтеза и помимо прочего, четко определяющую статус Православной Церкви и других конфессий в государстве.

Такая формула, предполагающая, возможно, государственно-правовое оформление системы четко обозначенных и взаимоприемлемых двусторонних отношений между государством и организованными конфессиями - своего рода “первый этаж”, на котором должна выстраиваться конструкция федеративных и межэтнических отношений. Можно даже сказать, что права всех конфессий и всех этносов могут быть надежно защищены лишь при стабильном, исторически обоснованном государственно-церковном синтезе. Только такой синтез в длительной перспективе поможет избежать погружения в хаос межрелигиозных и межэтнических конфликтов.

Подходить к такой формуле надо осторожно, с учетом всей совокупности внутри- и внешнеполитических обстоятельств. Россия, скажем, пока еще остается в составе Совета Европы и, возможно, станет членом других европейских и международных организации, что достаточно разумно. Такое союзничество нужно нам, помимо прочего, чтобы избежать как изоляции – исторического кошмара российской внешней политики, так и удушающего провинциализма – кошмара политики внутренней. Но надо отдавать себе отчет и в том, что уже участие в Совете Европы предполагает принятие довольно жестких требований по части гарантий религиозного “плюрализма”. Особого внимания в этой связи заслуживает поэтому опыт тех стран, включая перечисленные выше, у которых отношения с Советом Европы складываются нормально, при сохранении особых отношений между церквями и государством.

Далеко не все в выстраивании церковно-государственных отношений зависит сегодня от государства, в том числе от президентства. Самому русскому Православию предстоит раскрыть свои богатые возможности, исправляя то в своем общественном бытии, что сегодня может выглядеть не частью сущности, а лишь исторически развившейся местной односторонностью вселенской православной культуры. Защитная, спасительная реакция такого рода не раз проявлялась в истории Православия, в том числе, конечно, и русского. Речь идет, помимо прочего, о возрождении в сегодняшнем русском Православии общественного духа христианства. Но государство может и должно помочь в этом отношении: есть вещи, которые оно, как исторически русское православное государство, должно чувствовать и поступать соответственно.

И последнее. Мы не обретем политической идентичности и энергии развития, пока не определимся с идентичностью культурной. Или Россия останется культурным микрокосмом, или перестанет существовать вначале как культурный континуум, а затем и как государственная целостность. Чтобы избежать второго сценария, в государстве должна проявиться созидательная сила русского начала. “Русское начало” (как, в своих культурах, и французское, и испанское и др.) это, конечно, начало жизненное и культурное, то есть творческое и синтетическое, а не агрессивно-“этническое” в сегодняшнем узком смысле слова. Как показывает недавний опыт многих стран, “этнократический” подход в лучшем случае защищает от чего-то (на время и, в сущности, плохо); чаще же мертвящий анализ, становящийся ориентиром практической политики в области национальных отношений, растлевает душу и убивает плоть.

Российский народ сегодня переживает очевидный кризис: его численность сокращается, рождаемость падает, ареал расселения сжимается. Это лишь полбеды: беда, которая может оказаться временной. Но народ обречен как великий, привлекающий, собирающий, а не отталкивающий тех, кто входит в одно с ним сообщество, если его высокая культура перестает быть мировой, если его язык – в самом широком смысле слова – не является больше выразителем и ответственным соавтором этой культуры.

В глубине души это понимали даже большевики, в принципе всегда опиравшиеся в своей все менее экспансионистской и все более охранительной политике лишь на искусственный “интегрирующий субъект” – партию. Они проговаривались, начиная рассуждать то о “новой исторической общности”, то о таком “языке межнационального общения”, который выучил бы даже “негр преклонных годов”...

Конечно, в принципе могут быть небесполезными и некоторые “мероприятия”, направленные на сохранение чистоты языка в узком смысле слова, если только удастся обойтись без идиотских крайностей, что нелегко. Надо лишь ясно понимать, что конкуренция на сужающемся “рынке” мировой культуры – задача совсем иного порядка: куда более сложная, чем даже завоевание прочных позиций на рынке экономическом. Но от решения обеих зависит будущее страны, как великой державы или даже просто как единого государства.

Оборотная сторона этой медали – проведение политики межэтнического согласия, в том числе в СМИ, в деятельности всех без исключения государственных органов, а не только Миннаца, цель которой - реализация идеи: “Россия – единая страна (нация) многих народов”.

Совершенно необходимо не только поддерживать развитие всех российских культур, и не только формировать российскую политическую элиту на полиэтнической основе, но и проводить такую культурную, в том числе языковую, политику, которая позволила бы на первых порах хотя бы самым крупным меньшинствам получать полноценную и доброкачественную информацию на своих языках из федеральных, а не только региональных или зарубежных СМИ. Достаточно сказать, что сегодня этой возможности не имеет даже второй по численности этнос России – татары. Федерализация страны – особая проблема. Она может быть полезной или вредной – как ее проводить – но даже в лучшем случае она не может подменить собой то, ради чего всегда и создавались в Российской империи, а затем и в СССР разные формы территориальной автономии – межэтнического и межконфессионального согласия.

...Можно представить, что путь к обретению Россией твердых основ государственного и правового строя не будет ни легким, ни коротким. И сегодня, вероятно, невозможно предугадать, каким окажется конкретный результат. Какую историческую идентичность обретет Россия, каким будет государственно-конфессиональный синтез и в каких формах будут развиваться межэтнические отношения решать, в конечном счете, всему народу. Но выбор этот не может быть бездумным и не может быть сделан без учета того обстоятельства, что наш народ появился на свет не в марте и не в ноябре 1917, и не в декабре 1991 года, а также того, что попытки утвердить легальные институты, забыв как про требования легитимности и правопреемства, так и про реальную историю страны и ее “телесный состав”, лишь профанируют и обесценивают их легальность. Любая государственная форма, чтобы укорениться, требует своей, но непременно исчерпывающей наличные культурные пласты, политической философии и, конечно, некоторого общественного согласия и политической воли. Симулированная амнезия некоторых, действительное беспамятство и легкомыслие многих – неважная основа для государственного строительства. К счастью, преувеличением было бы сказать, что сегодня нашей государственности грозит немедленный крах. Но нельзя прятать голову в песок и говорить, что лучше ничего в стране не трогать и ничего принципиального не обсуждать. В середине 80-х годов мы уже слышали, что “лучше не ворошить этот муравейник”... Чем это кончилось, сегодня известно всем. Пока не поздно, важнейшие для государства проблемы должны быть не только сформулированы, но и разрешены. Сегодня, когда в стране впервые за последнее десятилетие появляется, возможно, сосредоточенная воля исполнительной и законодательной властей, очень важно, чтобы ее приложение оказалось безошибочно точным.

[21]Исследованию национального вопроса в России я посвятил несколько работ. Оптимизация национально-государственных отношений в условиях национального возрождения в СССР // “Рабочий класс и современный мир”, 1989, № 3 (совместно с A.M. Салминым); Союзный договор (проект) // “Народный депутат”, 1990, № 6 (совместно с A.M. Салминым и Л.Л. Тайванем); Союзный договор и механизм выработки нового национально-политического устройства СССР // “Рабочий класс и современный мир”, 1991, № 1 (совместно с A.M. Салминым); Третий русский национализм // “Знамя”, 1993, № 1; Послесловие к эпохе этнических революций // “Знамя”, 1993, № 5; Украина: Опыт самообретенья // “Октябрь”, 1993, № 9; Плюрализм тоталитарности // “Полис”, 1993, № 6; Балтия: Трагедия сбывшейся мечты // “Октябрь”, 1994, № 2; L'Euroasia del Nord-Milano: ed. San Paolo, 1994.

Б.С. Пушкарев

В НОВЫЙ ВЕК

Ушедший от нас век, атомный и космический, начинался куда более скромно, с пара и электричества. Паровозы пересекли материки, пароходы связали материки в единый мир, электрические трамваи раздвинули пределы городов вширь, а электрические лифты – ввысь. Еще не поднялся первый самолет, автомобиль был еще игрушкой немногих богачей, по телефону еще говорили: “барышня, соедините меня...”. Но мир уже жил ожиданием научно-технического будущего, которое решит все: упразднит болезни и голод, освободит человека от библейского завета “в поте лица добывать хлеб свой” и откроет ему небывалые возможности развития личности. Первая в истории конференция по ограничению вооружений, созванная по инициативе Николая II в Гааге в 1899 г., вызвала надежды, что и войны будут со временем упразднены.

Но 15 лет спустя разразилась бессмысленная, кровопролитная I мировая война. Она перекроила всю политическую карту Европы, привела в России к власти большевиков, возглавивших на 70 лет небывалое мировое военно-политическое противостояние. На смену эпохе империй пришла эпоха идеологий, отвергавших тысячелетние нравственные устои и признававших единственной ценностью власть, опирающуюся на мощь современной техники. В итоге, от боевых действий в войнах XX века погибли более 34 млн. человек, от коммунистических режимов – 107 млн, от нацизма – 20 млн., от прочих убийств в государственных масштабах (включая и Турцию, и Англию) – до 42 млн[*].

[*] Rummel, RJ. Death by Government. New Brunswick & London, 1994.

Как совместить радужные надежды начала века и жестокую действительность его середины? В ноябре 1942 г. Совет НТС, собравшись единственный раз за время войны подпольно в Берлине, принял документ “Схема Национально-трудового строя”. Из Введения к ней стоит дать длинную цитату.

История первой половины XX века есть история величайшего кризиса человечества. Мировые войны и социальные революции, катастрофические потрясения, борьба классов и наций суть лишь внешние формы проявления <...> этого всемирного кризиса.

Главные причины кризиса следует искать не столько в борьбе за рынки и жизненные пространства, не столько в характере экономических и производственных отношений, сколько в тех общественно-политических идеалах, на которых зиждутся известные сейчас социально-политические системы.

Первопричину же кризиса следует видеть в пропасти, образовавшейся между прогрессами культуры материальной и культуры идейно-духовной, иными словами в той дистанции, которая отделяет материальную цивилизацию от культуры в подлинном ее значении.

Начало XX века характеризуется изумительными достижениями и великими открытиями человеческого гения, наряду с небывалым в мировой истории извращением и затемнением нравственного начала в господствующих идеях и мировоззрениях <...> Наряду с блестящими открытиями во всех областях науки, XX век принес с собой пренебрежение к человеческой жизни, к праву, чести, морали, доверию, словом ко всем нравственно общеобязательным ценностям. <...> XX век дал новые, изощренные формы рабства, насилия и зверства в форме заложничества. концлагерей, массового террора, обречения миллионов людей на бесправие и гибель. Победа человеческого гения над силами природы не привела ко всеобщему счастью. <...>

XX век показал, что горе тому обществу и народу, над которым восторжествуют вооруженные всеми средствами современной техники человекоподобные существа. <...> Тогда все достижения цивилизации начинают служить либо изощренному насилию немногочисленного организованного меньшинства над массами, либо взаимоистреблению человеческого рода. Наиболее ярким, наиболее циничным примером такого насилия, организованного в государственных масштабах, явилась власть большевиков над народами России.

За 58 лет, прошедших с тех пор, как были написаны эти слова, мир снова стремительно изменился. Тотальной войной был раздавлен гитлеровский режим, а 40 лет спустя, начал разваливаться и коммунистический, не выдержав военно-технического соревнования. Техника показала, что она есть плод свободного человеческого ума, и в условиях несвободы может развиваться лишь ограниченно. Более того, она показала, что полное “взаимоистребление человеческого рода” – реальная возможность, зависящая от нажатия нескольких кнопок. Причем развал тоталитаризма пошел из той самой России, которую первой захватил коммунистический смерч. И прошел на редкость мирно. Жестокий опыт изменил поведение людей, они отступили от края пропасти. Трудно сказать, стало ли человечество нравственно совершенней, или просто устало от крови, но факт тот, что принципы ограничения власти государства, управления с добровольного согласия управляемых, защиты прав человека – стали признанным условием защиты жизни людей. Принципы эти, в корне своем, конечно же, христианские, хотя и не выражены церковным языком.

Итак, после отступничества, жестокости и безвозвратных потерь, драма XX века подошла к относительно счастливому концу. Но если в начале века человечество с восторгом предсказывало радужное будущее, не подозревая о нависших катастрофах, то сегодня радужное будущее мало кто предсказывает, а тень возможных катастроф тревожит многих.

Какие это катастрофы? Для начала, вынесем за скобки терроризм. Это не новый вопрос, хотя атомная бомба в рюкзаке может придать ему новый масштаб. Остановимся на трех глобальных, системных катастрофах, демографической, экологической и культурной.

Демографической катастрофой грозит необузданный рост населения. В начале XX века на Земле жили 1,5 миллиарда человек, а сегодня – 6 миллиардов, и их число удваивается каждые 40 лет. Тенденция снижения рождаемости налицо, но будет ли она достаточной, чтобы предотвратить появление на Земле 12 миллиардов к 2040 году – весьма проблематично. Если нет, грозит массовый рост смертности в самых бедных регионах, в Африке южнее Сахары и в Южной Азии, где население обещает увеличиться в 2-3 раза, а ресурсов для его прокормления не видно. Появляются новые формы болезней и мора. Гибель людей от этих причин может в десяток раз превысить смертность от тоталитарных режимов XX века. Каким образом переломится взметнувшаяся ввысь кривая народонаселения Земли – самый интригующий вопрос наступившего столетия.

Экологической катастрофой грозит потребление невозобновимых ресурсов на душу населения, при общем росте последнего. Лозунг “устойчивого развития” – то есть развития, при котором потребление природных ресурсов не превышает их воспроизводства, быстро сделался общим местом, но реальные шаги в этом направлении пока скромные: солнечные батареи, ветряки, повышение эффективности отопления, освещения и двигателей, замкнутые циклы в производстве. Любые попытки решительно сократить потребление энергии в богатых странах повышением налогов встречают резкое сопротивление, а бедные страны в обиде, что им не дают приблизиться к уровню богатых. Между тем, представить себе, чтобы в Китае на каждых полутора жителей было по автомобилю, как в Америке – физически невозможно. Помимо массовой (и весьма нехристианской) “этики приобретения и потребления”, тут играют роль и механизмы положительной обратной связи в рыночном хозяйстве (финансовые, рекламные, стимулирующие ненужное потребление) и вопросы государственного суверенитета (кому охота подчиняться международным организациям?).

Культурной катастрофой грозит, прежде всего, информационная перегрузка. Наука занята все большим числом все более мелких вопросов, и объем накопленной информации становится неуправляемым. Как найти существенное среди ненужного шума? Пусть у вас в Интернете миллионы потенциальных собеседников, как знать, у кого из них что-то ценное? И как знать, в чем ценное? Для этого требуется образование-воспитание, направленное на культивирование ценностей, а не на приобретение знаний (которые можно найти в справочнике, если знать, какой из них хороший). А о том, как массовая информация способствует деградации культуры, можно судить хотя бы по тому, каким спросом пользуется исторический бред Фоменко у нас или выдумки об украинских корнях мировой культуры – на Украине.

Что все это значит для России? Доморощенным пессимистам вопреки, наше положение лучше, чем у многих.

Катастрофа перенаселения России явно не грозит. Но из перенаселенных стран на наши пустующие земли потянутся мигранты так же, как едут арабы во Францию, индусы в Англию, мексиканцы и китайцы в США. В XVIII веке Россия умела ассимилировать мигрантов из самых разных стран, но в советское время эта терпимость была утрачена. Пора избавляться от ксенофобии.

Что касается “общества потребления”, то благодаря нашим просторам и ресурсам, у нас есть возможность (а в отношении автомобиля – даже необходимость) приблизиться к уровню “золотого миллиарда”, которой нет у Индии или Китая. Но надо это делать с умом и экологически дисциплинированно. Одна только экономия на топливе, – львиную долю которого мы выбрасываем во вселенную, – позволит накопить средства для создания новых ресурсосберегающих технологий (хорошее занятие для нашего ВПК, вместо того, чтобы торговать оружием). И надо помнить, что все материально-экономические отношения покоятся на духовном начале – на доверии. Предприятиям предстоит заработать себе доверие банков, чтобы получать кредиты, а банкам -доверие вкладчиков. Без этого капитал и дальше будет утекать на Запад.

И самое важное – перестройка образования. Зубрежка фактов и стремление к дипломам должно смениться воспитанием ценностей. В частности, традиционных ценностей российской культуры и гражданской свободы, без которых не будет у нас стержня национального самосознания, христианских ценностей служения, а не потребительства и хапания. В мире, где доля материального потребления будет неуклонно сокращаться, а доля потребления информации расти, только устойчивая ценностная ориентация даст возможность осмысленной жизни.

Научно-техническая цивилизация, в которую мы заброшены -продукт христианских стран. (Ни буддизм, ни ислам, ни прочие религии ее породить не сумели, а порой лишь пассивно ее принимают). Другой нам сегодня не дано, хотя использовать ее можно, как мы увидели в XX веке, и во благо, и во зло. Она не будет инструментом Антихриста, если мы ему ее не отдадим. Пожелаем же сами себе и всей стране перестать, наконец, ретушировать ту скверну, через которую мы в XX веке прошли, отречься от нее безоговорочно, и строить будущее на том нравственном фундаменте, который нам завещали подвижники и мученики России.

“Посев” № 1, 2001

Б.Н. Любимов

ПОСЛЕ И НАКАНУНЕ

Юбилейный 2000 год наводит на размышления, особенно тех, кто по профессии или по призванию относится к “объясняющим господам”, по язвительному выражению Горького. Объяснить неизъяснимое – и правда повод для иронии, а вот попытаться уяснить, что произошло с миром и страной, понять время, в котором ты живешь без отчаяния и восторга, без историософской мути относительно прошлого и шаманских заклинаний применительно к будущему, дело заманчивое, хотя и ответственное. И юбилей оказывается, с одной стороны, резонным, поводом для подобной работы, а с другой стороны, и точкой отсчета и способом оценки происшедшего. Не будем преувеличивать магию цифр: 2000, 1000, 100, 10..., но и преуменьшать не будем. Конечно, по меткому слову Гумилева, “для низкой жизни были числа”, но и он тут же заметил “что все оттенки смысла умное число передает”. Некоторые оттенки смысла попытаемся передать и мы.

Вот мы отметили 2000-летний юбилей Рождества Христова. А какие из отмеченных евангелистами событий земной жизни Иисуса Христа в ближайшее время могли бы справлять свой 2000-летний юбилей? Уже сказаны великие слова “ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко”. Ближайшие десять лет по Рождестве остаются за гранью нашего знания. Лишь евангелист Лука – первый христианский историк – отметив, что Младенец “возрастал и укреплялся духом, исполняясь премудрости, и благодать Божия была на Нем”, фиксирует первую приблизительную дату: “И когда Он был двенадцати лет, пришли они так же по обычаю в Иерусалим на праздник”. Иисус в храме сидит посреди учителей, слушает и спрашивает их. И завершая повествование о пребывании Отрока Иисуса в Иерусалиме, евангелист Лука свидетельствует: “Иисус же преуспевал в премудрости и возрасте и в любви у Бога и человеков.” Итак, на малом пространстве текста дважды появляется слово “премудрость” и “возрастание”(возраст). Иисус учится, слушает и спрашивает, укрепляется духом и пребывает в единстве тех двух заповедей, которые впоследствии Он назовет самыми главными: “в любви у Бога и человеков”.

Что ж, для тех, кто живет не только в категориях христианской культуры, но и опытом христианского культа, ближайшее десятилетие должно пройти под знаком внутреннего празднования двухтысячелетнего юбилея младенчества Иисуса, “младенчества христианства”, под знаком возрастания в духе, премудрости и любви, помня при этом, что тот же старец Симеон, сказавший: “ныне отпущаеши”, произнес и другое: “се, лежит Сей на падение и на восстание многих... и в предмет пререканий... да откроются помышления многих сердец”.

2000-летие Рождества Христова напоминает нам и о столь недавнем и так далеко ушедшем в прошлое праздновании основополагающего события в истории нашего Отечества – тысячелетия принятия христианства. А какая из ближайших дат на хронологической оси должна открыть “помышления многих сердец” наших соотечественников?

“Повесть временных лет” фиксирует под 1015 (6523) годом: “Когда Владимир собрался идти против Ярослава, Ярослав, послав за море, привел варягов, так как боялся отца своего; но Бог не дал дьяволу радости. Когда Владимир разболелся, был у него в это время Борис. Между тем половцы пошли походом на Русь, Владимир послал против них Бориса, а сам сильно разболелся; в этой болезни и умер июля в пятнадцатый день.” И далее идет рассказ об убиении Бориса по приказанию Святополка окаянного. Борис узнает, что его должны погубить. “И, встав, начал он петь: "Господи, за что умножились враги мои!" ... И, окончив шестопсалмие и увидев, что пришли посланные убить его, начал петь псалмы... Затем начал он петь канон. А затем, кончив заутреню, помолился и сказал так, смотря на икону, на образ Владыки: “Господи Иисусе Христе! Как Ты в этом образе явился на землю ради нашего спасения, собственною волею дав пригвоздить руки Свои на кресте и принял страдания за наши грехи, так и меня сподобь принять страдания. Я же не от врагов принимаю это страдание, но от своего же брата, и не вмени ему, Господи, этот грех”.

Здесь на малом пространстве текста собраны чуть ли не все основные темы русской истории. Конфликт отца и сына, варяги и половцы, братоубийство, тем более ошеломляющее, что совершает его человек с именем Святополк. И, наконец, первый образ русской святости – святые благоверные князья страстотерпцы Борис и Глеб, первые канонизованные русские святые с неизвестным доселе образом этой святости: страстотерпчество. В церковном песнопении подчеркивается этот особый подвиг первых святых, то, что они следуют “стопам” “Прободеному на Кресте копнем... Агнцу Божию... убийцам не противлься”.

Историк русской святости Г.Федотов отмечает, что “канонизация Бориса и Глеба ставит перед нами... большую проблему. От нее нельзя отмахнуться ссылкой на иррациональность святости, на недоведомость судеб Церкви или на чудеса, как главное основание почитания” и задается вопросом: “в чем древняя Церковь и весь русский народ видели святость князей, самый смысл их христианского подвига?”.

Проделав анализ житийных памятников, посвященных святым князьям, Г. Федотов приходит к следующим выводам: “Святые Борис и Глеб создали на Руси особый, не вполне литургически выявленный чин "страстотерпцев" - самый парадоксальный чин русских святых... русская Церковь не делала различия между смертью за веру во Христа и смертью в последовании Христу, с особым почитанием относясь ко второму подвигу. Последний парадокс культа страстотерпцев – святые “непротивленцы” по смерти становятся во главе небесных сил, обороняющих землю русскую от врагов... Но этот парадокс, конечно, является выражением основной парадоксии христианства. Крест – символ всех страстотерпцев, из орудия позорной смерти становится знамением победы”... И если соображения современного ученого В. Топорова, считающего, что причисление к лику святых Бориса и Глеба было “одним из первых и во всяком случае наиболее потрясших мысли, чувства и воображение русского человека событий, усвоенных и запомнившихся на целое тысячелетие, чутким сознанием переживаемых и по сей день”, фиксирует восприятие этого явления в прошлом и настоящем, то обнаруженные им три идеи русского самосознания XI-ХII вв., на мой взгляд сохраняют перспективность и продуктивность и в XXI веке. “При первом приближении эти три идеи могут быть сформулированы следующим образом: 1) единство в пространстве и в сфере власти (ср. “Повесть временных лет”, а позже “Слово о полку Игореве” как наиболее показательные тексты, выражающие эту идею); 2) единство во времени и в духе , т.е. идея духовного преемства (ср. “Слово о законе и благодати” и др.); 3) Святость как высший нравственный идеал поведения, жизненной позиции, точнее – особый вид святости, понимаемой как жертвенность, как упование на иной мир, на ценности, которые не от мира сего (ср. тексты о святых страстотерпцах Борисе и Глебе и др.). Каждая из этих трех идей дала богатые и положительные плоды в русской исторической жизни". Надо думать, и еще дадут. Стоит ли напоминать о том, как остро встал вопрос о единстве в пространстве и в сфере власти на рубеже тысячелетий? Но эта острота конфликта в 90-х годах XX века, приводившая и к конфликтам военным, отнюдь не должна заслонять “идею духовного преемства” -по отношению ко всему объему богатства духа русской культуры, от “Киево-Печерского патерика” до Ахматовой, Пастернака и Солженицына. И, наконец, та интенсивность с которой происходит канонизация святых в последнее десятилетие XX века (как будто наверстывая упущенное время 20-60-х годов) и острота споров вокруг этого процесса (достаточно назвать проблему канонизации царской семьи), дают понять, как последние две идеи, казалось бы, отмененные катастрофой 1917 года, загнанные в катакомбы, в подполье, вновь, как и тысячу лет назад, пробуждают духовную активность современников-соотечественников, позволяя снять трагическую антитезу первых веков исторического бытия Руси: “откуда есть пошла руская земля”, выраженную в “Слове о погибели Русской земли”: “О, светло светлая и прекрасно украшенная, земля Русская! Многими красотами прославлена ты: озерами многими славишься, реками и источниками местночтимыми, горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями, разнообразными птицами, бесчисленными городами великими, селениями славными, садами монастырскими, храмами Божьими и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты преисполнена, земля Русская, о правоверная вера христианская! ... И в те дни ... обрушилась беда на христиан...”

Можно было бы сказать, что в этом, почти полностью приведенном уцелевшем фрагменте не дошедшего до нас произведения, сконцентрирован ритм русской истории: полнота цветения, заканчивающаяся бедой. Ведь и спустя 750 лет у нас есть все, перечисленное в начале “Слова о погибели” (разве что “честных бояр” стало поменьше).

Но на эти рифмы и ритмы российской истории можно посмотреть и под иным углом зрения: от трагедии – к ее преодолению, от падения -к национальному подъему, от пожара Москвы – к взятию Парижа. Недаром Ключевский считал способность подниматься после падения отличительным свойством русской истории. И если современник Смуты вправе был написать “Плач о пленении и о конечном разорении московского государства”, то мы-то с вами знаем, что “разорение” было не “конечным”, что вслед за российскими “концами” наступают могучие “начала”, и те из нас, кто доживет до 2012-2013 годов, отметят не только 400-летие Смуты, но и 400-летие основания Дома Романовых, начало нового этапа в истории России.

И все же самая ближайшая дата, подготовка к празднованию которой уже началась – 300-летие основания Петербурга, начало “петербургского” периода русской истории. Как бы ни относиться к Петру и его преобразованиям, к “окну в Европу” и к самой Европе, историческая справедливость требует признать, что это был самый значительный и содержательный период российского бытия во всех сферах жизни. Политика и культура, искусство и наука, литература и театр, музыка, живопись и архитектура, армия и флот, философия и богословие, газеты и журналы – все то, что неотъемлемо связано с повседневной жизнью даже самых строгих аскетов и закоренелых ригористов, так или иначе сложилось и образовалось в единое целое в течение последних трех столетий. И даже то, что обычно вменяется в вину и лично Петру, и всему петербургскому периоду русской истории – принижение роли Церкви, то, что Церковь, начиная с Петра, была в “параличе”, по выражению Достоевского – нуждается в серьезных коррективах. Возрождение старчества, Оптина пустынь, св.Тихон Задонский и Паисий Величковский, Серафим Саровский и Игнатий Брянчанинов, Филарет и Иннокентий Московские, Амвросий Оптинский и Феофан Затворник, Иоанн Кронштадский и Николай Японский – вряд ли свет этого сонма святых меркнет по сравнению с лучами святых предшествующих двух столетий, даже в глазах почитателей московского царства, от Иоанна Грозного до Алексея “Тишайшего”, при котором, как ни говори, и произошел раскол, самая страшная церковная болезнь за всю историю Русской Православной Церкви...

А 200-летие “дней Александровых прекрасного начала” исполнится уже в будущем году. Не будем забывать ни кровь, предшествующую Александровскому воцарению, ни кровь, пролитую на Сенатской площади сразу после его кончины. Но Карамзин и Крылов, Жуковский, Грибоедов и Пушкин, “адмиралтейская игла” и открытие Малого театра, Бородино и Париж - вехи русской истории и русской культуры, ее вершины, сопоставимые по своему масштабу, культурным и политическим последствиям со всем самым значительным, что происходило в то время в мире, а иногда и являющееся эталоном, меркой. “Есть ценностей незыблемая скала”... для русской культуры это пушкинский период, наш Золотой Век. Все так. И все же образ Золотого Века применительно к этой эпохе справедлив прежде всего по отношению к литературе, к поэзии по преимуществу. Если же рассматривать культуру в целом, то Золотым Веком стоит считать то короткое десятилетие между русско-японской войной и “Августом 14”, то есть как раз то время, которое сейчас часто именуют Серебряным Веком. Но сначала – на несколько лет назад, в “год девятьсотый”.

писал Андрей Белый в поэме “Первое свидание”, воссоздавшей молодое, мажорное восприятие рубежа веков его поколением. Для нас здесь существенно поразительное сочетание отмеченной недавно С. Аверинцевым “эсхатологической паники” рубежа веков, захватившей и Владимира Соловьева, с устремленностью в будущее, свойственной его духовным наследникам и, в частности, Андрею Белому:

Мрачно звучали заключительные абзацы последней статьи Владимира Соловьева “По поводу последних событий”, написанной летом 1900 года перед самой кончиной: “Что современное человечество есть больной старик, и что всемирная история внутренно кончилась – это была любимая мысль моего отца, и когда я, по молодости лет, ее оспаривал, говоря о новых исторических силах, которые могут еще выступить на всемирную сцену, то отец обыкновенно с жаром подхватывал: "а в этом то и дело, говорят тебе: когда умирал древний мир, было кому его сменить, было кому продолжать делать историю: германцы, славяне. А теперь где ты новые народы отыщешь? Те островитяне что ли, которые Кука съели? Так они, должно быть, уже давно от водки и дурной болезни вымерли, как и краснокожие американцы. Или негры нас обновят? Так их хотя от легального рабства можно было освободить, но переменить их тупые головы так же невозможно, как отмыть их черноту". А когда я, с увлечением читавший тогда Лассаля, стал говорить, что человечество может обновиться лучшим экономическим строем, что вместо новых народов могут выступить новые общественные классы, четвертое сословие и т.д., то мой отец возражал с особым движением носа, как бы ощутив какое то крайнее зловоние. Слова его по этому предмету стерлись из моей памяти, но очевидно они соответствовали этому жесту, который вижу как сейчас. Какое яркое подтверждение своему продуманному и проверенному взгляду нашел бы покойный историк теперь, когда вместо воображаемых новых, молодых народов нежданно занял историческую сцену сам дедушка-Кронос в лице ветхого деньми китайца, и конец истории сошелся с ее началом! Историческая драма сыграна, и остался еще один эпилог, который, впрочем, как у Ибсена, может сам растянуться на пять актов. Но содержание их в существе дела заранее известно”. Но это мрачное звучание уравновешивается обнадеживающей интонацией персонажа “Первого свидания”, кстати говоря, родного брата Владимира Соловьева “Михала Сергеича” Соловьева:

А посередине между этими минором и мажором располагается финальный аккорд чеховских “Трех сестер”, вероятно, самого значительного явления культуры 1900 года:

Маша. О, как играет музыка! Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем, навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить.. Надо жить...

Ирина (кладет голову на грудь Ольги). Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить... надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать...

Ольга (обнимает обеих сестер). Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить! О, Боже мой! Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь. О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем... Если бы знать, если бы знать!

И все же, несмотря на надлом русско-японской войны и революции 1905 года, когда Столыпин представил “самый полный, связный стройный план переукладки России, когда-либо высказанный в нашей стране”, “русская жизнь выздоравливала – непоправимо” (Солженицын). Это выздоровление сказывалось и в быту, в экономике – вспомним, как до самого недавнего времени коммунисты мерили свои достижения, сравнивая их с цифрами 1913 года. Вспомним и “малые” юбилеи культуры 1910-1914 годов: “Жар-птица”, “Петрушка” и “Весна священная” Стравинского, Фокин, Дягилев и Бенуа; Скрябин и Рахманинов; “Бубновый валет” и “Черный квадрат” Малевича; “Кипарисовый ларец” И. Анненского, “поэзия третьего тома” и “Роза и крест” Блока, “Вечер” Ахматовой и “Камень” Мандельштама, Маяковский; “Детство” Горького и “Деревня” Бунина, “Петербург” Андрея Белого; “Братья Карамазовы” и “Гамлет” в Московском Художественном театре; мейерхольдовский “Дон Жуан”, Камерный театр и “Сверчок на печи” в I студии МХТ; “Театр как таковой” Евреинова и “О театре” Мейерхольда; “Символизм” Андрея Белого, “Наследие символизма и акмеизм” Гумилева, “Пощечина общественному вкусу”; “Уединенное” и “Опавшие листья” Розанова, “Философия хозяйства” С. Булгакова, “Столп и Утверждение Истины” о. П. Флоренского. Пожалуй, не будет патриотическим преувеличением считать центром культуры в целом в эти годы именно Россию.

А дальше 85 лет социальных катаклизмов, ставших столь привычными, органичными для российского государства, что отнюдь не такое уж спокойное и безмятежное брежневское время стали именовать “эпохой застоя”. Надо полагать, что словечко это родилось в среде сравнительно молодых партократов, обеспокоенных тем, что в последние годы правления Брежнева, процесс повышения партийных чинов проходил и впрямь замедленно. И однако, при всей фантасмагоричности, ирреальности мира ГУЛАГа, коммунальных квартир, бараков и казарм, при том что 80 лет назад даровитый и искренний поэт Николай Туроверов простился с Россией (Двадцатый год – прощай Россия!), эти 80 лет останутся в истории не только беспримерными по силе разрушения, направленной на то, что составляло самую суть ее истории и культуры (Вл. Соловьев считал ее устоями “монастырь, село и дворец”), но и столь же беспримерной способностью сохранить, сберечь и восстановить “наше наследие”. Читая “Белую гвардию”, “Реквием” и “Доктор Живаго” потрясаешься величием духа авторов в большей степени, нежели масштабам их бесспорных и огромных дарований. Бахтин, Лосев и Лихачев в нечеловеческих условиях оставили след в гуманитарной науке, как, быть может, никто из их современников, живших в куда более комфортабельных и безопасных условиях. Добрых двадцать томов сочинений Солженицына, как и вся его жизнь, вообще не имеет аналогов в истории. Пожалуй, наши соотечественники именно в XX веке в наибольшей степени проявили способность к созиданию во времена “немыслимого быта”, в условиях “жизни бедной на взгляд, но великой под знаком понесенных утрат”.

В отличие от весны 85-го или августа 91-го, сейчас, пожалуй, уже ни у кого нет иллюзий относительно резкого изменения “немыслимого быта” и “бедной жизни” в лучшую сторону. При самом благоприятном исходе на приведение жизни к стабильной и цивилизованной норме, уйдут несколько лет, если не десятилетие. Дай Бог, чтобы когда-нибудь о нашем времени кто-нибудь тоже сказал: “Россия выздоравливала непоправимо”. Но столь же несомненно и то, что воля и способность к выздоровлению Россией еще не утрачена.

“Наше наследие” № 12, 2000. © Б. Н. Любимов

Зубов А.Б.

СОРОК ДНЕЙ ИЛИ СОРОК ЛЕТ?

Безумен человек, строящий дом свой на песке. “И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое” [Мф. 7.27]. Наш дом еще не упал, но он угрожающе наклонился, весь пошел трещинами. Его крыша уже не защищает от непогоды, а печи почти не дают тепла. Уже отпали от него немалые куски стен, обнажив снегу и дождю внутренние комнаты, когда-то уютные, а ныне практически нежилые, запустелые. Понуры большинство обитателей нашего дома, в вечных поисках пропитания, в поисках работы проводят они жизнь. Многие из тех, кто посильней и поталантливей, бегут из него в чужое уютное жилье. Не рождаются в нашем доме дети, не слышен в нем голос жениха и невесты, не почтены заслуги и седины старца. Давно сломаны на дверях его запоры и ослабели руки у защищающих. Кажется, один еще порыв урагана – и рухнет наша Россия.

О страшных итогах послекоммунистической семилетки (1991-1998) написано – не перечесть. Да и к чему писания, если каждый на себе испытал и продолжает испытывать нашу сегодняшнюю жизнь. И все же, в который раз подведем итог: страна развалилась, вооруженные силы и оборонная инфраструктура разрушены и не восполняются, криминализация общества резко усилилась, народ нищает, хозяйство – в упадке, рождаемость падает, смертность растет, талантливые и образованные люди десятками тысяч эмигрируют, золото – кровь экономики – на миллиарды долларов ежегодно вытекает из тела России. И все это в условиях непопулярности правителей, отсутствия стабильности в воспроизводстве власти, подозрения всех и вся в продажности, бесчестности, цинизме.

И самое время теперь задаться очень русскими вопросами: “кто виноват?” и “что делать?”.

* * *

На каждом углу говорят: виноват Ельцин, реформаторы-монетаристы. Они все сделали не так как надо. Люди старшего поколения часто добавляют в эту компанию и Горбачева. Он, Горбачев, разрушил по злому умыслу или по недоумию великую и богатую державу, а реформаторы приватизировали золотые обломки. Они обманули ожидания народа. Народ-то думал, что благодаря какой-нибудь хитроумной экономической модели его за пятьсот дней или около того введут в капиталистический рай, а реформаторы вошли в рай сами, а народ не пустили – не хватит, мол, места на всех, бедна Россия. Когда сокращали армию, закрывали военные заводы и институты, разгоняли КГБ и МВД, прекращали помощь “дружественным странам”, отпихивали дотационные республики СССР, люди думали: вот теперь народные денежки не будут тратиться незнамо где, а потекут в наши карманы. Увы! армии нет, союзники распущены, республики отпихнуты, аппарат тотальной слежки разрушен, продан за рубеж трехлетний стратегический запас оборотных средств бывших советских заводов, все также качает движок нефть, все также роют в горах золото и редкоземельные металлы, добывают из якутской мерзлоты алмазы, рубят бесценные таежные леса, а в кармане пост советского обывателя гуляет ветер среди семенной шелухи. Не надо быть Боклем или Адамом Смитом, чтобы прийти к выводу: страна разворована, а денежки поделили вовсе не поровну.

Сказочные, как по мановению волшебной палочки появившиеся, богатства немногих, еще более подкрепляют этот нехитрый вывод. Люди, распоряжавшиеся в послекоммунистическое семилетие властью, проводившие реформы, отнюдь не походят на жертвенных бессребреников, подвижников идеи. Они богаты и благополучны. И в разоренной стране это благополучие новых демократических властителей вопиет к Небу и обличает само себя.

И все же подождем выносить обвинительный приговор, а себя удобно считать жертвой. Бедный российский обыватель – каждый из нас с вами, читатель – окажись он у рычагов власти или у “трубы”, как он поведет себя? Не превратимся ли и мы очень скоро в таких же циничных взяточников и хищников “с волчьим сердцем”? Может быть, симптомы этой сердечной болезни можно обнаружить не только у новых, но и у “старых русских”? Да и кто эти пресловутые “новые русские”? Разве они – не кость от кости, не плоть от плоти русского народа? Разве пришли они из-за моря или с дальних гор? У каждого почти из нас кто-то из друзей, родственников, соседей превратился вдруг, незаметно в такого “нового русского” национального или местного масштаба. Не говорит ли это, что, по сути, они и мы – одно.

В недавно написанной книге “Россия в обвале”[1] А.И. Солженицын делает несколько важных заметок, характеризующих состояние нашего народа, звучащих особенно набатно в устах русского патриота и, даже, отчасти, восточнославянского этноцентриста:

Сколько ни ездил я по областям России, встречался со множеством людей – никто ни в личных беседах, ни на общественных встречах, где высказывались самые многосотенные жалобы на современную нашу жизнь, – никто, никто, нигде не вспомнил и не заговорил: а каково нашим тем, отмежеванным, брошенным, покинутым?... За чужой щекой зуб не болит. Горько, горько – ... Мы утеряли чувство единого народа (с. 68-69).

Беженцы в своих многочисленных бедствиях встречают не только бесчувствие властей, но – равнодушие или даже неприязнь, враждебность от местного русского населения... “Что приехали? нам самим жрать нечего!”. В Чудове отключили к зиме отопление в беженских бараках. Пишут и о случаях поджога беженских домов. И это – самый грозный признак падения нашего народа. Нет уже у нас единящего народного чувства, нет благожелательства принять наших братьев, помочь им. Судьба отверженных беженцев – грозное предсказание нашей собственной общерусской судьбы (с. 70-71).

И, в результате, горькое разочарование писателя в возможности практической реализации дорогой ему идеи – залога государственного обновления России – местного самоуправления: “О самоуправлении, как его устроить, – почти никогда не заговаривали, это – не в мыслях... "Мы все ждем, кто б нас объединил".” (с. 10) – “Вот тут-то проступает болезненная русская слабость – неспособность к самоорганизации” (с. 68).

Глаз писателя подмечает то, что в какой-то степени замечаем все мы в своей собственной каждодневности: мы равнодушны к чужому горю, эгоистичны в собственном достатке, мы редко объединяем силы для защиты законных наших интересов. От всеприятия, всеоткрытости русского человека и следа не осталось. Мы все – “новые русские”. Только те, кто сидят в “Audi” и ездят отдыхать на Бермуды вполне раскрыли себя, а мы, в силу обстоятельств, мало проявляем свое “волчье сердце”. Нам Бог рогов не дал.

В апреле 1997 года мне пришлось осуществлять широкий социологический опрос, выяснявший бытийные ценности совершеннолетних обитателей России. Оказалось, что циников, уверенных, что надо жить только для себя, используя других людей, как орудия собственного преуспеяния и удовольствия, в сегодняшнем российском обществе 25-30%. Примерно же две трети россиян (а опрос проводился по представительной общенациональной выборке) высказали убеждение, что жить надо для того, чтобы приносить добро и пользу другим (молодежь до 25 лет две эти позиции делит почти поровну)[2]. Казалось бы, наше общество не так безнадежно, как кажется Солженицыну, но, увы, циники задают в сегодняшней России тон, а альтруистов почти что и не слышно. Они не выбирают себе подобных в депутаты и губернаторы, в профсоюзные лидеры и директора предприятий, не создают народные дружины для охраны порядка и группы контроля за деятельностью милиции и бюрократии. Они готовы сесть на рельсы, чтобы получить от власти задолженность по зарплате, но они не умеют и не хотят законным путем взять в руки власть и принять ответственность за судьбу России, да и за судьбы свои и своих детей.

Нравственное большинство русского общества почему-то стало ныне молчаливым большинством. Это – тоже симптом нашей болезненности.

Осмелюсь предположить, что если бы за реформы в 1992-93 годах взялись не Ельцин с Гайдаром, а совершенно иные люди, самые мудрые и честные, и они немного бы преуспели. Так же как нельзя австралийских аборигенов вдруг преобразить в рабочих детройтских автомобильных заводов и в законоответственных граждан штата Мичиган, так же и нельзя нас каким-то ловким приемом сделать гражданами стабильной и процветающей парламентской демократии.

Проницательный очевидец великой русской катастрофы 1917-22 гг. -митрополит Вениамин Федченков приводит такой характерный для 1918 года разговор в третьеклассном вагоне: “Кто Бога видал?!” – торжественно бросил в толпу попутчиков матрос-богохульник. И вдруг какая-то женщина выпалила ему – “Рылом не вышел, ока-я-нный, Бога-то видать”[3]. Грубо – но точно. Боюсь, что для получения билета в приличное общество мы тоже “рылом не вышли”.

“Ка-аак!!!” – предвижу я возмущенный крик читателя. Но то, что я сказал – это не шутка дурного вкуса, не бессердечный эпатаж и не дурацкое фиглярство. Это – боль. И своей болью я хотел бы поделиться, ибо думаю, что боль эта – наша общая.

Нет, не всегда русские люди были столь жестокосердны, столь холодны к чужой беде, столь не способны к самоорганизации жизни и труда, как ныне. Новгородцы артелями осваивали Север, казаки с незапамятных времен создавали поселения на южных и восточных окраинах Руси. Да и в последние десятилетия той, старой России, не действовали ли по всей стране земские учреждения, народные кассы, различные добровольные объединения от религиозных до студенческих и рабочих союзов. Не показывали ли чудеса взаимовыручки старообрядцы, не процветало ли меценатство? Нет, тогдашнее русское общество отнюдь не было безупречным, много было в нем темного, мрачного, нелепого. Но где человек и где народ без дурных свойств и черт характера? В нашем падшем мире таких совершенных людей и народов нет и быть не может. Но если русский народ прошлых столетий был нормален, то есть соответствовал более-менее норме человеческого общежития, то наш нынешний народ глубоко болен. Его пассивность перед ложью, несправедливостью, жестокостью, чужой бедой и собственной неприкаянностью, его невероятная взаимоотчужденность, неспособность к самоорганизации – все это симптомы тяжкой болезни народной души.

Всем известно, что болеют люди, но, увы, болезням подвержены и целые народные организмы – и не только пандемиям, вроде чумы или черной оспы, но и болезням психическим. Как иначе, чем массовым помешательством можно назвать энтузиастическую поддержку Адольфа Гитлера и нацистского движения в Германии, позорного ее двенадцатилетия? Как образованные и сентиментальные немцы могли одобрять и творить планомерное уничтожение миллионов евреев и цыган, порабощение славян, кровавую бойню по всему периметру своих границ ради какого-то маниакально желаемого Lebensraum, без которого нынешней Германии живется совсем не плохо. Как могли недавно уничтожить чуть ли ни каждого четвертого в своем народе камбоджийцы? Откуда вдруг проснувшаяся братоубийственная ненависть среди народов, веками живших бок о бок на берегах Великих озер Африки, ненависть, за считанные месяцы унесшая сотни тысяч жизней в Руанде? Всматриваясь в века человеческой истории мы то тут, то там видим вдруг массовые проявления невероятной жестокости по отношению к себе подобным. И если от цифр историк переходит к конкретике, то у него часто не достает сил работать над документами от тошнотворного ужаса.

“С некоторых... сдирали кожу, а их тела скармливали собакам. У других отрубали руки и ноги и бросали на дорогу, где они попадали под колеса телег и копыта лошадей. Многих заживо погребали. Одних детей убивали на груди матерей, а других разрывали как рыбу. Вспарывали животы беременных женщин, вытаскивали неродившихся детей и бросали им в лицо. Некоторым разрезали животы и сажали туда живых кошек, отрубая жертвам при этом руки, чтобы они не могли их вытащить...”[4] – это из описания очевидцем еврейского погрома, учиненного по повелению Богдана Хмельницкого на Украине в 1648-49 годах.

“А народ, бывший в нем (в городе – А.З.), он вывел и положил их под пилы, под железные молотилки, под железные топоры, и бросил их в обжигательные печи. Так он поступил со всеми городами Аммонитски-ми” – это из Второй Книги Царств [12, 31] о деяниях царя израильского Давида над покоренной им Раввой Аммонитской.

Когда один человек учинит над другим такую невероятную патологическую жестокость, его считают маньяком, отлавливают, как бешеное животное и, как правило, уничтожают или запирают в сумасшедшем доме. А если так ведет себя нация, этнос, религиозное или социальное сообщество?

Но даже если душегуб или лихоимец избежит поимки и возмездия, разве сможет он спокойно есть хлеб свой и ласкать детей своих? Разве “кровавые мальчики” встают в глазах только героев пушкинских трагедий, а Рок и девы-эвмениды властны лишь на подмостках античной сцены? Разве только на библейских страницах вопиет кровь убитого, пролившаяся на землю, и разве лишь в египетском царском поучении XXII века до Р.Х. актуальны слова – “не убивай, сын мой, нехорошо это для тебя” [Merikara, 48]? О, совсем не случайно великий Толстой выбрал эпиграфом к своему лучшему роману слова Божий: “Мне отмщение, Аз воздам” [Рим. 12, 19].

Закон воздаяния – великий и вечный закон. Теист, верующий в личного Бога – Судию мира, считает Его хранителем и вершителем этого закона. Буддист, агностик, стоический мудрец считает закон воздаяния столь же естественным, как закон всемирного тяготения. Пренебрегать этим законом, а тем более отрицать его, и для того и для другого –: верх глупости.

Трагедия Анны Карениной не в том, что от дури она полезла под поезд, вместо того, чтобы спокойно ехать к Вронскому. Трагедия Анны в том, что она сознавала неотвратимость страшного воздаяния за измену мужу, но страсть влекла ее к любовнику, а противостоять страсти не хватало воли.

Да что роман, пусть даже и прекрасный. За несколько дней до расстрела, на прогулке во дворе иркутской тюрьмы, Верховный правитель России адмирал Колчак говорил Анне Тимиревой, оставившей ради него своего мужа и разбившей семью адмирала, подругой жены которого была она с 1915 года: “Я думаю – за что я плачу такой страшной ценой? Я знал борьбу, но не знал счастья победы. Я плачу за Вас ... – ничто не дается даром”.

Проведя после той февральской бессудной расправы 1920 года сорок лет по лагерям, тюрьмам и ссылкам, потеряв единственного ребенка (сына от первого мужа – контр-адмирала Сергея Тимирева), двадцати четырех лет застреленного чекистом в затылок на Бутовском полигоне 28 мая 1938 года, Анна Васильевна подводила и свой итог: “Что ж, платить пришлось страшной ценой, но никогда я не жалела о том, за что пришла эта расплата”[5]. Шекспир и Софокл превращаются в беллетристику перед такими судьбами, такими словами.

Как наивен и глуп разбойник или прелюбодей, если он полагает, что “все обойдется”. Не обходится никогда. Только в нравственном законе, в отличие от некоторых законов физических, момент преступления и момент воздаяния могут быть разделены годами, десятилетиями и даже поколениями. За злодеяния страдают не только сами злодеи, но и их дети, и их внуки. Десять заповедей, провозглашенных Моисею с вершин Синая, начинаются предупреждением: “Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои” [Исх. 20,5-6].

Несправедливости в этом нет никакой. Мы же гордимся своими отцами и своими детьми. Следовательно, считаем их нечуждыми самим себе. Да так оно и есть – они наш род. Ребенок – ни что иное, как семя отца и кровь матери. Все остальное – пища. Он, ребенок – плоть от плоти и кость от кости нашей. Мы передаем ему в наследство наше имущество или наши долги. Мы передаем ему и самих себя, в хорошем и в плохом: наши генетические болезни и наши способности, наши ошибки и наши победы. Мы воспринимаем как естественное, что от сифилитика рождается больное потомство. От убийцы, вора, прелюбодея тоже родятся больные дети. Только язвы их могут и не быть видимы, но от этого они не будут меньше мучить их.

Так же точно, как наследуются последствия дел предков потомками в семье, в роде, наследуются они и в большой семье – в народе, и даже в человечестве в целом. Потому-то и волнуют нас события, происходящие в Руанде или в Камбодже, что интуитивно ощущаем мы свою причастность им. Мы гордимся великими гениями человечества – Эсхилом, Ми-келанджело или Гете, мы наслаждаемся великими творениями их и им подобных, поскольку ощущаем, что и мы человеки, подобные им. Но еще более возрастает наша гордость, когда речь заходит о гениях нам соплеменных. Почему мы празднуем пушкинский юбилей, почему воздвигаем статуи Достоевскому или Гоголю, почему особо чтим память наших русских святых Серафима Саровского или преподобного Сергия? Не потому ли, что их слава, их гений, их подвиг касаются и нас, соплеменников их, родственников их, то есть всех тех, кто вышел из того же племени, рожден от того же народа?

Но неужели доброе от своего народа принимать мы будем и гордиться им не перестанем, а злое, совершенное отцами нашими, не переживем как свое и стыдиться его не будем? Кого обманем мы этим кроме самих себя?

Русский народ совершил в XX столетии ужасающие злодеяния, затмевающие по своим масштабам и жестокости все до того содеянное человечеством. И это нами как-то не сознается, выводы из этого не делаются. А, между тем, прошлые деяния наши идут вслед за нами, и не под бременем ли грехов дедов и отцов наших мы сгибаемся и падаем, и видим издали, как живут иные народы, а у самих себя создать ничего не можем: строим, созидаем, но все разрушается в прах.

Томас Карлейль не случайно начинает повествование о Французской революции с эпохи Людовика Солнца, с середины XVII столетия. Ужасы той революции не объяснимы без анализа духовного и нравственного состояния предшествовавшей, внешне - блестящей эпохи. Так же как психиатр, сталкиваясь со случаем агрессивной патологии, ищет ее причины в прошлой жизни больного, так же и человек, желающий понять причины общественного недуга, вглядывается в десятилетия, предшествующие катастрофе.

О расцвете России в последние предреволюционные десятилетия сказано много. Но если расцвет – откуда тогда черная дыра 1917 года, в которую так безоглядно рухнула великая Империя и населявший ее “народ-богоносец”? В начале XX столетия Россия бесспорно переживала экономический подъем. Оправившись после поражения в войне с Японией, Империя смогла восстановить свое положение в “концерте держав”. С 1906 года в России работали парламентские учреждения, осуществлялись основные гражданские права. Если бы не война... Но как раз тяготы войны и показали, что во внешне расцветающем обществе таится роковая червоточина, не позволяющая плоду созреть.

Когда мы ныне полагаем, что экономические и политические успехи России сами по себе станут залогом ее стабильного развития, мы опять совершаем ту же ошибку. “Под громким вращением общественных колес таится неслышное движение нравственной пружины, от которой зависит все”[6]. Эти слова Ивана Киреевского объясняют причины и великой русской смуты 1917-22 годов, и нынешние наши постоянные неудачи. Русская “нравственная пружина” вся заржавела к началу XX века и потому так легко надломилась она в годы испытаний.

Честные и трезво мыслящие люди видели это вполне явственно: “Влияние Церкви на народные массы все слабело и слабело, авторитет духовенства падал... Вера становилась лишь долгом и традицией, молитва – холодным обрядом по привычке. Огня не было в нас и в окружающих. Пример о. Иоанна Кронштадтского был исключением <...> как-то все у нас "опреснилось", или, по выражению Спасителя, соль в нас потеряла свою силу, мы перестали быть "солью земли и светом мира". Нисколько не удивляло меня ни тогда, ни теперь, что мы никого не увлекали за собою: как мы могли зажигать души, когда не горели сами?... И приходится еще дивиться, как верующие держались в храмах и с нами... хотя вокруг все уже стыло, деревенело”[7]. Этой оценке митрополита Вениамина (Федченкова), в недалеком будущем главы военного духовенства армии генерала Врангеля, можно найти бесконечное число параллелей среди высказываний современников, как духовенства, так и мирян.

И это “одеревенение” церкви проявилось немедленно в обществе после обрушения царской власти, поддерживавшей официоз православия.

“Мне невольно приходит на память один эпизод, весьма характерный для тогдашнего настроения военной среды – писал в "Очерках русской смуты" генерал А.И. Деникин. – Один из полков 4-ой стрелковой дивизии искусно, любовно, с большим старанием построил возле позиций походную церковь. Первые недели революции... Демагог поручик решил, что его рота размещена скверно, а храм – это предрассудок. Поставил самовольно в нем роту, а в алтаре вырыл ровик для... Я не удивляюсь, что в полку нашелся негодяй офицер, что начальство было терроризовано и молчало. Но почему 2-3 тысячи русских православных людей, воспитанных в мистических формах культа, равнодушно отнеслись к такому осквернению и поруганию святыни? Как бы то ни было, в числе моральных элементов, поддерживающих дух русских войск, вера не стала началом, побуждающим их на подвиг или сдерживающим от развития впоследствии звериных инстинктов”[8].

По данным военного духовенства, доля солдат православного вероисповедания, участвовавших в таинствах исповеди и причастия сократилась после февраля 1917 года примерно в десять раз, а после октября 1917 года – еще в десять раз. То есть активно и сознательно верующим в русском обществе оказался к моменту революции один человек из ста.

Есть множество свидетельств широкой распространенности в русском обществе эпохи революции не просто равнодушия, а ненависти к вере и церкви. Эта ненависть не насаждалась большевиками – она была разлита в обществе, и большевики победили и вошли в силу потому, что их воззрения, методы и цели вполне созвучны настроениям большинства русских людей.

До некоторой степени свидетельством этому могут быть результаты выборов во всероссийское Учредительное собрание в ноябре-декабре 1917 г. За православные партии по всей России было подано, по подсчетам Оливера Радкея, 155 тыс. голосов. Еще 54 тыс. голосов было подано за партии старообрядцев и 18 тыс. – за иные христианские политические движения. То есть, в обстоятельствах крайнего не только политического, но и нравственного антагонизма, христианские партии привлекли менее полпроцента российского электората[9].

Уже в январе 1918 г. патриарх Тихон говорит о “жесточайших гонениях, воздвигнутых на Святую Церковь Христову”. “Благодатные таинства, освящающие рождение на свет человека или благословляющие супружеский союз семьи христианской, открыто объявляются ненужными, излишними; святые храмы подвергаются или разрушению через расстрел из орудий смертоносных, или ограблению и кощунственному осквернению, чтимые верующим народом обители святые захватываются безбожными властителями тьмы века сего...”[10]. Ясно, что без поддержки народа только что захватившие власть в России большевики не могли бы чинить по всей стране подобные насилия над верой и Церковью, насилия, вскоре достигшие масштабов поистине апокалиптических.

Не большевики отвратили от Бога русский народ, но сами русские люди, отвергнув веру и Церковь, породили из себя большевизм или, если угодно, призвали большевиков, как когда-то наши предки призвали на княжение варягов. По духу призывающего избирается и призываемый.

Не могу согласиться с мыслью святейшего патриарха Тихона, обвинившего в своем знаменитом “Послании Совету Народных Комиссаров” во всех бедах, постигших Россию, большевиков: “Соблазнив темный и невежественный народ возможностью легкой и безнаказанной наживы, вы отуманили его совесть, заглушили в нем сознание греха; но какими бы названиями ни прикрывались злодеяния - убийство, насилия, грабеж всегда останутся тяжкими и вопиющими к Небу об отмщении грехами и преступлениями.”[11].

Почему после тысячелетия христианской проповеди на Руси, после веков существования православного царства остался наш народ “темным и невежественным”? Не есть ли эта его темнота и невежество страшное обвинение тем, кому Самим Создателем было сказано: “Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам” [Мф. 28, 19-20]? Да и для тех, кто согласился быть и именоваться законом “верховным защитником и хранителем догматов господствующей веры (православной - А.З.)”, “блюстителем правоверия и всякого в Церкви святого благочиния” [Основные Государственные Законы, ст. 64], не является ли для них, Самодержцев Всероссийских, эта темнота и невежество народные в вопросах веры и нравственности тяжким обвинительным приговором? Не клялись ли они в великой Успенской церкви Москвы во время священного обряда коронования, что будут править “к пользе врученных им людей и к славе Бо-жией, яко да и в день суда Его непостыдно воздать Ему слово”?

Не падают ли убийства, насилия и грабежи, совершенные в годы революции “темным и невежественным” русским народом, на головы тех, кто, высоко поставленный Промыслом и освобожденный от гнета повседневных бытовых тягот, ленился класть душу свою за овец? Кто много раньше большевиков так часто давал народу камень вместо хлеба и змею вместо рыбы или не давал вовсе ничего, ни хорошего, ни дурного, всецело поглощенный своими заботами. Не с головы ли гниет рыба, и не таков ли приход – каков поп? “Бездарное, последнее дворянство” – жестокий, но точный приговор Арсения Несмелова.

Боюсь, что неисчислимые страдания, лишения и ужасные смерти множества представителей высших сословий в годы революционного лихолетья – расплата за века их нерадения о долге правителей и пастырей. Большевики не в большей степени виновны в ужасном пароксизме народного организма, чем гной из застарелой, запущенной раны виновен в смерти больного от общего сепсиса. Не большевики за считанные дни своей власти развратили народ, но те, кто так правили им тысячелетие.

“Русь сорвалась, вскипела, "взвихрилась". В ее злой беде много и нашей вины перед ней. Кто это совестью понял, тому уже не найти больше в прошлом ничем не омраченных воспоминаний”... “Скажем потому просто и твердо: хорошо мы жили в старой России, но и грешно” – писал, подводя в германской эмиграции итог жизни, выходец из того самого “высшего класса” России, Федор Степун[12].

Да и сам народ – он отнюдь не только жертва дурного правления. В старой России, как и в любом сообществе, можно было найти и дурные и добрые примеры, и нравственное, и безнравственное. До революции можно было “бывать в Оптиной”, и немало иных светильников добра были разбросаны по Руси, и немало людей ходило в их свете. Наконец, закон совести написан на “плотяных скрижалях сердца”. Сколь бы темен и невежественен ни был человек, он знает в совести своей, что хулить святыню, грабить, убивать, насильничать – это зло. И когда человек встает на путь грабежа, хулы, насилия, убийства, он с необходимостью выжигает в себе совесть, убивает Слово Божие, от рождения в нем пребывающее. Да и не самые дикие, не самые темные и невежественные составили страшный кулак большевицкой революции и красного террора. А “дикие” вели себя подчас и иначе.

Основываясь на личных впечатлениях и на материалах “Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков”, И.А. Бунин писал в 1920 году: “Когда пришла наша великая и "бескровная революция" и вся Россия потонула в повальном грабеже, одни только калмыки остались совершенно непричастны ему. Являются к ним агитаторы с самым настойчивым призывом “грабить награбленное” – калмыки только головами трясут: "Бог этого не велит!" Их объявляют контрреволюционерами, хватают, заточают – они не сдаются. Публикуются свирепейшие декреты – "за распространение среди калмыцкого народа лозунгов, противодействующих проведению в жизнь революционной борьбы, семьи виновных будут истребляться поголовно начиная с семилетнего возраста!" -калмыки не сдаются и тут... Говорят, их погибло только на черноморских берегах не менее 50 тысяч! А ведь надо помнить, что их всего-то было тысяч 250. Тысячами, целыми вагонами доставляли нам в Ростов и богов их - оскверненных, часто на куски разбитых, в похабных надписях Будд.”[13]

Отказывались брать земли баев и земледельцы Средней Азии. Понадобилась под страхом смерти вытребованная большевиками у верховного казн Бухары Шариджона Махдума Садризийо специальная фетва, именем Бога дозволявшая насильственный передел имуществ, чтобы аграрная революция началась в 1930-31 гг. в Маверенахре.

В России все было иначе. Народ не стал умирать за букву нравственного закона, как буддисты-калмыки, и не соблазнился по простоте лживыми объяснениями религиозного авторитета, как мусульмане Бухары. Нет, русский народ отбросил нравственный авторитет и заглушил в себе голос совести ради стяжания чужих имуществ. Напрасно епископ Уфимский Андрей Шаховской в 1918 г. объявил об отлучении от причастия всех “грабителей чужих имений”. Имения продолжали грабить, легко отказавшись от Тела и Крови Христовых, а анафематствовавшего грабителей архиепископа Пермского и Соликамского Андроника Никольского зверски убили в июне 1918 г. Большевики ничего бы не добились, если бы русский народ ответил на их посулы так, как ответили калмыки или бухарцы. Но мы ответили иначе.

За радикальные революционные партии социал-революционеров и социал-демократов вместе с их этническими “филиалами” на выборах в Учредительное собрание было подано более 30 млн голосов из общего числа почти 42 млн (то есть около 3/4), в том числе за большевиков -почти 10 млн.[14] А ведь в программы именно этих партий входил важнейшей частью пункт о насильственной конфискации имений. “Русская деревня, – делает, на основании электоральной статистики, вывод американский ученый, – была охвачена страстным желанием завладеть господской землей, ничего не платя за нее. И сколь бы ни был юридически и нравственно справедлив принцип конституционных демократов, требовавший за отчужденные земли компенсации для бывших владельцев, этот принцип имел следствием только возникновение непреодолимой преграды для работы этой партии в деревне”[15].

И не следует думать, что от безысходного голода и нищеты решилась на грабеж русская деревня. Не безлошадная голь, но деревенские богатеи, “справные” мужики кулаки и середняки страстно жаждали помещичьей землицы даром. “Заводчиками всей смуты и крови всегда были сытые – крепкие мужики, одолеваемые ненасытной жадностью на землю и деньги... – писал очевидец революции в русской деревне И.Д. Соколов-Ми-китов. – В первые дни своеволия первый топор, звякнувший о помещичью дверь, был топор богача”[16]. Пройдет полтора десятка лет и русский мужик во время раскулачивания и коллективизации поймет на своей шкуре верность старинной итальянской поговорки – La farina del diavolo se ne va in crusca (Помол дьявола весь уходит в отруби). Тогда же, в 1917, о неизбежности наказания за преступление не помышляли.

Но преступление редко приходит одно. Подобно евангельским виноградарям, мы сказали “Убьем наследника, и наследство будет наше”, и не только отбирали бесчисленные имения – земли, дома, заводы, деньги, имущества, вплоть до мебели, белья, книг, но, нередко, с надругательствами, убивали и их владельцев. В своих воспоминаниях о Гражданской войне архиепископ Василий (Кривошеин) воспроизводит характерный диалог, свидетелем которого он был: “Конвоир матрос с надписью (на бескозырке – А.З.) "Красный террор" разговаривает с молодым крестьянином, отпиравшим нам сарай. “Это чье имение?” – “Волжиных” – “А что, вы их убили?” – “Нет”, – отвечает крестьянин. “Напрасно – поучает "Красный террор", – их надо всех убивать. И вместе со всеми детьми. А то они вырастут и захотят свое обратно получить. Зачем вы их не убили?”[17]. В какой-то одержимости безумной жестокостью для жертв изобретались фантастические казни, невероятно мучительные и унизительные. Не щадились даже могилы и склепы давно похороненных людей. Кости извлекали из гробниц, над набальзамированными телами глумились самым отвратительным образом. Примеров – бесчисленное множество. Достаточно прочесть книгу С.П. Мельгунова “Красный террор в России”, “Материалы комиссии” Деникина. Все преступления Богдана Хмельницкого на Украине или царя Давида в Равве Аммонитской затмеваются подвалами чрезвычаек и преступлениями, совершенными “освобожденным народом” по всем городам и весям России.

Вот, наугад, фрагмент описания комиссии Рерберга, которая производила свои расследования немедленно после занятия Киева добровольческой армией в августе 1919 г.: “...Весь цементный пол большого гаража (речь идет о губернской киевской Ч.К. – А.З.) был запит уже не бежавшей вследствие жары, а стоявшей на несколько дюймов кровью, смешанной в ужасающую массу с мозгом, черепными костями, клочьями волос и Другими человеческими остатками. Все стены были забрызганы кровью, на них рядом с тысячами дыр от пуль налипли частицы мозга и куски головной кожи. Из середины гаража в соседнее помещение, где был подземный сток, вел желоб в четверть метра ширины и глубины и приблизительно в десять метров длины. Этот желоб был на всем протяжении до верху наполнен кровью... В саду того же дома лежали наспех поверхностно зарытые 127 трупов последней бойни... Тут нам особенно бросилось в глаза, что у всех трупов размозжены черепа, у многих даже совсем расплющены головы... Некоторые были совсем без головы, но головы не отрубались, а... отрывались... Около упомянутой могилы мы натолкнулись в углу сада на другую более старую могилу, в которой было приблизительно 80 трупов. Здесь мы обнаружили на телах разнообразнейшие повреждения и изуродования... Тут лежали трупы с распоротыми животами, у других не было членов, некоторые были вообще совершенно изрублены. У некоторых были выколоты глаза и в то же время их головы, лица, шеи и туловища были покрыты колотыми ранами. Мы нашли труп с вбитым в грудь клином. У нескольких не было языков. В одном углу могилы мы нашли некоторое количество только рук и ног. В стороне от могилы у забора сада мы нашли несколько трупов, на которых не было следов насильственной смерти. Когда через несколько дней их вскрыли врачи, то оказалось, что их рты, дыхательные и глотательные пути были заполнены землей. Следовательно, несчастные были погребены заживо и, стараясь дышать, глотали землю. В этой могиле лежали люди разных возрастов и полов. Тут были старики, мужчины, женщины и дети. Одна женщина была связана веревкой со своей дочкой, девочкой лет восьми...”[18].

“Бывало, раньше совесть во мне заговорит, да теперь прошло – научил товарищ стакан крови человеческой выпить: выпил – сердце каменным стало”, – делился опытом палач харьковской чрезвычайки Иванович[19].

Стоит ли после этого удивляться, что когда, например, части Кавказской Добровольческой армии генерала Врангеля в июне 1919 г. вошли в Царицын, командующий столкнулся с огромными трудностями в организации гражданского управления освобожденным краем, так как “за продолжительное владычество красных была уничтожена подавляющая часть местных интеллигентных сил... все мало-мальски состоятельное или интеллигентное население было истреблено.”[20]

Сейчас выходят новые книги, описывающие злодеяния в тех губерниях, куда не дошли во время гражданской войны белые войска. И все те же моря крови, жестокости невероятные, надругательства над честью и совестью[21].

“Мы не ведем войны против отдельных лиц – писал, объясняя своим содельникам принципы чекистской работы, Лацис. - Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора”[22].

“Смертные приговоры выносились и приводились в исполнение не в порядке наказания за преступление, а в порядке ликвидации чужеродного и потому непригодного для социалистического строительства материала. Помещики, буржуи, священники, кулаки, белые офицеры также просто выводились в расход, как в рационально поставленных хозяйствах выводится в расход одна порода скота ради введения другой”[23].

А в довершение к красному был еще и белый террор. И если командующие освободительными армиями старались действовать в рамках российского законодательства, то многие из союзных белых атаманов и на Северо-западе, и на Юге, и, особенно в Сибири и на Дальнем Востоке вели себя немногим лучше красных, разве что не с таким размахом и планомерностью и без крайних жестокостей к своим жертвам. Увы, грабежами и мародерством отличались не только казаки, но и некоторые белые генералы. Печальную славу приобрел, например, генерал Май-Маевский, отдавший освобожденный им Харьков “на поток и разграбление”.

“Каждый день – картины хищений, грабежей, насилий по всей территории вооруженных сил. – пишет 29 апреля 1919 года генерал Деникин жене. – Русский народ снизу доверху пал так низко, что не знаю, когда ему удастся подняться из грязи. Помощи в этом деле ниоткуда не вижу. В бессильной злобе обещал каторгу и повешенье. Но не могу же я сам, один ловить и вешать мародеров фронта и тыла”[24]. Полковой священник, бегущий с увещеваниями за обезумевшим солдатом-грабителем – частый образ воспоминаний участников белого движения.

А бывало и пострашнее: “На следующий день после занятия города (Ставрополя, освобожденного добровольцами 2 ноября 1918 года – А.З.) имел место возмутительный случай, - вспоминает генерал барон Врангель, – В один из лазаретов, где лежало несколько сот раненых и больных красноармейцев, ворвались несколько черкесов и, несмотря на протесты и мольбу врачей и сестер, вырезали до 70 человек, прежде, нежели предупрежденный об этом, я выслал своего ординарца с конвойными казаками для задержания негодяев. В числе последних... находился один офицер...”[25]

К тому же Великая русская смута дала немало и просто вольных разбойников, как идейных, вроде Нестора Махно, так и вовсе безыдейных. И всюду братская кровушка лилась рекой и головы падали несчитанно.

А за гражданской войной начался “великий террор” молодого советского государства против крестьян и рабочих, против религиозных сообществ и беспартийных специалистов. Немного позже коса террора пошла по самим террористам, недавним идеологам и исполнителям массовых зверств. Ужасы ГУЛАГа и “больших домов” НКВД теперь известны каждому. Свершителями этих ужасов и зверств, как и бесчисленных преступлений гражданской войны были далеко не одни Ленины, Сталины, Дзержинские, Берии, коммунисты или евреи, или латыши – большинство убийц и насильников, следователей и вохра, палачей-садистов, стукачей и доносчиков были простыми русскими людьми. Да и те же Ленины и Сталины, коммунисты, латыши и евреи – разве не часть они нашего российского народа, разве не одна у нас судьба, не один путь? И если Исаак Левитан – великий русский художник, а Борис Пастернак – бесподобный русский поэт – то неужели отсечем мы от себя богоборца Емельяна Ярославского (Минея Губельмана), цареубийцу Якова Юровского или того же Лациса? И слава, и позор у нас навек общие.

Но и к иным нациям относились мы так же свирепо и бесчеловечно, как к своей, российской. Когда в 1944-45 годах русские войска вошли в Германию, Венгрию, Польшу, мы вели себя не как освободители от нацизма плененных им народов, а как дикая орда грабителей и насильников. Трудно говорить это, больно безмерно. Но это надо сказать. Вот несколько фрагментов из воспоминаний участника боев за Берлин, тогда молодого гвардии лейтенанта, а ныне одного из замечательных русских мыслителей Григория Померанца:

Мы въезжаем в город Форст. Я иду выбирать квартиру. Захожу – старушка лежит в постели. “Вы больны?” “Да, – говорит, – ваши солдаты, семь человек, изнасиловали меня и потом засунули бутылку донышком вверх, теперь мне больно ходить”... Ей было лет 60. Другая остановка на ночлег, теперь в предместье Берлина Лихтенраде на вилле Рут Хозяйка Рут Богерц. вдова коммерсанта, была мрачной и подавленной; ее прекрасные темные глаза метали молнии. Прошлую ночь ей пришлось провести с комендантом штаба дивизии, представившим, в качестве ордера, пистолет. Я говорю по-немецки, и мне досталось выслушать все, что она о нас думает: “В Берлине остались те, кто не верил гитлеровской пропаганде. – и вот, что они получили!” На первом этаже виллы стояли двухметровые напольные часы. Других в доме не осталось. “Мы издадим закон, чтобы меньших часов не производили. – говорила фрау Рут, – потому что все остальные ваши разграбили”... Обычно пистолет действовал, как в Москве ордер на арест. Женщины испуганно покорялись. А потом одна из них повесилась. Наверное, не одна, но я знаю об одной. В это время победитель, получив свое, играл во дворе с ее мальчиком. Он просто не понимал, что это для нее значило... Сталин направил тогда нечто вроде личного письма в два адреса: всем офицерам и всем коммунистам. “Наше жестокое обращение, – писал он, – толкает немцев продолжать борьбу. Обращаться с побежденными следует гуманно и насилия прекратить”. К моему глубочайшему удивлению на письмо – самого Сталина! – все начхали. И офицеры, и коммунисты. Идея, овладевшая массами, становится материальной силой. Это Маркс совершенно правильно сказал. В конце войны массами овладела идея, что немки от 15 до 60 лет – законная добыча победителя. И никакой Сталин не мог остановить армию. Если бы русский народ так захотел гражданских прав![26]

Молодая русская аристократка, княжна Мария Васильчикова, жившая в эмиграции в Германии и участвовавшая в антигитлеровском заговоре 1944 г., писала 31 марта 1945 г. в своем дневнике, что “волосы встают дыбом от рассказов о том, как советские поступают с женщинами в Силезии (массовое изнасилование, множество бессмысленных убийств и т.п.)”[27].

Никогда ранее, ни в 1814 году во Франции, ни в 1914 году в Восточной Пруссии русский солдат не пятнал себя так тяжко, как в 1945. Уроки “гражданки”, опыт безбожия превратили благородного русского воина в свирепое, алчное и похотливое чудовище, потерявшее не только божеский но и человеческий облик. Чего стоят одни массовые групповые изнасилования, начавшиеся после захвата Зимнего в 1917[28] и откликнувшиеся в покоренной Германии в 1945. Собакам, верно, тошно было бы смотреть на такое, а наши – и глядели и делали.

Ни союзники на Западе, ни даже немцы в оккупированной Европе не действовали так отвратительно, как мы в Германии, а ведь мы пятьдесят лет называли себя освободителями Европы, забывая, что за это освобождение мы взяли неслыханную цену, от грабежей и насилий 1945 года, и до отторжения многих областей Польши, Германии, Чехословакии, Румынии, Финляндии и навязывания самим восточноевропейским народам на долгие десятилетия тоталитарного оккупационного режима, безбожия и классовой ненависти. Своим отношением к поверженному врагу мы опозорили нашу великую победу и еще более отягчили совесть народа.

***

А теперь подведем итог. В ушедшем столетии мы как народ, российский народ, совершили тягчайшие преступления. Впервые в истории человечества осмелились мы восстать на Бога и семь десятилетий вести войну против Святыни - не против церкви, не против какой-либо религии, а именно против Самого Творца мирозданья, против самой идеи Божественного. Ни один народ, ни одна страна никогда не решались до нас на такое.

Лишь французы во время их Великой революции попытались было отвергнуть Бога – но, ужаснувшись, сам Робеспьер провозгласил в Конвенте 20 прериаля II года, или, по старому, 8 июня 1794, культ Высшего Существа – Etre Supreme, подтвердил веру в бессмертие души и сжег чучело атеизма в Тюильрийском саду[29]. Прошло еще шесть лет, и 5 июня 1800 г. консул Бонапарт обратится к миланскому духовенству со словами: “Никакое общество не может существовать без морали, а настоящая мораль немыслима вне религии. Следовательно, прочную и постоянную опору государству дает только религия. Общество, лишенное веры, похоже на корабль, лишенный компаса... Наученная своими несчастиями, Франция прозрела; она осознала, что католическая вера подобна якорю, который один только может дать ей устойчивость среди обуревающих ее волн”[30].

Нам Бог, религия, нравственность не нужны были 70 лет, с 1917 по 1988. Мы боролись против Бога с неистовством необычайным, “превозносясь выше всего, именуемого Богом или святынею”. Но как раз к таким как мы обращены евангельские слова “если же кто скажет хулу на Духа Святаго, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем, но подлежит он вечному осуждению” [Мф. 12,31-32; Мк. 3,28]. И страшное осуждение это пало на наши головы.

Мы залили землю нашу братской кровью и осквернили ее на много поколений вперед. Страдания жертв, слезы вдов и сирот, последние стоны истаивающих от голода – они на нас. В России свершились небывалые мерзости и жестокости. А когда у нас достало сил и обстановка была подходящей, мы вынесли нашу злобу и бесчеловечную жестокость за границы России, излив ее на иные народы. Неужели все это возможно забыть? Как гулящей жене из притчи “поесть и обтереть рот свой и сказать:

"я ничего худого не сделала"”. [Прит. 30,20]? Нет – такого не будет, и надеяться нечего. Дети отвечают за грехи отцов. “Кто родится чистым от нечистого? – ни один” [Иов. 14,4]. Великого и страшного закона этого никто не отменял и не отменит никогда.

Причины наших сегодняшних неудач, причины нашей безмерной слабости, причины некачественности нашей демократии и уродливости нашего капитализма не в ошибках Горбачева, Ельцина или Гайдара, не в том, что демократия и капитализм “неорганичны” для русской души или что мы до них “еще не доросли”, нет. Причины нашей бедственности лежат в тех делах, которые мы и отцы наши сотворили в прошедшие десятилетия. И нет такой политической или экономической модели, которая могла бы сделать нынешнюю Россию процветающей и свободной. Нет и не может быть такого гениального политика, который бы ввел нынешний русский народ на равных в мировое сообщество наций. На челе нашем – каинова печать братоубийства и богоубийства. И путь с этой печатью только один – в геенну огненную. Воистину, “оравшие нечестие и сеявшие зло пожинают его” [Иов. 4,8].

И все же, пока жив человек, он не должен отчаиваться. Сколь бы ни были тяжки грехи, сама длящаяся его жизнь есть свидетельство надежды, свидетельство того, что Бог еще видит для грешника возможность исправления. Прошлую вину всегда можно изгладить, если страстно, в полноте сердца пожелать этого. Но для такого изглаживания прошлого обязательно, во-первых, осознание прошлых преступлений именно как преступлений, и, во-вторых, ненависть к этим преступлениям, к себе самому как к их свершителю и жгучий стыд за содеянное. Именно это состояние наименовали греки "метанойя": – изменение ума, а наши предки перевели словом покаяние.

Покаяние – это целая наука, и счастлив тот человек, который с детства привык к ней. Он знает, что уничтожиться зло может только искренней и ясной просьбой о прощении. Злодей, дабы перестать быть злодеем, должен при внутреннем желании к исправлению, ясно и явно просить о прощении того, кому причинил он зло. Как, казалось бы, просто сказать “прости меня”, и как невероятно трудно искренно это сделать. Легче -камни ворочать. Зло защищает себя, и кающемуся всегда надо немалым волевым усилием разрушать эти линии обороны, воздвигнутые из тщеславия, самолюбия, гордости, боязни “потерять лицо”, “осквернить память прошлого”. Но зато какая радость и легкость наполняют сердце, когда “волшебные слова” сказаны с последней прямотой и прощение получено. Силы вливаются в раскаявшегося, в нем рождается явственное чувство свободы, подобное чувству полета во сне. Только плоды раскаяния – не сон, а явь. Покаяние – царский путь победы над всяческим злом и неправдой.

Совсем не случайно Перестройка началась с фильма Тенгиза Абуладзе и с “Архипелага” Александра Солженицына – рассказ об ужасах советских застенков был исполнением обета, данного Богу в раковом корпусе Карлага, а ключевыми в “Покаянии” стали слова старухи о возвратной “дороге к храму”. Ведь покаяние – это не только средство прощения греха, но и единственный путь возвращения человека к поруганному им Творцу его.

Ныне три пятых граждан России считают себя верующими, каждый второй объявляет себя православным христианином, каждый восьмой раз в месяц или чаще приходит в молитвенное собрание единоверцев -в церковь, мечеть, синагогу. Для этой части нашего общества, слова о покаянии понятны и конкретны, когда речь идет о них самих. Да и многие из еще не нашедших своего “пути к храму” знают на опыте, сколь чудесно меняет жизнь глубокое и искреннее раскаяние.

Но войну Богу и правде Его проиграл не каждый из нас по отдельности, но все мы вместе. Эту войну проиграл весь народ русский, в 1917 году восставший не столько против царя, помещиков и капиталистов, сколько против Бога и Его абсолютных законов. Расправа со старой властью, с высшими сословиями, уничтожение всех личных и имущественных прав были частными проявлениями богоборчества. “Если Бога нет, то все можно” – сказанные героем Достоевского слова эти – стали, по сути, главным лозунгом революции.

Конечно не все, далеко не все русские люди сделались богоборцами и законопреступниками. Но значительная часть – стала, а еще большая, проявив преступную теплохладность и трусость, пыталась занять нейтральную позицию или “встать над схваткой”. “Разве мы в те самые дни (лета 1918 года –А.З.) много думали... о междоусобной братской борьбе? Где-то там кто-то дерется, далеко, нас это не задевает, ну и ладно... и по человеческой немощи я, как и очень многие военные, интеллигенты, духовные – укрывался за словом нейтралитет” – искренно каялся через много десятилетий митрополит Вениамин[31]. “В Ростове и Новочеркасске было еще много немобилизовавшихся (в Белую армию – А.З.) офицеров, гулявших по улицам и кутивших по ресторанам... – вспоминал депутат IV Государственной думы и начальник хозяйственной части Добровольческой армии Л.В. Половцов. – В армию пошли случайно попавшие на Юг сербские офицеры, пленные чехи, и беззаветно отдавали свою жизнь во имя общеславянских идеалов; а эти местные офицеры объявили себя нейтральными... Их трусость была жестоко наказана. Все, кто не умел хорошо укрыться, после отхода армии из Ростова, были с величайшими издевательствами убиты. Таких оказалось, по счету большевиков, около трех тысяч”[32].

Лишь горстка граждан 170-миллионной страны волей души, силой слова и острием штыка восстали против всеобщего безумия, богоборчества, беззакония. Маленькими группками, а то и по одиночке со всей Руси пробирались они на Дон к Каледину с одной мыслью – отдать жизнь за Россию. “Если нужно, – ответил на вопрос о вероятной неудаче Белого движения генерал Лавр Корнилов, – мы покажем, как должна умереть Русская Армия”. И – показали.

Почти всегда сдержанный, отстраненно холодный, “с руками, заложенными за спину” Иван Бунин обрел совсем иной, не свойственный ему тон, вспоминая солдат “Белого дела”:

Пусть не всегда были подобны горнему снегу одежды белого ратника. – да святится вовеки его память! Под триумфальными вратами галльской доблести неугасимо пылает жаркое пламя над гробом безвестного солдата. В дикой и ныне мертвой русской степи, где почиет белый ратник, тьма и пустота. Но знает Господь, что творит. Где те врата, где то пламя, что были бы достойны этой могилы? Ибо там гроб Христовой России. И только ей одной поклонюсь я. в день, когда Ангел отвалит камень от гроба ея”[33].

Старец митрополит Вениамин, вернувшись в 1947 году из эмиграции и доживая последние годы на покое в Псково-Печерском монастыре, отбросив обычную для него осторожность, так оценил, обращаясь к “красному читателю”, “Белое дело”, которое знал далеко не понаслышке: “Пусть белые, даже не правы исторически, политически, социально. Но я почти не знаю таких белых, которые бы осуждали себя за участие в этом движении. Наоборот, они всегда считали, что так нужно было, что этого требовал долг перед Родиной, что сюда звало русское сердце, что это было геройским подвигом, о котором отрадно вспомнить. Нашлись же люди, которые и жизнь отдали за "единую, великую, неделимую" - не раскаивался и я... Много было недостатков и даже пороков у нас, но все же движение было патриотическим и геройским. Не случайно оно получило имя “белое”. Пусть мы были и сероваты, и нечисты, но идея движения, особенно в начале, была белая. Христиане мы плохие, христианство – прекрасно”[34].

“Если бы в этот трагический момент нашей истории, не нашлось среди Русского народа людей, готовых восстать против безумия и преступлений советской власти и принести свою кровь и жизнь за разрушаемую Родину – это был бы не народ, а навоз для удобрения безпредельных полей Старого Континента, обреченный на колонизацию пришельцев с Запада и Востока. К счастью мы принадлежим к замученному, но великому Русскому народу” – писал в Париже генерал Антон Деникин[35]. Они, те, кто остались лежать непогребенными в бескрайних южнорусских степях, те, кто были зверски казнены в Крыму в 1920, те, кто унесли горсти родной земли на чужбину в изгнание, – они принадлежат “к замученному, но великому Русскому народу”. Они принадлежат – а мы ?

В схватке, сжигавшей Россию в 1917-22 гг, не могло быть нейтральных. Все акценты, все цели были тогда сформулированы предельно ясно. На одном – безумие богоборчества, “пожар до небес”, позор Брестского мира, стакан человеческой крови и глумление над всеми вековыми установлениями человечества – “Иисуса на крест, а Варраву – под руки и по Тверскому... Богу выщиплю бороду, молюсь ему матерщиной...”[36]. На другом – вера, или, хотя бы почтение к вере и закону отцов; любовь к Отечеству; самопожертвование; пусть и искаженное трагизмом времени и извечным несовершенством падшей человеческой природы, благородство мыслей и чувств.

Да, были революционеры-идеалисты, вроде Кропоткина и Плеханова, но “под серпом и молотом” жить они не смогли. Да, были воры, бандиты и погромщики среди белых, но их, как правило, не прощали. Деникин прогнал из армии генерала Май-Маевского за допущение грабежей в Харькове[37], Шкуро вешал зачинщиков еврейского погрома в Воронеже; барон Врангель – “экспроприаторов” из Горской дивизии в Великокняжеской[38].

Нравственное основание обнажилось в те годы с предельной для нашего несовершенного мира ясностью. И выбор был сделан каждым, свободный выбор. И большинство не пошло по пути Правды, Истины и Жизни, предпочитая или откровенное зло и беззаконие, или “нейтралитет”, как будто между законом и его попранием может быть нейтральная позиция.

Мы ныне стоим в конце того неправедного пути, который избрали деды наши восемь десятилетий назад. И мы будем содельниками их до тех пор, пока не изменим ум, пока не возненавидим “черное дело”, сотворенное отцами. Удивляться нашим постоянным послеперестроечным неудачам нет причины. Они закономерны. И Абсолютный нравственный закон будет бить нас вновь и вновь за дела отцов, пока мы не скажем Богу и тем, кто отдавали жизнь за его Правду: простите нас.

В этом и есть смысл покаяния. Но покаяние народа не во всем подобно покаянию человека. Это не церковное таинство, или, может быть, не только церковное таинство, но и общественно-политический акт. Начавшись в сфере общественного сознания, он должен осуществиться в праве, в образовании, в идеологии, в политике и экономике, иными словами, во всей полноте жизни нашего общественного организма.

Сейчас мы живем в системе советского и послесоветского права, советского и послесоветского образования, советской и послесоветской идеологии, политики и экономики, и из этой привычной системы выходить не желаем. Право – точный инструмент для ориентации в историческом пространстве – ясно указывает нам, что поскольку ни один закон, действовавший до 1917 г. у нас не действует, а все советские законы, если они правомерно не отменены, действуют, мы – наследники разрушителей “старого мира”, а не его защитников. Для того, чтобы расстаться с этим тлетворным наследством и вступить в права владения другим, историческим, необходимо формально-юридическое восстановление правопреемства с той Россией, которую наши деды разрушили “до основания”. Пока этого мы не сделали, мы дети Ленина, а не Лавра Корнилова, и дела Ленина – наши дела. “Дело Ленина в сердце каждом. Верность партии делом докажем”. Помните?

Мы бережем его имя и имена его товарищей в названиях городов и областей, улиц и площадей. Где имена Корнилова и Деникина, Столыпина и Витте, полковника Нежинцева и генерала Духонина, Миллера, Куте-пова, адмирала Колчака? Где доски и памятники на местах массовых казней, на стенах зданий ЧК и НКВД? Декоммунизация в нашем обществе, чуть начавшись в 1991-94 гг, полностью захлебнулась. Успели кое-что переименовать в Москве и Петербурге, вернуть названия нескольким городам, воздвигнуть крест на Бутовском полигоне - и остановились. Санкт-Петербург у нас нынче окружен Ленинградской областью, Екатеринбург – Свердловской. А Вятку, Симбирск, Екатеринодар, Царицын, Гжатск вовсе переименовывать не пожелали.

Более того, президентским указом день 7 ноября объявили праздничным днем “национального примирения”. Это уже просто кощунство над памятью миллионов жертв беззаконного коммунистического режима, над теми героями, которые не пожалели своих жизней в неравном бою, пытаясь спасти честь России. Добро не может примириться со злом, Христос – с Велиаром. Либо белое дело – зло, а красное – добро, либо -наоборот. Нам необходимо определиться, сообразуя свой выбор с нравственным законом, со своей совестью. Иначе день национального примирения станет днем примирения со всем тем, что дал России Октябрьский переворот 1917 года. День 7 ноября мог бы быть днем национальной скорби, днем покаянным, когда бы мы вспоминали ошибки отцов и смиренно умоляли Спасителя о прощении. Примиряться же, как любят говорить сейчас, на нулевом варианте, без покаяния за соделанные беззакония, без горьких слез за моря пролитой нами крови – тлетворно. Наши дети вырастут абсолютными циниками и вконец погубят и себя, и страну, если мы не научим их различать добро и зло в делах человеческих.

А что мы имеем сейчас?

Нравственная история Отечества не написана. Дела предков не выверены по шкале правды. Семьдесят лет мы лгали и учили лжи. И мы так свыклись с ложью, что перестали верить в правду, правда релятивизиро-валась. Своя правда у белых, своя у красных. В чем-то прав Николай II, а в чем-то убивший его Ленин. При таком подходе все хорошие и все плохие. Но как тогда мы сможем оценить настоящее и определить пути в будущее. Если не по компасу правды, то по какому иному прибору мы будем выверять курс корабля? По выгоде, доходу, богатству? Но и они у всех разные. Да и можно ли при такой шкале осуждать нуворишей, вкусно живущих и плюющих при этом и на нищающий народ, и на разваливающуюся страну? Своя рубашка ближе к телу – так что ли?

Более полутора тысяч лет для европейца образцом нравственного прочтения истории являются исторические книги Библии. Единственный положительный герой в них – Бог. Все люди – несовершенны, грешны. Даже такие благоговейно почитаемые патриархи как Авраам или Иаков, такие великие вожди и судьи народа как Моисей и Гедеон, такие славные цари как Давид и Соломон – все они оступались, падали, впадали в тяжкие прегрешения. Об этих грехах древний летописец не боится говорить подробно. Он знает – чужие ошибки и их неизбежные последствия вразумляют и наставляют намного лучше, чем бесконечный панегирик. Более того, из этих ошибок выводятся последовавшие затем беды Израиля, а из преодоления ошибок – успехи и победы. Абсолютным же мерилом правды является Сам Законодатель – Творец бытия.

Древний летописец не устает говорить о каждом царе и правителе, стремился ли он, несмотря на все ошибки и заблуждения, к правде Божьей, или всецело служил греху. Под каждое деяние, каждое правление подведена нравственная оценка. Не все согласятся со всем набором критериев, используемых летописцем, но метод в целом вряд ли вызовет возражения. Ведь и мы оцениваем свои дела и дела других постоянно.

И вот мы опять в 1917 году. Хорошо было делать то, что делали революционеры? Хорошо было конфисковывать имущества, проводить полную национализацию частной собственности, банковских вкладов, земли? Если хорошо, то что тогда возразим мы Гайдару, обесценившему до нуля вклады в 1992 г., или Чубайсу, приватизировавшему народное хозяйство по своему вкусу. Они вели себя, как достойные наследники экспроприаторов 1918 г. А если плохо делали революционеры, то почему мы должны с ними примиряться, а не осуждать их дела и не исправлять их? То же можно сказать и о богоборчестве, об уничтожении духовенства и верующих мирян, о надругательствах над святынями всех религий. Если это хорошо, то продолжим в том же духе, а если плохо, то осудим свершителей таковых святотатств, ничего не скрывая и никого не обеляя. А массовые репрессии, террор, расстрел тысяч заложников, лагеря Соловков и Воркуты, Магадана и Норильска, а депортации народов, а надругательства над честью женщин в застенках НКВД, а пытки и избиения на следствии. И, наконец, наши злодеяния в Польше и Прибалтике в годы революции и вторичной оккупации, в Германии и Венгрии в конце войны. А Германия 1953, Венгрия 1956, Чехословакия 1968? Да всего не перечесть. Но в истории все это должно быть сказано без утайки, без стыдливой скороговорки, с точными фактами, датами, именами. И всему должна быть дана четкая нравственная оценка.

То же самое следует сделать и с историей дореволюционной. Все безнравственные деяния царей и их фаворитов, все неразумные и жестокие повеления должны быть вскрыты, рассказаны. Мы должны также показать те мотивы, которыми руководствовались и правители старой России и ее красные властители. Из мотивов многое становится яснее, чем из свершившихся дел. Но одновременно с написанием этой нравственной истории Отечества мы обязаны свершить суд над недавним прошлым. Над тем прошлым, которое довлеет нам.

Подобно немцам, осудившим свое нацистское прошлое, мы обязаны судить прошлое коммунистическое. Судить по тем законам, которые силой отвергли в 1917 году, чтобы делать то, что вздумается, – по этим законам должны судиться люди и деяния. Их уже нет в живых, этих великих преступников и злодеев, но приговоры им должны быть вынесены по всей форме. И тогда станет ясно, может ли область называться именем Свердлова, а областной город – именем Кирова, могут ли на главной площади России лежать в стеклянном гробу останки Ленина, а рядом выситься бюсты Сталина и Калинина. Тогда слова о заслугах Ленина или Сталина перед Россией, столь любезные сердцу некоторых политиков, будут восприниматься у нас так же – как в Германии воспринимаются сейчас слова о заслугах Гитлера и Геббельса. И так же как немецких детей водят на экскурсии в Дахау и Заксенхаузен, показывать постыдные дела дедов, так же и у нас следует показывать Бутовский полигон и внутреннюю тюрьму Лубянки. И так же, как в Германии борцы с нацизмом стали национальными героями, а нацистские вожди – антигероями, так же следует сделать и нам. Граф Клаус Шенк фон Штауфенберг и Адольф Гитлер нравственно окрашены для современного немца во вполне определенные цвета, и их образы вполне соответствуют нравственному принципу совести. Тот немец, кто назовет Штауфенберга мерзавцем, а Гитлера истинным вождем отечества, встретит не только всеобщее осуждение, но и предстанет пред уголовным судом.

У нас же авторы школьного учебника “История России. XX век” не стесняются поносить армии и политику Деникина и Колчака: “Пьянство, порки, погромы, мародерство стали обычными явлениями в Добровольческой армии. Ненависть к большевикам и всем, кто их поддерживает, заглушала все иные чувства, снимала все моральные запреты... Врываясь на территории "красных" губерний, казачьи части вешали, расстреливали, рубили, насиловали, грабили и пороли местное население. Эти зверства рождали страх и ненависть, желание отомстить пользуясь теми же методами. Волна злобы и ненависти захлестнула страну”. И ни единого слова о застенках сотен ЧК, о массовых убийствах клириков и мирян, офицеров и купцов, учителей и дворян. То есть, если верить учебнику, в ужасах революции первенство принадлежит белым, красные только отвечали на насилие насилием – фантастическая для историка ложь. Белым вменяется в вину и глупость, что они пытались вернуть земли и имущества бывшим владельцам: “правительство юга России потребовало предоставить владельцам захваченных земель треть всего урожая. Некоторые представители деникинской администрации пошли еще дальше, начав водворять изгнанных помещиков на старых пепелищах... На контролируемых ими территориях восстанавливались законы Российской империи, собственность возвращалась прежним владельцам”[39]. Но как же иначе могли поступать честные люди с бандитски попранными законами и награбленными имуществами? Неужели согласиться на беззаконие, оставить похищенное в руках грабителей? Крестьянство в годы революции не пошло за белыми, забыв непреложность восьмой заповеди Божией “не укради”, и вскоре лишилось и своих, и награбленных имений. Разве белые должны были потакать пагубным страстям народа ради своей узкой выгоды? Неужели на так преподанном примере надеемся мы научить наших детей нравственному отношению к закону и чужому имуществу?

А примеров таких немало. До сего дня в степи, где “без крестов и священников” оставили мы лежать белых ратников, как и тогда, когда в 1924 году Бунин произносил свою знаменитую речь, “тьма и пустота”. Не пылает в их память вечный огонь, не отвален еще камень от гроба России...

***

Но крепнет надежда, что вступаем мы все же на путь изменения ума. Так получилось, что злодеяния революции персонифицировались для русского общества в трагедии последнего нашего царя. Чудесно в конце 1970-х годов были обретены останки его, его семьи и погибших с ним верных слуг, чудесно и вдруг возникшее всеобщее внимание к жертвам страшной расправы в подвале Ипатьевского дома. На строгий взгляд историка Государь Николай II правитель далеко не безупречный: и его правление и само его отречение много послужили гибели старой России. Но в трагедии смертного пути царской семьи отразились миллионы подобных трагедий бывших его подданных. В его слабостях – их слабости, в его вере – их вера, в его любви к Отечеству – их любовь, в его гибели – их гибель и изгнание, принятые, часто сознательно, за грехи отцов и дедов, того самого “последнего, бесплодного дворянства”. Но смерть и страдания жертв, если и попущены они Богом, отнюдь не смягчают вину их убийц и мучителей.

Пять лет назад патриарх Алексий II произнес очень значительные слова: “Грех цареубийства, происшедший при равнодушии граждан России, народом нашим не раскаян. Будучи преступлением и Божеского и человеческого закона, этот грех лежит тяжелейшим грузом на душе народа, на его нравственном самосознании... Мы призываем к покаянию весь наш народ, всех чад его, независимо от их политических воззрений и взглядов на историю, независимо от этнического происхождения, религиозной принадлежности, от их отношения к идее монархии и к личности последнего Российского Императора. Отрекаясь от грехов прошлого, мы должны понять: благие цели должны достигаться достойными средствами. Созидая и обновляя жизнь народа, нельзя идти по пути беззакония и безнравственности. Совершая любое дело, даже самое доброе и полезное, нельзя приносить в жертву человеческую жизнь и свободу, чье-либо доброе имя, нравственные нормы и нормы закона”[40].

Прошло пять лет, и российская власть нашла в себе моральные силы совершить величайший акт покаяния и обращения к еще недавно попиравшейся правде. 17 июля 1998 года останки жертв убийства в Ипатьевском доме были с воинскими почестями преданы христианскому погребению в Петропавловском соборе. Во время похорон Президент России, в прошлом сам секретарь обкома и разрушитель Ипатьевского особняка, исповедал над гробами страдальцев и свою личную вину и вину народа: “Долгие годы мы замалчивали это чудовищное преступление, но надо сказать правду, расправа в Екатеринбурге стала одной из самых постыдных страниц нашей истории. Предавая земле останки невинно убиенных, мы хотим искупить грех своих предков. Виновны те, кто совершил это злодеяние, и те, кто его десятилетиями оправдывал. Виновны все мы”[41].

Что можно добавить к этим словам всенародной исповеди, самым, наверное, значительным словам, сказанным Президентом за всю жизнь. “Виновны все мы”. Слово покаяния произнесено. Оно произнесено над покрытым золотым Императорским штандартом гробом последнего русского царя, но сказано конечно же о всех погибших, о всех неправедно убиенных, униженных, разоренных, изгнанных и замученных. Не только в смерти одиннадцати ипатьевских страдальцев, но и во всех смертях и страданиях всей Великой Русской смуты, начавшейся в 1917 и длящейся, может быть и поныне, воистину “виновны все мы”. И мы, как всегда, вольны принять или отвергнуть это слово покаяния, насытить его делами, или забыть среди сует жизни, счесть словом одного дня или девизом эпохи, устрашиться последствий раскаяния или мужественно предать себя суду Бога и истории.

С кем мы отождествим себя, с теми, кто принес в жертву своей алчности и изуверству нравственные нормы и нормы закона или с теми, кто ценой жизни старался уберечь их, защищая Россию от соловецких отстрелов, от рвов Бутова, от Куропат, от Катыни? 17 июля 1998 г. мы вплотную приблизились к тому моменту, когда выбор неизбежен. И с предельной ясностью надо сознавать: будущее России, ее процветание или упадок прямо зависят от нашего выбора в этом, казалось бы.

Люди не властны над прошлым, но имеют власть над своим отношением к нему. Это отношение определяет их судьбу. Выйдя из Египта, израильтяне могли со скорбью и отвращением вспоминать эпоху рабства, а могли и вздыхать по ней, скучая по “египетским котлам”. Израильтяне вздыхали и скучали, и путь в сорок дней до Земли Обетованной стал дорогой в сорок лет, пока кости всех, вышедших из Египта не легли в пустыне.

Мы, оступаясь, падая, с трудом поднимаясь, бредем по пустыне уже восьмой год. Что ожидает нас? Бесконечный, безрадостный путь, пока не вымрут все, на ком до третьего и четвертого рода лежит проклятье за дела дедов и отцов, или скорое избавление от уз прошлого, обретенное в покаянии, во всецелом изменении ума?

Последнее решение о грядущей нашей судьбе принимать нам.

“Независимая газета” 08.12.1999. С. 8. © А.Б. Зубов

О последнем бы стоило подумать особо. К нему стремилось Белое движение, чтобы избежать разлагавшего страну “яда партийности”, этой темой много лет занимался НТС. Сегодня мы, наоборот, жалуемся, что настоящие партии у нас не складываются. Так может быть, это и к лучшему? Может быть, именно этим надо воспользоваться?

“Посев” № 11, 2000. С. 22-25.

А.Б. Зубов

ПОБЕДА, КОТОРУЮ МЫ ПОТЕРЯЛИ

Катастрофа, постигшая Красную Армию летом и осенью 1941 г., была столь наглядна, что замолчать ее, как это было принято делать с неудачами, постигавшими Советский Союз за все семь десятилетий его истории, не было ни малейшей возможности. Поражение требовало объяснений, и объяснения эти стали предлагаться чуть ли не немедленно. До XX съезда КПСС поражение первых месяцев войны объясняла извечным миролюбием советских людей, не думавших, что Гитлер нарушит пакт о не нападении от 23 августа 1939 г. Говорили также о том, что советские войска не были отмобилизованы, так как войны не ждали, а германские дивизии были готовы к наступлению, пройдя опыт боевых действий в Европе.

Объяснения эти, предложенные Сталиным в работе “О Великой Отечественной войне Советского Союза”, и тогда не были вполне убедительны, но спорить с вождем никто не решался. Да и к чему были эти споры в эйфории победы? Позднее, когда культ личности был “разоблачен” Хрущевым, объяснение причин поражения стало иным. В военной катастрофе 1941 г. виноват Сталин и ближайшее его окружение – это они халатно не подготовились к надвигавшейся войне, пренебрегли предупреждениями разведки и Уинстона Черчилля, разрушили, желая “задобрить” Германию, старую линию обороны, не позаботившись о скорейшем строительстве новой. В брежневское время об ошибках прошлого предпочитали говорить поменьше, а новые версии поражений первого года войны отдали на откуп диссидентам.

Появившаяся несколько лет назад книга Виктора Суворова предлагает новую, убедительную версию причин поражения первого года войны: Советский Союз сам готовил агрессивную войну против Германии, но Гитлер опередил Сталина и нанес 22 июня упреждающий удар. Правильно ли указал сроки В. Суворов, в этом можно сомневаться. Но его концепция весьма правдоподобна – все, что мы знаем о Сталине, Молотове, Берии, Ворошилове и иных советских вождях последних предвоенных лет не свидетельствует в пользу добреньких, наивных простачков, свято чтящих букву международных договоров. Нет, и во внутренней жизни и в межгосударственных отношениях советские вожди той эпохи предстают умными, коварными, до предела искушенными политиками, жаждущими одного – умножения собственной власти и в уже покоренной ими России и в еще независимых от них странах. Раздел Польши, убийство десятков тысяч польских офицеров в Катыни, Осташкове, Козельске, захват трех балтийских республик, аннексия Бессарабии и Северной Буковины, попытка, неудачная, впрочем, завоевания Финляндии ни в большей степени свидетельствуют о миролюбии коммунистических вождей, чем ГУЛаг, Гладомор, тотальное уничтожение социально чуждых элементов, да и собственных, ставших неугодными соратников и верных слуг. Сталин безусловно имел агрессивные планы и их полной реализации помешали лишь агрессивные действия другого кровавого маньяка XX века – Адольфа Гитлера.

И все же Виктор Суворов не вполне прав. Русские отступали в 1941 году не потому, что Сталин готовил агрессию, да не успел нанести удар первым. Отступал не Сталин, отступали миллионы солдат Красной армии. Полная деморализация наших войск произошла потому, что планы Сталина были планами народа. Все почти распевали в предвоенные годы “и от тайги до Британских морей Красная армия всех сильней”, все комсомольцы мечтали вместе с Багрицким (точно как позже Жириновский) “дойти до Ганга..., чтобы от Индии до Англии сияла Родина моя”, бредили новыми республиками в составе Союза и учились на ворошиловских стрелков. Но, что самое ужасное, очень многие уже запятнали свои руки насилием, донося, лжесвидетельствуя, конвоируя, ликвидируя и пытая арестованных. А другие развратили свои души, молча соглашаясь на творимые беззакония, а то и получая от них прибыток – место репрессированного, его жилище, часть имущества, успокоение зависти – этого отвратительного национального порока.

Именно этот безнравственно-агрессивный комплекс народной души и вызвал то бессилие воли, которое на войне всегда приводит к поражениям, если кампания из “большой прогулки” превращается в изнурительное противоборство. Народ собирался воевать на территории врага, военачальники наши, не меньше германских бредили блицкригом. А получилось все совсем не так весело. Просчеты советского высшего командования превратили войну из наступательной в оборонительную, и эта, неожиданная для войск и народа оборона, обернулась тотальным отступлением на всем фронте от Паланги до Килии.

А дальше случилось “чудо”, похожее на то, какое однажды уже было в нашей истории. Как и в 1812 году, русские, осознав, как всегда больше сердцем, нежели умом, что теперь на кон поставлен не успех или неудача большой европейской игры, но само существование Отечества, преобразились. Может быть впервые такое осознание защиты родного дома пришло в августе 1941 под Вязьмой, на “дорогах Смоленщины”, чтобы окончательно отлиться в непреодолимую для врага броню у стен Москвы и в окопах Сталинграда. Именно такое, новое для коминтерновца-интернационалиста, но в действительности древнее как мир чувство защиты не на живот, а на смерть родного очага, отчего дома, могил предков, любимой женщины и детей, которых родила она тебе, – все это преобразило души, исполнив их решительности. Именно тогда, в ледяных вьюгах декабря 1941, пробил для нас “час мужества”. В смене газетного эпиграфа с “пролетарии всех стран, соединяйтесь!” на “за нашу советскую Родину!”, в кличе “за Родину, за Сталина!” был явлен новый смысл и характер войны, превращавшейся в Великую Отечественную. Почти угасшее в предвоенные коммунистические десятилетия чувство отчего дома возродилось с необычайной силой и сделало непреодолимым контрнаступление Советской армии, доведшее ее до Берлина и Вены. Уверен, что это великое чувство, а не заградотряды НКВД дало силы нашим воинам. Под бичами побеждать нельзя – это наглядно показали еще греки персам при Платеях.

Большинством наших сограждан Родина продолжала осознаваться “советской”, водительствуемой великим Сталиным, но и Сталин и “советскость” впервые стали атрибутами Отечества, а не Россия – их вотчиной, плацдармом мировой социалистической революции. Впервые после Гражданки русские ощутили себя русскими, и даже сам Иосиф Сталин провозгласил на банкете в честь победы тост за “великий русский народ”. Именно это “припадание к земле” сделало Русь, как когда-то Антея, непобедимым.

Хотелось бы кончить размышление на этой мажорной ноте, но, увы, приходится продолжить разговор. В конце концов войну мы все же проиграли Германии, и поражение это ныне ощутимей, чем когда-либо.

Сознаю всю экстравагантность этого заявления, но давайте разберемся беспристрастно. Полвека утверждали мы, что освободили Европу от фашистской чумы и это точно так. Но, освободив от нацизма, мы навязали той половине Европы, куда ступила нога советского солдата, коммунизм. А разве одна чума краше другой? Разве уничтожение священников, капиталистов и интеллектуалов лучше, чем вырезание евреев и цыган? Прав был Черчилль, когда еще в 1939 году сказал в парламенте, что коммунизм отличается от фашизма не более, чем северный полюс от южного. А о том, какую свободу дали мы Восточной Европе лучше всего свидетельствуют советские танки в германских городах в 1953 г., в Венгрии в 1956, в Чехословакии – в 1968. Да и жестокая война в Латвии до 1950 года, в Литве и Галиции до 1956 говорит о характере “освобождения” с печальной наглядностью.

Но может быть мы освободили хотя бы Россию? Увы – нет. Да, мы избежали гитлеровского рабства, но в полной мере получили ярмо сталинское, а разве оно легче? Разве депортации чеченцев и калмыков, перемещение наших соотечественников из немецких концлагерей в магаданские берлаги, ленинградское дело и дело еврейских врачей краше Освенцимов и Дахау? По мне – они равноценны. Но не так позорно быть завоеванным внешней превосходящей силой, как покориться своему, доморощенному “Тараканищу”. Почему вдохнувшие воздух Европы и обретшие веру в себя и чувство собственного достоинства советские солдаты и генералы не обратили оружия на страшные дивизии Лаврентия Берии, на кремлевского кровавого деспота? Что, страх, глупость, надежда на перерождение волка в агнца – что владело умами воинов, возвращающихся с Эльбы и с берегов Дуная? Почему герой номер один, маршал Жуков безропотно превратился в скромного командующего Одесским округом?

Боюсь, что объяснение этому не только в задавленности советских людей предшествующими десятилетиями коммунистического террора, и не в обычае покорности любой власти. Сталин, сознательно или нет, не знаю, развратил победоносную армию, отдав завоеванные страны на поток и разграбление. Вереницы студебекеров с награбленным добром, а то и целые железнодорожные составы, генеральские фронтовые жены ломавшие ноги, мародерствуя в брошенных домах Будапешта и Данцига, солдаты, не взирая на все “страшные” приказы, насилующие женщин и засовывающие в котомки трофеи, – цена, уплаченная нами за все эти азиатские варварства, была ужасной. Ценой мародерства стала наша свобода. Мародерами были не только отдельные солдаты и офицеры. Само советское государство действовало точно также. Я говорю даже не о демонтированных и перевезенных заводах и музейных собраниях, об официальных и секретных экспроприациях. Государство мародерствовало существенно и масштабно. Западные союзники не взяли ни пяди земли у побежденных, разве что несколько перевалов в Альпах на итало-французской границе. Они сознавали, что побежден нацизм, поработивший германский народ, а не сами немцы, хотя, увы, и действия союзников на практике далеко не всегда были безупречны. Но Советский Союз в результате II мировой войны оказался обладателем четырех новых союзных республик, одной автономной, десятка административных областей и бесчисленных “прирезок” к областям уже существовавшим. И при том этот земельный передел был связан с изгнанием миллионов жителей, уничтожением культурных ценностей, массовыми репрессиями и грабежами. Награбленное, как это всегда и бывает, не принесло нам счастья и благополучия: вывезенные заводы не преобразили экономику, микенское золото так и оставалось полвека кладом потаенным, а ненависть к русским в Галиции и Прибалтике немало способствовала распаду страны в 1990-91 годах и до сего дня отзывается бесправием и загнанностью русскоязычного населения в этих землях. В свое время мы “не постояли за ценой”. Но знали ли мы тогда, в 45-м, как долго и сколь много придется нам платить по векселям?

Не нашлось у нас и своего Штауфенберга, не возникло антикоммунистического движения, никто не подложил бомбы под ноги Сталина, никто даже на полчаса не захватил Лубянки. И этим мы проиграли войну. К нашему стыду тогда, в 1945 году мы положили победу к ногам тирана, как гитлеровские знамена – к ступеням мавзолея и тем обесчестили себя перед миром и перед потомками. Нет, каждый солдат в отдельности виноват в этом не больше, чем каждый из солдат вермахта, ступивших на землю России или Франции, но все мы безмерно виноваты. Виноваты перед теми народами, которым навязали на 45 лет коммунизм, виноваты и перед потомками. Мы мужественно защитили отчизну от нацистов, а вот от Сталина защитить ее не смогли. И наши сегодняшние страдания и унижения во многом уходят корнями в тот наш страх, в то малодушие перед тираном, о котором лучше всех сказал в детских стихах Чуковский. Тигры и слоны тогда у нас были, а вот воробья, воробья то и не нашлось..

“Континент” (Москва), № 84, 1995. С. 71-76. © А.Б. Зубов

С.В. Волков

РУССКОЕ ОСВОБОДИТЕЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ НА ВЕСАХ ИСТОРИИ

До настоящего времени история Русского освободительного движения эпохи И мировой войны остается, пожалуй, самой малоизвестной темой для российского населения, хотя по масштабам и историко-политическому значению его трудно вычеркнуть из истории страны. Вообще все, что связано с историей войны представляет для современной идеологии “зону повышенной опасности”. Для этого есть как субъективные причины (участники событий часто еще активны в политике), так и объективные (современный мир целиком обязан своим положением итогам минувшей войны, и любой пересмотр созданных стереотипов означает посягательство на них).

Вот почему, если послесоветский (а на самом деле все еще советский) человек сейчас привычен к информации о зверствах коммунистического режима, кое-что знает о подлинной истории гражданской войны и русской эмиграции, то информация о том, что в первые недели войны население встречало немецкие войска хлебом-солью и рассматривало их как освободителей воспринимается (если вдруг откуда-нибудь доходит) как откровение или заведомая ложь. Такие книги, как “История власовской армии” И. Хоффмана и “Генерал Власов и русское освободительное движение” Е. Андреевой в России почти не известны никому, кроме специалистов. Советская пропаганда настолько успешно сделала свое дело, что массовое сознание не способно даже задуматься над фактом участия более миллиона советских военнослужащих в войне на стороне германской армии. Ничего подобного в российской истории не было и, казалось бы, одно это обстоятельство должно навести на мысль, что что-то здесь не так, заставить задуматься о мотивах “предательства”.

Советские идеологи никогда не могли придумать ничего лучше, чем сводить эти мотивы к корыстным соображениям. Однако Россия много раз воевала с самыми разными противниками, и никогда почему-то охотников перейти к врагу по этим соображениям не находилось, хотя прежние противники не придавали своим войнам с Россией расистского характера. А, тем не менее, несмотря на все обстоятельства, объективно затруднявшие переход на сторону немцев, сотни тысяч советских людей с оружием в руках боролись против Красной армии. Более того, даже в самом конце войны, когда ее исход ни у кого уже не вызывал сомнения, приток добровольцев в РОА не уменьшился, в т.ч. и за счет перебежчиков с фронта. Остается только сделать нелепый вывод, что процент корыстолюбцев вдруг в середине XX в. каким-то образом сказочно возрос – или догадаться-таки, что дело, может быть, в самом советском режиме.

Апологеты советского режима, затушевывая сущность РОА, акцентируют внимание на том, что ее составляли “изменники” и рассматривают феномен власовской армии в отрыве от других частей освободительного антисоветского движения. Между тем, в политическом плане РОА была явлением того же порядка, что Русский корпус на Балканах, Русская национальная армия генерала Б.А. Хольмстона-Смысловского, формирования генерала А.В.Туркула, Казачий стан, XV Казачий кавалерийский корпус и более мелкие формирования, в значительной мере состоявшие из старых эмигрантов, никогда в Красной армии не служивших, к которым этот термин уж никак не применим. То есть, в те годы существовало широкое антисоветское освободительное движение, и РОА представляла в нем лишь ту часть, которая состояла в основном из бывших советских военнослужащих.

То, что РОА была движением именно советских людей, и придает особую остроту восприятию ее советской пропагандой, которой проще было объяснить борьбу против Советов русской эмиграции, но оказавшейся в сложном положении перед лицом столь очевидно рушащегося “монолитного единства советского народа” и его преданности “родной советской власти”. Как писал ген. Хольмстон-Смысловский: “Для большевиков это было страшное явление, таившее в себе смертельную угрозу. Если бы немцы поняли Власова и если бы политические обстоятельства сложились иначе, РОА одним своим появлением, единственно посредством пропаганды, без всякой борьбы, потрясла бы до самых основ всю сложную систему советского государственного аппарата”.

Это было движение людей, испытавших на себе в течение многих лет все прелести коммунистической власти и настроенных потому особенно непримиримо к советскому режиму. “Свежесть восприятия” во многом способствовала активности антисоветской борьбы. Весьма характерно, что в то время, как в среде эмиграции к концу 30-х годов успели пустить корни примиренческие тенденции (особенно среди евразийцев и младо-россов), с началом войны вылившиеся в так называемое оборончество, то наиболее радикальными сторонниками пораженчества были недавно вырвавшиеся из Совдепии братья Солоневичи. И. Солоневич, как известно, не только резко противостоял оборонческим настроениям и отстаивал необходимость использовать любую возможность для свержения советской власти, но и настаивал на необходимости вести активную вооруженную борьбу против Красной армии, диверсионную деятельность в ее тылу и т.д. (в некотором смысле его можно считать идейным предшественником РОА). Не случайно и после войны участники РОА оставались одной из самых стойких категорий антисоветского фронта.

Очевидно также, что Русское освободительное движение не только не имело никакого отношения к нацизму, но возникло вопреки ему, да иначе и быть не могло, потому что это было русское национальное движение и его цели и сам факт существования находились в вопиющем противоречии с идеологией и практикой гитлеризма. Фактическая история создания РОА убедительно свидетельствует, что ее становление шло в непрерывной борьбе между двумя тенденциями в германском руководстве: партийно-нацистской и военно-государственной. И РОА возникла при поддержке именно той части германского офицерства, которое было противником идеологии и политики национал-социалистической партии, тогда как партийно-идеологическое руководство всячески препятствовало возникновению РОА и тормозило ее создание вплоть до самого конца войны, когда уже надежд на победу фактически не оставалось. Делалось это по той же самой причине, по которой власовское движение было столь опасно для советской системы: появление вместо Совдепии национальной русской силы сразу изменило бы сам характер войны и неминуемо сказалось бы на ее ходе. По этим же причинам нацистское руководство не допустило на советский фронт части Русского корпуса.

Среди поддерживающих власовское движение немецких офицеров было немало выходцев из России, в том числе служивших до революции в Российской императорской армии. Союз этой части немецкого офицерства с русским освободительным движением естествен и служил олицетворением тяги к русско-германскому союзу, идея которого, как известно, была распространена среди правых русских политических кругов до и после I мировой войны и находила отклик и среди части германского истеблишмента (особенно военного), не связанного с гитлеровской партией. Хорошо известно, кстати, что после революции в то время, как политические деятели Германии относились равнодушно к борьбе белых армий с большевиками и предпочитали придерживаться соглашений с ленинским правительством, то целый ряд представителей военного командования и широкие круги офицерства весьма сочувственно относились к антибольшевицким формированиям (состоящим из их недавних противников и даже продолжающих находиться в состоянии войны с Германией), вплоть до того, что иногда вопреки официальной политике помогали им и снабжали оружием. Не случайно поэтому, что именно та часть германского офицерства и генералитета, которая поддерживала РОА и чье понимание государственных интересов Германии, лишенное расистских черт гитлеровского национал-социализма, основывалось на возможности союза с национальной Россией, приняла участие в июльском заговоре 1944 г. против Гитлера (что еще далее отодвинуло возможность создания РОА).

Тем не менее, отношение к Русскому освободительному движению периода II мировой войны и РОА в современном массовом сознании остается крайне негативным. В принципе единственная среда, полностью с ним солидарная, – это русская белая эмиграция и те немногие лица и организации в России, которые стоят на позициях Белого движения. Еще Хольмстон-Смысловский говорил, что Власов был продолжателем Белой идеи в борьбе за национальную Россию. Сразу после войны, правда, среди части старых эмигрантов распространился вирус так называемого советского патриотизма, следствием чего были даже случаи содействия советским оккупационным властям в розыске и выдаче эмигрантов второй волны и особенно военнослужащих РОА. Однако вскоре советским патриотам, вернувшимся в СССР, “воздалось по их вере”, и это позорное явление, обнаружив свою несостоятельность, умерло. И теперь для всех национальных русских изданий и организаций за рубежом бойцы РОА – герои и патриоты. Это тем более естественно, что большинство ныне активной части эмиграции в годы II мировой войны либо сами принимали участие в антикоммунистической борьбе, либо их потомки.

Внутри России, за указанным исключением, до сих пор сохраняется негативное отношение, что совершенно понятно, ибо исходит из сущности современного российского общества и государства как все еще гораздо более советских, чем национально-ориентированных. Для советской же идеологии власовское движение наиболее страшно как пример борьбы уже в советском обществе. Более того, оно остро ставит вопрос о сущности советского режима как антироссийского – и это в то время, когда он, эволюционировав с конца 30-х годов в национал-большевицкий, всегда выдвигал обвинение своим противникам как раз в антипатриотизме. Как ни смехотворно это звучало в устах партии, ради мировой революции уничтожившей российскую государственность (о какой вообще измене можно было после этого говорить!?), но в условиях стопроцентной монополии на информацию коммунисты даже белым ставили в вину сотрудничество с “интервентами”, а тем более – РОА.

И вот наследники пораженцев I мировой войне до сих пор демагогически вопрошают – как же можно было выступать против пусть не нравящегося, но своего правительства во время войны с внешним врагом? Откровенный же ответ на этот вопрос более всего и невыносим для советчиков, ибо он гласит: в 1917 году было свергнуто русское правительство и разрушено российское государство, что было с патриотической точки зрения равно преступно как с помощью внешнего врага, так и без нее. А вот свергнуть антироссийскую власть в виде советчины с той же точки зрения не только можно, но и должно – любыми средствами. Признать эту логику – значит признать, что Совдепия – не Россия, но АнтиРоссия. Признать правомерность власовского движения – значит признать советскую власть антипатриотичной в принципе, в основе своей, а это ей – как нож острый.

Понятно, что нынешняя российская власть, ведущая свою родословную не от исторической российской государственности, а от преступного советского режима, вынуждена отнестись к русскому освободительному движению точно так же, как относился к нему тот режим. Потому под “реабилитацию” всевозможных “жертв политических репрессий” участники Русского освободительного движения не попали. В общем это логично. “Демократизировавшийся” советский режим реабилитирует необоснованно пострадавших “своих” (реабилитация, собственно, и означает, что они пострадали неправильно, и врагами режима на самом деле не были). Но бойцы РОА, как и ранее белых армий, были именно врагами и для режима “чужими”, и о “реабилитации” их продолжающим существовать враждебным режимом говорить неуместно. Просто из этой ситуации явствует, какой именно это режим. Если бы он действительно, как любит представлять, возник в противовес тоталитарной коммунистической диктатуре, то отношение к людям, против нее боровшимся, было бы, понятно, совсем иным.

Столь же стойкой неприязнью к освободительному движению отличается так называемая “патриотическая оппозиция” нынешнему режиму, идеологией которой является национал-большевизм, то есть та же самая идеология, которой руководствовался во время войны сталинский режим, воззвавший к великим предкам, славословивший русский народ и мимикрировавший под старую Россию – тот режим с которым непосредственно и боролось это движение. Для советского патриотизма всякий другой убийственен, ибо он может казаться убедительным только в отсутствие нормального патриотизма. Правда, обстоятельства последних лет заставляют национал-большевицкую оппозицию создавать впечатление, что она объединяет все патриотические силы, и некоторые ее представители иной раз в экспортных статьях, предназначенных для русского зарубежья, отзываются о второй эмиграции вполне благожелательно. Но бесполезно было бы искать в их печатных органах, от “Дня” до “Нашего современника”, апологии РОА. В лучшем случае они “готовы поверить” в искренность намерений власовцев, ни мало не оправдывая их действий. Это все, впрочем, совершенно нормально, потому что люди, считающие “своими” победы советского режима, никогда не смогут искренне примириться с теми, кто этим победам, мягко говоря, препятствовал. Дело даже не обязательно в приверженности коммунистической идеологии, а в принадлежности (во многих случаях не демографической, а духовной) к “поколению советских людей, боровшихся с фашизмом”. Даже И. Шафаревич – самое некрасное, что есть в этой среде, счел нужным выразить свое негативное отношение к власовцам как к “людям, которые стреляли в своих”. Именно здесь проходит грань между, скажем, А. Солженицыным и “патриотическими писателями”, то есть между последовательными антикоммунистами и людьми, при всех оговорках все-таки принимающими “советское” как “свое”. Отношение к РОА служит здесь безошибочным тестом.

Подобно тому, как национальный характер движения не искупает в глазах национал-большевиков борьбы РОА против советского режима, так и борьба власовцев против коммунизма не искупает национального характера РОА в глазах “демократической общественности”. Национальные лозунги, да еще в сочетании с сотрудничеством с национал-социалистской Германией вызывают понятную аллергию у страдающих “антифашистским синдромом”. Так что и с этой стороны участникам Русского освободительного движения не приходится ожидать признания. В неприязни к ним, таким образом, трогательно сходятся политические силы, провозглашающие друг друга злейшими врагами. Но это закономерно, коль скоро победа во II мировой войне есть равно победа и для людей, почитающих онтологическим противником “энтропийный Запад”, и для самого этого Запада.

Из изложенного можно заключить, что не только апологетическая, но и просто объективная оценка Русского освободительного движения станет возможной только с окончательной ликвидацией советчины. Напрасно некоторые полагают, что общественное сознание никогда не примирится с РОА. Психология общества изменчива, и то, что казалось общепризнанным и вечным всего лишь 10-20 лет назад, ныне воспринимается как чепуха, или об этом вообще никто не помнит. Сейчас, особенно молодому поколению, даже трудно себе представить, каковы были настроения, допустим, перед войной. Казалось, что так всегда и было “монолитное единство”. И то, что очень значительное число людей заранее готово было перейти к немцам, выглядит почти невероятным. Но так было.

До войны в составе населения преобладали люди, еще лично помнящие старую Россию. Кроме того, значительная часть антисоветски настроенных людей покинула СССР в ходе войны. Это и привело к тому, что в обществе утвердились нынешние стереотипы. Коренной перелом общественной психологии произошел в 50-60-е годы, когда, во-первых, в активную жизнь вошло первое чисто советское поколение (родившихся в 20-30-х годах), а , во-вторых, произошло привыкание к мысли, что советский режим – навсегда. Однако в будущем ситуация неизбежно изменится по тем же, отчасти демографическим, причинам. Советчина, хотя и продолжает господствовать ныне, но, что очень важно, перестала воспроизводится. Люди, родившиеся в 50-60-е годы, представляют в целом качественно иное поколение. Если из людей более старшего возраста только единицы имели силу и волю сделаться настоящими антикоммунистами, то те, кто заканчивал школу в 70-х – гораздо менее идеологически изуродовано. Недаром среди национал-большевицких идеологов лица моложе 40 встречаются довольно редко. Смена поколений – вообще важнейшая причина идеологических сдвигов в обществе. Относительно более терпимое отношение к Белому движению времен гражданской войны помимо прочего объясняется и тем, что людей, воевавших против него, давно уже нет, а те, кто воевал против РОА – еще живы и часто занимают ведущие позиции в идеологии и культуре.

Не надо воспринимать современное состояние общественного мнения как вечное. Оно в огромной степени зависит от идеологических установок существующей власти. Могли же большевики успешно изображать из себя патриотов, несмотря на свое поведение в годы I мировой войны и самую сущность их доктрины, принципиально интернациональную и антироссийскую? И ничего – сходило! А сама война – когда-то “вторая отечественная” – превратилась в массовом сознании в позорную “империалистическую”, так что подвиги на ней русских воинов были не только забыты, а вообще потеряли право на существование! Это было их общество и они формировали его мнение, как хотели. Когда их последыши окончательно сойдут с политической сцены, изменится и отношение ко II мировой войне, подобно тому, как несколько лет назад стало меняться отношение к первой.

Отношение к Русскому освободительному движению может, таким образом, измениться только со сменой отношения ко всей II мировой войне, к ее смыслу и итогам. До сих пор этому мешает как установившийся в результате нее “новый мировой порядок”, так и сохранившаяся в неприкосновенности советчина в России. Но ни то, ни другое не вечно. Со временем станет возможно более свободное, без оглядок на различные синдромы и психологические комплексы, изучение всех сложных вопросов этой войны. Тогда и будет по достоинству оценено и развернувшееся в те годы Русское освободительное движение.

“Вече”, №55, 1995, с. 17-26; Материалы по истории Русского Освободительного движения. Вып. I. М., 1997, с. 9-16.

© СВ. Волков.

Краснов М.А.

ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ РОССИИ И КОНСТИТУЦИОННАЯ МОНАРХИЯ

Во времена Платона и Аристотеля демократия не вызывала столь же противоречивые оценки, какие она вызывает в новой и новейшей истории – от чуть ли не религиозного поклонения ей до ненависти. Это объясняется довольно просто. В те времена и в тех условиях (средиземноморских государств-полисов) демократия означала прежде всего форму правления, причем правления, не предполагавшего представительных органов (древнегреческая демократия была демократией непосредственной), и не включала в себя, как ныне, комплекс определенных гуманитарных ценностей. Эта форма правления, которая буквально переводится как “власть народа”, находилась в одном понятийном ряду с монархией (“единоличным главенством”) и аристократией (“властью лучших”). Выбор формы правления, согласно взглядам великих греков, подчинялся конкретным условиям, при которых развивалось данное государство. Причем, эти формы были изменчивы и сами по себе не гарантировали свободы и законности. Больше того, как Платон, так и Аристотель видели ограниченность демократической формы правления. Например, Аристотель считал, что демократический строй предпочтителен для народов, живущих жизнью, близкой к природе. Другие же виды правления, как писал П.И. Новгородцев, “кажутся ему более подверженными изменениям, причем самым худшим видом он считает тот, в котором под видом господства народа правит кучка демагогов, в котором нет твердых законов, а есть постоянно меняющиеся предписания, в котором судебные места превращаются в издевательство над правосудием”[1].

Такой трезвый, критический подход к форме правления отнюдь не устарел за прошедшие тысячелетия. Наоборот, сегодня он должен был бы особенно привлечь к себе внимание для того, чтобы поиск оптимального устроения государства не наталкивался на непреодолимые препятствия, которые общество создает само для себя, подчас, не осознавая этого.

В статье “Демократия на распутье” (1923 г.) П.И. Новгородцев ярко описал кризис новой демократии, начало которого можно приблизительно датировать последней четвертью XIX века, и который по сей день нельзя считать разрешенным. При этом Новгородцев выступил сторонником совершенно верного методологического подхода, который должен бы являться для сегодняшней России, впрочем, не только для нее, основным в политической сфере. Вот его слова: “Первые провозвестники демократической идеи соединяли с своей проповедью чисто религиозное воодушевление. Для них демократия была своего рода религией. Следы этого политического фетишизма встречаются иногда и в воззрениях наших дней: за неимением другой веры возлагают все надежды на демократию, как на всемогущую и всеисцеляющую силу, и на нее переносят весь жар сердца, весь пламень энтузиазма...

Современная политическая теория откидывает эти взгляды, как наивные и поверхностные и противопоставляет им целый ряд наблюдений и выводов, снимающих с демократии ореол чудесного, сверхъестественного и вводящих ее в ряд естественных политических явлений, в ряд других политических форм. И прежде всего эта теория указывает на чрезвычайную трудность осуществления демократической идеи и на величайшую легкость ее искажений...

Наивная и незрелая политическая мысль обыкновенно полагает, что стоит только свергнуть старый порядок и провозгласить свободу жизни, всеобщее избирательное право и учредительную власть народа, и демократия осуществится сама собой. Нередко думают, что провозглашение всяких свобод и всеобщего избирательного права имеет само по себе некоторую чудесную силу направлять жизнь на новые пути. На самом деле то, что в таких случаях водворяется в жизни, обычно оказывается не демократией, а, смотря по обороту событий, или олигархией, или анархией, причем в случае наступления анархии ближайшим этапом политического развития бывают самые суровые формы демагогического деспотизма[2].

Не правда ли, звучит очень современно. Что же, говоря словами Новгородцева, “водворилось” в нашей российской действительности после долголетнего тоталитарного режима? Вряд ли со всей определенностью и в полной мере можно говорить об установлении олигархии или анархии, хотя многие черты той и другой явственно проступают. Скорее, сегодня мы имеем, так сказать, “холодную демократию”. Под нею я понимаю формальное установление ряда демократических институтов и принципов (вроде политической свободы, разделения властей, идейного многообразия, презумпции невиновности и проч. и проч.), не наполненных, однако, действительно демократическим содержанием. В чем же оно? И тут не могу не обратиться вновь к П.И. Новгородцеву: “Мысль о том, что с разрушением старых устоев тотчас же водворяется истинная свобода, принадлежит анархической, а не демократической теории. Отсюда она проникла в различного рода народнические учения. В противоположность анархическому взгляду современные исследователи демократии[3] единодушно признают, что как более поздняя и сложная форма политического развития, она требует и большей зрелости народа. По существу своему, как мы сказали, демократия есть самоуправление народа, но для того, чтобы это самоуправление не было пустой фикцией, надо, чтобы народ выработал свои формы организации. Это должен быть народ, созревший для управления самим собою, сознающий свои права и уважающий чужие, понимающий свои обязанности и способный к самоограничению (выделено нами. – М.К.). Такая высота политического сознания никогда не дается сразу, она приобретается долгим и суровым опытом жизни. И чем сложнее и выше задачи, которые ставятся пред государством, тем более требуется для этого политическая зрелость народа, содействие лучших сторон человеческой природы и напряжение всех нравственных сил.

Но эти же условия осуществления демократии вытекают и из другого ее определения как системы свободы, как политического релятивизма[4]. Если демократия открывает широкий простор свободной игре сил, проявляющихся в обществе, то необходимо, чтобы эти силы подчиняли себя некоторому высшему обязывающему их началу. Свобода, отрицающая начала общей связи и солидарности всех членов общества, приходит к самоуничтожению и к разрушению основ государственной жизни.

Наконец, те же требования известной высоты нравственного сознания народа вытекают и из свойственного демократии стремления к равенству. Подобно страсти к свободе, и страсть к равенству, если она приобретает характер слепого стихийного движения, превращается в “фурию, разрушения”. Только подчиняя себя высшим началам, и равенство, и свобода становятся созидательными и плодотворными основами общего развития[5].

Как видим, главнейшее условие, скорее, даже имманентная черта демократии – зрелость народа (демоса). Но способен ли вообще Резкой бы то ни было народ стать достаточно зрелым для сознания своих прав, и уважения чужих, понимания своих обязанностей и необходимости самоограничения – вот в чем вопрос. Разумеется, степень зрелости различна в разные периоды истории и в разных государствах. Но достигает ли она той величины, которая удовлетворяет всем требованиям демократии? Недаром Ж.-Ж. Руссо говорил: “Если брать понятие демократии во всей строгости его значения, то истинной демократии никогда не было и не будет”[6]. Примеров “народной незрелости” даже в государствах с казалось бы устоявшейся демократией можно привести очень много.

Сошлюсь лишь на пример, приведенный в свое время русским либеральным юристом С.А. Котляревским, который описал, как в Швейцарии второй половины XIX века (уже в то время представлявшей классическую демократию) всенародным голосованием были отвергнуты право на труд, введение бесплатной медицинской помощи и некоторые другие прогрессивные законопроекты, поскольку швейцарские граждане испытывали недоверие к социальным новшествам и не были расположены к крупным государственным тратам[7].

Однако ведет ли тезис о недостижимости совершенства народа к выводу о том, что следует вообще отказаться от демократии? Вовсе нет. Речь идет лишь о необходимости трезвого отношения к ней, о пересмотре “левого” взгляда в историософии, согласно которому прогресс связан исключительно с самоуправлением народа, которому может соответствовать только республиканская форма правления, наконец, о внедрении в общественное сознание релятивистской методологии. Только эта методология спасает общество от навязывания ему всевозможных химер вроде коммунизма как “царства свободы, братства и счастья”, которое на Земле будет возможно лишь под началом Бога после Страшного суда. Если же общество воспринимает идеал, как достижимую цель, то развитие его идет как раз в противоположном направлении и приводит к водворению демагогической тирании.

Итак демократия-идеал и демократия-реальность существенно расходятся. Поэтому задача политической мысли и практики состоит в том, чтобы народ воспринимал развитие общества, как бесконечную дорогу к достижению демократии-идеала. И если принять такую идею развития, тогда можно говорить уже и о формах правления, которые способны наилучшим образом защитить избранный путь общественного развития.

2.

Еще над очень многими в нашей стране довлеет стереотип: монархия – атрибут замшелости, регресса. У многих вообще само слово “царизм” еще со школьной (советского времени) скамьи подсознательно ассоциируется с чем-то темным (“тюрьма народов”, “кровавое воскресенье” и т.д.). А что до современных демократических государств-монархий, то там, дескать, короли и императоры – просто дань традиции, так сказать, национальная достопримечательность.

Но почему в новой истории чаще всего именно в республиках к власти приходили самые темные режимы? Почему смута, распад государства начинались нередко там, где отказывались от верховного попечения? Почему в Испании еще при диктаторе Франко в 1947 году была провозглашена монархия, хотя ее реальное установление было отложено до смерти Франко? И почему в Великом Новгороде, известном своими формами непосредственной демократии, все-таки звали “на княжение”, т.е. устанавливали фактически что-то вроде конституционной монархии?..

Мы пережили советский тип власти, несколько десятилетий утверждавший себя в умах людей тезисом, что только при нем власть принадлежит народу, что именно он является высшей формой демократии, благодаря которой государство вообще отомрет. Надо сказать, что советская власть (не только в СССР, но и в своих модификациях во многих других странах) сыграла все-таки и свою положительную роль. Она показала, что чем больше разыгрывается идея “народовластия”, тем более жестокий режим устанавливается. Причем теперь стало ясно, что советский тип власти только и может существовать, как диктатура. И если по каким-то причинам режим становится более либеральным, государственность при нем неминуемо начинает разваливаться. Такой тип власти объективно неустойчив, поскольку он несет в себе генетические пороки, противостоя самой человеческой природе.

Эта природа, социальные инстинкты торят, конечно, себе дорогу и при советской власти, но будучи скованы умозрительной идеологической схемой, приобретают самые уродливые формы. И тогда место ответственного правителя занимает вождь – властолюбивый и презирающий свой народ. Место публичной государственной службы занимает номенклатура, целиком зависящая от “иерархов”. Место представительных органов занимают оформители чужой воли – прикормленные или запуганные “представители”, которые освящают беззаконие и репрессии, нередко против самих же себя. Место самодеятельной общественности занимают тщательно контролируемые и регулируемые “общественные организации”.

Демократия, точнее, демократический режим имеет существенное преимущество: при этой системе действуют политические конкуренты, которые вынуждены апеллировать к народу и тем самым ощущать перед ним свою политическую ответственность. Суть, однако, от этого и других преимуществ демократии не меняется: фактически народ и здесь не властвует, а лишь оценивает власть и оказывает на нее давление. Мне возразят, что не стоит путать власть и управление. Я и не путаю, ибо под властью разумею отнюдь не учредительную власть, а власть во всей полноте этого понятия.

А теперь представьте, что при демократическом режиме сам народ нравственно несовершенен, политически девствен, лишен естественно-правового сознания. Скажите, какова будет власть? Да такая же, каков сам народ. Однако общество не хочет с этим мириться, оно желает, чтобы господствовало добро и справедливость. И вот, поскольку желания и реальность не совпадают, неизбежно возникает пропасть между властью и обществом. О последствиях этой опасности говорить не приходится. Особенно в стране, где действует масса других разрушительных факторов.

Хочу здесь обратиться к такому авторитету, как И.А. Ильин. Одна из неоценимых заслуг этого великого христианского мыслителя, идеи которого, кстати, еще далеко не в должной мере востребованы на родине, – в том, что он сумел найти принципы соединения идеи разумной, прочной, одухотворенной государственности и свободы самоуправления. Он вовсе не отрицал демократию, как хотели бы считать некоторые державники. Ильин лишь предостерегал от ее переоценки в ущерб идее государственности:

Демократический строй – есть способ государственного устроения. Следовательно, как и всякий другой строй, он ценен и допустим лишь в ту меру, в какую он не противоречит государственной цели: "государство" есть родовое понятие: "демократическое государство" – видовое. Вид, теряющий признаки рода, есть nonsens; государство, пытающееся быть демократией ценою своего государственного бытия, – есть нелепое и обреченное явление (выделено нами. – М.К.). Иными словами: если вторжение широких масс в политику разрушает государство, то государство или погибнет, или найдет в себе силы остановить это вторжение и положить ему конец. Демократия, как начало антигосударственное, не имеет ни смысла, ни оправдания; она есть охлократия, т.е. правление черни и этим уже предначертана ее судьба.

Это значит, что демократия ценна и допустима лишь постольку, поскольку она создает аристократическое осуществление государственной цели, т.е. служит общему делу власти, права и духа. Демократия не есть ни высшая цель; ни самостоятельная цель; она есть лишь способ выделения немногих, лучших к власти: и притом один из способов[8].

А в другой своей работе (1938 г.) И.А. Ильин, предвидя будущие политические изменения на родине, предостерегал: “Напрасно думать, что революция готовит в России буржуазную демократию. Буржуазная особь подорвана у нас революцией; мы получим в наследство пролетаризованную особь, измученную, ожесточенную и деморализованную. При таком положении дел – строить государственную форму на изволении массы значит готовить правление черни, цезаризм и бесконечные гражданские войны с финансированием их из-за границы)”[9].

3.

Как видим, этот точный прогноз сбывается, хотя слава Богу, еще не до конца. И это, пожалуй, первый аргумент, почему России жизненно необходима конституционная монархия. Только она способна дать народу опору, став единым источником всей публичной власти.

Почему именно конституционная? Не только потому, что она более реализуема практически. И не только потому, что абсолютная монархия, наверное, действительно исторически изжила себя. Как писал Марк Твен в “Янки из Коннектикута при дворе короля Артура”, “неограниченная власть – превосходная штука, когда она находится в надежных руках. Небесное самодержавие – самый лучший образ правления. Земное самодержавие тоже было бы самым лучшим образом правления, если бы самодержец был лучшим человеком на земле и если бы его жизнь продолжалась вечно. Но так как даже совершеннейший человек на земле должен умереть и оставить свою власть далеко не столь совершенному преемнику, земное самодержавие не только плохой образ правления, но даже самый худший из всех возможных”. Главный аргумент состоит в том, что при абсолютной монархии форма правления (в отличие от монархии конституционной) меняет суть и самой формы государственности, т.е. входит в противоречие с сущностью демократии. Здесь отсутствует даже учредительная власть, отсутствует политическая свобода в ее современном понимании. Следовательно, становится невозможным тот путь – к политической зрелости и нравственному совершенствованию народа – о котором шла речь выше как о методологии развития.

Речь поэтому идет не о правящем, а только царствующем государе. Не о верховном правителе, а о высшем попечителе. И такая фигура в государстве способна лишь укрепить устойчивость всей государственной системы, обеспечить продвижение общества к разумным целям.

Если мы найдем в себе мужество отмести иллюзии насчет возможности безгосударственной организации общества, полного народного самоуправления, полной депатернализации гражданской жизни, мы должны будем направить свою интеллектуальную и политическую энергию в другое русло – в русло создания стабильного, свободного и нравственно высокого государства, в русло здорового патернализма и в то же время человеческой солидарности. И тогда должны будем принять формулу Ильина: “Государство тем прочнее, чем более оно приближается по духу к братской корпорации, а по форме – к отеческому учреждению... Государство всегда останется учреждением и никогда не превратится в корпорацию; но оно должно насытить формы учреждения духом корпорации”[10].

Эти две составляющие – суть разумной государственности – чрезвычайно важны для России. Ведь в нас уже генетически заложен страх гражданской войны. Возможно, это пока и спасает нас. Но степень расколов (раскол не один) в обществе не просто велика. Она становится опасно большой. И в какой-то момент, не дай, конечно, Бог, инстинкт стабильности может оказаться слабее ощущения несправедливости, непонимания того, что с нами происходит.

Республиканская модель демократии в таких условиях оказывается не только слабой гарантией от потрясений, но и даже их катализатором. Каждые новые выборы раскалывают общество. Причем раскол происходит как до выборов, так и после них.

Мы видим, например, что риторика и действия многих из проигравших в 1996 году президентские выборы сил свидетельствуют: отсутствует привычка внутреннего признания победы конкурента и потому раскручивается спираль отказа законному президенту в праве быть президентом всех россиян. Такое непризнание оппоненты ретранслируют на свой электорат. И это рождает стремление использовать конституционные инструменты для легального “свержения” (досрочного прекращения полномочий) более удачливого политического соперника.

Это есть сегодня, это не закончится и завтра. Безусловно, лет через десять-пятнадцать мы овладеем хотя бы элементарной гражданской культурой. Но есть реальная опасность, что можем не дождаться завершения начальной ступени политического образования.

Установление конституционной монархии довольно быстро приведет к чрезвычайно важному для всех нас новому качеству – духовному объединению народа.

4.

Власть главы государства в монархии (конституционной или абсолютной) имеет священное начало. Монарх получает свою власть от Бога. Президент в республике имеет источником своей власти волю народа. Различие огромно, хотя материалистам сложно постичь его. Во всех современных государствах существует институт главы государства, причем, как правило, персонифицированный. Это может казаться архаизмом, проявлением исторической инерции в развитии государственности, которая с момента ее зарождения на Земле не мыслилась без верховной фигуры. На самом деле смысл этого института весьма глубок, остается актуальным и не отомрет в обозримом будущем. Дело в том, что в любом обществе присутствует глубинная потребность в стабильном существовании. А оно, в свою очередь, невозможно без стабильности государственной системы в целом.

Следовательно, как бы ни относиться к патерналистскому сознанию (автор сам выпустил в свое время немало критических стрел в такой образ мышления), оно, видимо, неизбывно. А потому всегда востребует верховную персону.

Но там, где низка политическая и правовая культура, персона, периодически избираемая народом, неизбежно будет утрачивать свой авторитет. И такая потеря авторитета опасна не только для самого официального лидера, но и для государства в целом, ибо при незрелом гражданском и правовом сознании разрушаются основы государственности.

Только монарх, отвечающий не перед народом, а перед Богом за народ, способен слить воедино “личность” и “институт”, а, значит, будет стоять как скала в море рейтингов популярности.

Далее. Институты государственной власти, даже при наличии развитой правовой системы, не могут (во всяком случае на нынешнем витке цивилизации) оставаться без гаранта основополагающих ценностей государственности. Даже если этот гарант непосредственно не управляет, он символизирует само существование государства, олицетворяет его суверенитет, территориальную целостность, единство власти. Легитимный глава государства, каков бы ни был объем его полномочий, свидетельствует и о легитимности всей публичной власти в данном государстве, самим своим существованием он как бы подтверждает, что государственные органы осуществляют власть на законных основаниях, а не посредством ее узурпации. Наконец, значение главы государства состоит в его принципиальной способности становиться высшей инстанцией в кризисных ситуациях, с которыми может столкнуться любое государство.

Нужно ли доказывать, что такую роль в гораздо большей степени удобнее играть монарху. Опять-таки потому, что он не зависит ни от чего другого, кроме как от своей внутренней ответственности. Он объективно возвышается над всеми ветвями власти, не вторгаясь в их компетенцию. Но это возвышение, незаметное при ординарном течении политической жизни, становится определяющим при возникновении политических катаклизмов. Именно поэтому конституционный монарх может гораздо надежнее гарантировать страну от смещения к любому радикальному режиму – как левому, так и правому.

5.

Другим, и для сегодняшней России, пожалуй, самым существенным аргументом представляется следующий. Наша нынешняя система власти в целом вполне закономерна, если следовать теории Ф. Лассаля, согласно которой конституция есть результат реального соотношения сил между противоборствующими политическими сторонами. Иными словами, Конституция у нас в общем-то реальная.

Однако, несмотря на это, она, выражаясь компьютерным языком, “зависает”. Причина кроется не в недостатках конституционных норм (хотя жизнь показала, что какие-то положения сформулированы двусмысленно и даже противоречиво, есть и правовые пробелы), а в отсутствии у представителей власти навыков властвования в демократическом режиме; в отсутствии политических традиций и обычаев, которые способны выступать такими же жесткими ограничителями, как и сами законодательные правила; в ущербности правового сознания и нравственной неразвитости общества, а, значит, и представителей власти; в пародийном характере многопартийности.

В итоге солидаризирующий потенциал Конституции во многом не задействован. Скорее, наоборот – конституционные нормы то и дело применяются для реализации конфликтных сценариев. Повторю: не оттого, что плоха Конституция, а потому, что мы еще толком не умеем разумно применять этот инструмент. И тут не вина, а беда послесоветской России, ибо нормальному политическому знанию и умению взяться было неоткуда.

Результат такого незнания и неумения – постоянная социальная и политическая нестабильность. Неумелое пользование конституционной материей, а проще говоря властными полномочиями, становится прямой или косвенной основой для всех тех экономических и социальных бед, которые сопровождают современное российское бытие.

Конституция России предоставляет большие (хотя и вовсе не безграничные) полномочия главе государства. Однако в силу ряда причин, частично названных выше, эти полномочия часто выступают в роли, скорее, разъединяющих, нежели объединяющих рычагов. Одновременно действует и такой конфликтный фактор, как ощущаемая представительной властью некая второстепенность своей роли. Этот фактор в президентских республиках обычно смягчается действием цивилизованных политических традиций и обычаев, скажем, формированием партийного (межпартийного) правительства. Но эти обычаи у нас пока не возникают, что вызывает дополнительное напряжение и естественное стремление тех же депутатов Государственной думы изменить конституционный баланс властей. Такое стремление обусловлено еще и тем, что многие задаются вопросом, не усилит ли следующий Президент конфронтационный потенциал своих полномочий.

Однако, выстраивая конституционную реформу по схеме простого перетекания власти к представительным учреждениям, мы подвергаемся другой опасности. Реализация модели парламентской республики или хотя бы приближения к ней в сегодняшней России прямо и быстро поведет страну к диктатуре через анархию, а то и сразу к диктатуре. Причины такого процесса кроются все в том же: низком уровне политической и правовой культуры, отсутствии небольшого числа авторитетных партий и, наоборот, слишком большом числе политиков, склонных к самоутверждению, но не к самопожертвованию. Вследствие этого в тени органа “коллективной ответственности” неизбежно начнет формироваться все тот же режим личной власти, но еще более опасный, поскольку не будет скован вообще никакими конституционными ограничениями.

При такой форме правления глава государства не представляет ни одну из политических сил и объективно никому не расположен подыгрывать. Он только гарантирует стабильность, четко обозначает предел для заигравшихся политиков, к какой бы партии или ветви власти они ни принадлежали. Конституционному монарху по большому счету не интересны ни уровень инфляции, ни доходность ГКО. В смысле текущего управления он доверяется народу, избирающему парламентариев и тем самым косвенно формирующему Правительство. Государь-суверен лишь подтверждает законность выбора народа и гарантирует его воплощение в государственной жизни.

У монарха нет страха ни перед уголовным преследованием (ибо его особа полностью неприкосновенна), ни перед потерей места работы. Потому его деятельность пронизана совсем иной, нежели у обычных людей мотивацией. Отвечая перед Богом, ему лишь важно передать своему наследнику крепкое, спокойное, мирное государство, важно остаться в истории государем, при котором не было великих потрясений. При этом, повторю, конституционная монархия снимает те негативные стороны монархического правления, которые проявляются в абсолютизме в случае коронации слабовольного или глупого, или болезненного государя.

6.

Установление конституционной монархии влечет за собой и вполне конкретные изменения в экономической, социальной и политической жизни.

Во-первых, стране не придется каждый раз вздрагивать и напрягаться перед каждыми новыми выборами главы государства, гадать, куда поведет страну ее новый президент. Россия обретет, наконец, устойчивость и перспективу.

Во-вторых, в гораздо более стабильном и спокойном режиме будет работать весь государственный аппарат, так сказать, неполитическая часть власти. Ведь не секрет, что большое число чиновников среднего и крупного ранга сегодня косвенно участвуют в политической жизни в ущерб своим профессиональным обязанностям, поскольку понимают: их должностное положение может резко измениться с приходом нового президента.

В-третьих, станет возможным моральный контроль главы государства за чиновничеством. Не правящему, но царствующему главе государства гораздо проще осуществлять такой контроль, поскольку он не является ни политиком, ни должностным лицом.

В-четвертых, стабильность политической системы и развития России станет той основой, которая резко повысит степень привлекательности инвестиций – как внутренних, так и внешних.

В-пятых, Россия во главе с Государем, безусловно, укрепит свой международный авторитет как страна, решившаяся цивилизованным путем совместить исторические традиции с интересами развития. Гораздо быстрее Россия интегрируется и в европейскую семью, особенно, если на царство будет призван один из Романовых, имеющих родственные узы со многими царствующими домами Европы.

7.

Если верить социологическим опросам, в России не очень высока популярность самой монархической идеи. О некоторых причинах такой непопулярности говорилось выше. Кроме того, люди, не особо различая виды монархии, обычно связывают ее с восстановлением абсолютизма, а не с конституционной монархией.

Вот почему прежде всего нужна достаточно авторитетная политическая сила, которая воспримет идею как программную и разными средствами будет ее отстаивать, в том числе через симпатизирующие этой идее средства массовой информации. Наиболее приемлемым способом видится завоевание этой политической организацией (партией, блоком партий, движением) парламентских мест в Госдуме, что позволит обрести идее уже практический характер для начала процесса ее воплощения.

Еще одно препятствие формулируется так: страна наша многонациональная и многоконфессиональная. А царь будет русский и православный. Думаю, однако, это не может служить серьезным доводом.

Во-первых, если вспомнить, и наши генсеки (за исключением Сталина, который, правда, тоже, думаю, идентифицировал себя, скорее, как русского, чем как грузина), и наши президенты, кандидаты в президенты – русские и никто этому вроде бы не удивляется, ибо таков исторический расклад в России, таковы ее традиции. Впрочем, у нас никогда особенно не был важен состав крови первого лица, важна была его национально-культурная идентификация и самоидентификация. В России были цари и царицы без капли русской и даже славянской крови. Но они быстро становились более русскими, чем их подданные. А если не становились, то скоро уходили со сцены, как тот же Петр III.

Во-вторых, если будет обеспечена достаточно большая национальная (национально-культурная и национально-государственная) автономия; если в определении персоны первого конституционного монарха будут участвовать представители разных российских этносов; если учесть действие конституционного принципа полного национального равноправия подданных, которое именно царь, в первую очередь, и будет обеспечивать, то “национальное” напряжение будет погашено.

Что же до православия царя, то Конституция должна будет подтвердить разделенность светской и духовной власти. И, кроме того, установить, что вероисповедание монарха является его частным делом. На практике, конечно, вряд ли российский царь не будет православным. Но тут важен принцип. К тому же, поскольку вероисповедание большинства в России – православие, постольку и православие царя совершенно естественно. А, главное, опять-таки никто другой как царь должен обеспечить религиозный мир в стране. И как раз ему это больше всего окажется под силу, ибо сфера его ответственности – это прежде всего мир и покой в стране, духовное и государственное единство народа.

Еще один контраргумент: в России официально нет дворянства. Остались, разумеется, потомки дворян. Но все-таки это уже не целостное сословие, к тому же современные потомки дворян большей частью лишены собственности, принадлежавшей их предкам. Может ли государь существовать без дворянства, без двора? И нужно ли дворянство восстанавливать? А если восстанавливать, нужны ли тогда дворянские привилегии? Вопросы не праздные, если всерьез задумываться об установлении монархии.

Полагаю, что образ современной монархии, тем более монархии, восстановленной после огромного перерыва, вполне совместим с отсутствием официальной сословности. Хотя нет ничего плохого, если будет появляться аристократия, основанная в общем-то на тех же принципах, что и раньше: беззаветное служение Отечеству, честь, моральное подвижничество. Разве А.Д. Сахаров, Д.С. Лихачев, А.И. Солженицын – не аристократы духа? Без элиты, причем элиты в подлинном смысле этого слова, любое общество рано или поздно начинает деградировать. Но о принципах формирования такой элиты, о наследственном или личном характере нового дворянства еще надо думать и спорить.

Кстати, оба названных выше опасения по поводу национальной и религиозной принадлежности царя могут быть дополнительно сняты еще и новым понятием двора Его Величества: к нему должны принадлежать люди, составляющие цвет всех наций России.

Немаловажный аргумент, который можно трактовать как сомнение относительно монархической формы правления – это федеративное устройство современной России. Совместимо ли оно с конституционной монархией? Думаю, вполне. Ответ опять-таки дает наша история. В конце концов в Российской империи, которая формально не была федерацией, существовали территории с огромной автономией – и в Средней Азии, и в Восточной Европе, и в Европе Северной. Почему сегодня эту модель нельзя реализовать в отношении нынешних российских республик? Что касается других “субъектов Федерации”, то я бы не стал исключать радикального пересмотра административно-территориального устройства, которое сегодня в общем-то во многом искусственно и обязано в корне иной – советской модели управления. В любом случае это вопрос, вполне решаемый цивилизованными методами.

Чаще всего скептики называют такой аргумент, как сложность определения персоны монарха после 80-летнего перерыва. Да, трагедия в Екатеринбурге запутала до крайности вопрос о престолонаследии. Поэтому сегодня нет возможности призвать на царство заранее известное лицо. Следовательно, потребуются другие механизмы (ниже о них будет сказано в общих чертах). В любом случае этот вопрос не должен становиться главным препятствием на пути к конституционно-монархическому строю в России. Если же такое случится, значит мы не заслуживаем ни покоя, ни благоденствия, ни уважения других народов.

8.

Определенную сложность представляет процесс перехода к конституционной монархии. Его тоже придется обсуждать. Попробую предложить свою модель.

Ясно, что для осуществления перехода к новой форме правления придется менять действующую Конституцию России. Причем менять по самому сложному сценарию из всех, описанных самой Конституцией. Ведь республиканский строй входит в понятие конституционных основ. А изменение этих основ, напомню, предусматривает созыв Конституционного Собрания, которое либо подтверждает неизменность Конституции либо разрабатывает проект новой.

Этот проект принимается самим Конституционным Собранием (не менее 2/3 голосов) либо им же выносится на референдум. К слову, еще не существует закона о порядке образования Конституционного Собрания. Поэтому мы не знаем, по каким критериям оно будет сформировано, а, следовательно, стоит от него ожидать предвзятости или объективности.

Но можно будет погубить идею, если не учесть психологический аспект ее претворения. Дело в том, что большинство людей предпочитает мыслить конкретно. Поэтому одно дело, когда Собрание просто принимает новую Конституцию или выносит ее проект на референдум, и другое – когда уже известно, КТО займет российский престол.

Новый образ правления обязательно должен ассоциироваться с конкретной персоной. Абстрактная идея конституционной монархии имеет мало шансов на успех. (Между прочим, в марте 1991 года российские граждане высказались на референдуме за введение президентского поста, главным образом, потому, что видели на этой должности Б.Н. Ельцина). Вот почему еще до созыва Конституционного Собрания необходимо определить конкретную персону, призываемую на царство.

Вряд ли стоит искать новые формы такого определения. Существует старинный и вполне демократичный российский институт – Земский собор. В XVI-XVII веках Земские соборы были высшими сословно-представительными органами для решения важнейших государственных вопросов и включали в себя как светские и церковные институты (Боярскую думу, “Освященный собор”), так и представителей от “всяких чинов людей” (поместного дворянства, посадских людей, черносошных крестьян). Известно, что как раз один из таких Земских соборов, созванный в 1613 году, призвал на царство царя Михаила – первого из династии Романовых и тем самым положил конец Смутному времени.

Из кого же сегодня может состоять Собор, как он будет формироваться, кто его созовет?

Наиболее корректным с правовой точки зрения было бы издание закона либо даже указа Президента о созыве Земского собора. Ничего неконституционного в этом нет, поскольку речь пойдет не о подмене функций существующих государственных органов, а о создании необходимого условия для “возможного в будущем” изменении формы правления в случае соответствующего волеизъявления народа. Другими словами, до определенного времени решения Собора не носили бы публично-властного характера.

О составе Собора. Во-первых, он должен состоять из людей, поддерживающих идею конституционной монархии. Ведь задача Собора не рассмотрение вопроса о переходе к такой форме правления (это – прерогатива Конституционного Собрания), а только избрание (призвание) персоны, достойной занять Российский престол. Вместе с этим Земский собор одновременно мог бы разработать и проект акта о престолонаследии, дабы при затяжке решения вопроса о новой форме правления было бы заранее ясно, кто является престолонаследником в данный момент.

Во-вторых, участники Собора должны состоять как из представителей определенных негосударственных структур, так и из лиц, представленных, так сказать, в личном качестве. Поскольку, однако, сегодня неизвестно, какие партии и общественные объединения разделяют идею конституционной монархии, можно предложить следующий порядок.

Из представителей всех ветвей власти образуется Подготовительный комитет. Объявляется период, в течение которого общероссийские религиозные объединения, политические партии, профессиональные корпорации, общественные фонды, некоммерческие организации и др. вправе представить в Подготовительный комитет меморандумы об участии своих представителей в Земском соборе. Подготовительный комитет после окончания срока такого “самоопределения” публикует список организаций, пожелавших принять участие в Соборе. Далее по установленным нормам от этих негосударственных структур делегируются участники Собора по определенным нормам.

Что же касается личного представительства, то, думаю, никак не будет противоречить принципу демократизма, если Президент по отведенной ему квоте сам определит людей, чей моральный авторитет неоспорим в обществе.

Сейчас, наверное, рано рассуждать о том, каковы должны быть полномочия российского монарха. В принципиальном плане, однако, можно уже сегодня предложить модель, при которой российский царь был бы не только носителем символов государственности, но и “куратором” государственного обустройства России. В частности, он как самый незаинтересованный институт мог бы полностью формировать судебную власть, ему бы могла подчиняться прокуратура. Естественно также, что монарх должен быть и Верховным главнокомандующим.

Что же касается формирования представительных и исполнительных органов власти, то, как уже говорилось, задачей конституционного монарха является легитимация соответствующих институтов на основе волеизъявления народа. Не более того. Таким образом, нам бы удалось совместить в конституционной монархии преимущества парламентской и президентской форм правления.

[10]Там же. С. 46.

С.В. Волков 

К ВОПРОСУ О КОММУНИСТИЧЕСКОЙ “ДЕРЖАВНОСТИ”

Современное восприятие компартии, обеспечивающее ей заметную популярность, основано на нескольких постулатах идейно-политического течения, известного как “национал-большевизм”. Постулаты эти (разнящиеся по форме выражения в зависимости от среды, где распространяются) сводятся к тому, что: 1) коммунизм есть органичное для России учение; 2) коммунисты всегда были (или, по крайней мере, стали) носителями патриотизма и выразителями национальных интересов страны; 3) ныне они другие, “перевоспитавшиеся”, возглавляют “все патриотические силы” – и “белых”, и “красных” (разница между которыми потеряла смысл) в противостоянии “антироссийским силам”; 4) только на основе идеологии единства советской и досоветской традиции и под водительством КПРФ возможны реинтеграция страны и возрождение ее величия.

Патриотический имидж компартии слагается из трех элементов: 1) простого использования патриотических лозунгов в качестве временного камуфляжа (тактической мимикрии под патриотов коммунистов, никаких привязанностей к патриотизму в душе не испытывающих); 2) национал-большевизма как особой идеологии, всерьез пытающейся соединить несоединимое; 3) сотрудничества с коммунистами отдельных лиц, ранее имевших некоммунистическую репутацию. Наиболее существенным компонентом является, конечно, национал-большевизм, протаскивающий советско-коммунистическую отраву в национально-патриотической упаковке, которая имеет больше шансов быть воспринятой неискушенными в идейно-политических вопросах людьми, чем откровенно красная проповедь ортодоксов.

Рассуждения об “органичности” для России коммунизма и социализма имеют сравнительно небольшое значение для массы населения, не интересующейся столь отвлеченными вещами. Заметим лишь, что тут существуют два подхода. В первом случае теория и практика советского коммунизма подаются (благодаря практически всеобщей неосведомленности в исторических реалиях) как продолжение или возрождение традиций “русской общинности и соборности”, преданных забвению за XVIII-XIX вв., т.е. сам коммунизм выступает как учение глубоко русское, но, к сожалению, извращенное и использованное “жидами и масонами” в своих интересах. Во втором – “изначальный” коммунизм признается учением чуждым и по замыслу антироссийским, которое, однако, “пережитое” Россией и внутренне ею переработанное, ныне превратилось в истинно русское учение. Во втором случае “извращение” приписывается прямо противоположным силам и носит положительный характер. Но в любом случае ныне именно коммунизм объявляется русской идеологией. Такое понимание роли коммунизма в российской истории логически требует объявления носителем его (до появления компартии) православной церкви, а очевидное противоречие, заключающееся в хорошо известном отношении к последней советского режима, списывается на “ошибки”, совершенные благодаря проискам враждебных сил. Поскольку же к настоящему времени ошибки преодолены, а происки разоблачены, ничто не мешает православным быть коммунистами, а коммунистам – православными. Вследствие чего противоестественное словосочетание “православный коммунист” стало вполне привычным.

Тезис о патриотизме коммунистов, по сути своей еще более смехотворный, чем утверждение об органичности для России их идеологии, не нов. Из всех основных положений нынешней национал-большевицкой доктрины он самый старый и занял в ней центральное место еще с середины 30-х гг, когда стало очевидным, что строить социализм “в одной отдельно взятой стране” придется еще довольно долго. На уровне низовой пропаганды он, впрочем, существовал всегда – еще Троцкий считал полезным, чтобы рядовой красноармеец с неизжитой старой психологией, воюя за дело Интернационала, считал при этом, что он воюет за Россию против “интервентов и их наемников”. Те же мотивы использовались для привлечения на службу большевикам старого офицерства. Но тогда этот тезис не имел существенного значения, ибо антинациональный характер большевицкой власти был очевиден и до тех пор, пока надежды на мировую революцию не рухнули, откровенно декларировался самими большевиками, делавшими ставку на совсем другие идеалы и лозунги. Да и слишком нелепо было бы партии, не только занимавшей открыто антинациональную и антигосударственную позицию в войнах с внешним врагом (и в русско-японской, и I мировой), не только призывавшей к поражению России в войне, но и ведшей практическую работу по разложению русской армии и совершившей переворот на деньги германского генштаба, партии, краеугольным камнем идеологии которой было отрицание патриотизма, вдруг громко заявить о приверженности национально-государственным интересам России.

Это стало возможным только тогда, когда, с одной стороны, прошло достаточно времени, чтобы острота впечатлений от поведения большевиков в этом вопросе несколько стерлась, а с другой, – возникли объективные обстоятельства (очевидная невозможность устроения в ближайшее время “земшарной республики Советов”), настоятельно требующие обращения именно к патриотизму. За несколько десятилетий компартия, обеспечив невежество подавляющего большинства населения в области собственной истории, сумела обеспечить и положение, при котором очевидные факты антипатриотической деятельности большевиков не стали достоянием массового сознания. Более того, выдвинув на потребу идеологии “пролетарского интернационализма” идею так называемого советского патриотизма, она успешно извратила само понятие патриотизма.

Ныне, как известно, “державность” стала главным компонентом коммунистической доктрины. Вопрос только в том, какая “державность”? Не Отечества самого по себе, но “социалистического отечества”, т.е. такого отечества, в котором они, коммунисты, у власти. В таком случае можно говорить о национально-государственных интересах, защите территориальной целостности, величии державы и т.п. Во всяком ином -всего этого как бы и не существует, пока власть не у них – нет и подлинного отечества. В “державность” коммунистов можно поверить только забыв, что созданная ими “держава” – СССР был образованием совершенно особого рода, возникшим как зародыш и образчик всемирного “коммунистического рая”, которому только исторические обстоятельства не дали возможности выйти за пределы уничтоженной им исторической России, и руководствовавшимся не нормальными геополитическими интересами обычного государства, а глобальной целью торжества дела коммунизма во всем мире. Весьма характерно, что Зюганов не только не открещивается от Ленина (заведомого врага традиционной российской государственности), но именно его объявляет поборником “державности”. Понятно, о какой “державности” идет речь.

Советско-коммунистическая “державность” начисто исключает российскую. Либо Россия – либо Совдепия. Ничего третьего существовать в принципе не может, потому что эти понятия – взаимоисключающие.

Пока была Россия, не могло быть Совдепии, и пока остается Совдепия, не может быть России. Какие бы изменения ни претерпевала российская государственность за многие столетия (менялась ее территория, столицы, династии), никогда не прерывалась преемственность в ее развитии: при всех различиях в образе правления и системе государственных институтов всякая последующая государственная власть и считала себя и была на деле прямой продолжательницей предыдущей. Линия эта прервалась только в октябре 1917 г., когда новая власть, порожденная шайкой международных преступников, полностью порвала со всей предшествующей традицией. И отрицание российской государственности было краеугольным камнем всей идеологии и политики этой власти. Поскольку советская власть это всегда подчеркивала, ее нынешние апологеты выглядят довольно смешно, пытаясь увязать досоветское наследие с советским.

Последние годы, когда советская система все больше стала обнаруживать свою несостоятельность, ее апологеты пытаются “примазаться” к уничтоженной их предшественниками исторической российской государственности и утверждать, что Советская Россия – это, якобы, тоже Россия, только под красным флагом. Суть дела, однако заключается в том, что Совдепия – это не только не Россия, но Анти-Россия. Советский режим был всегда последовательно антироссийским, хотя по временам, когда ему приходилось туго, он бывал вынужден камуфлироваться под продолжателя российских традиций. Очередную подобную попытку мы наблюдаем и в настоящее время. Собственно, тот факт, что коммунисты вынуждены прибегать к патриотизму, лучше всего свидетельствует о том, что сами они прекрасно понимают непопулярность своей идеологии, и в чистом виде ее (пока не находятся у власти) не подают. Будь она популярна сама по себе, никакого патриотизма и вообще никакой мимикрии бы не потребовалось. Так что, с одной стороны, они не могут прийти к власти иначе как изображая себя патриотами, а с другой, – вовсе не собираются отказываться от самого коммунизма.

Предположения о каком-то “перевоспитании” коммунистов крайне наивны: едва ли можно всерьез полагать, что те, кто занимался обработкой населения в коммунистическом духе, могут искренне “перевоспитаться” быстрее, чем те, кого они обрабатывали. К тому же с августа 1991 г. прошло уже столько времени, что всем иллюзиям на превращение “Савла в Павла” давно пора бы положить конец. Все те, кто лишь формально отдавал дань официальной доктрине, при первой возможности отбросили эту шелуху, потому что внутренне никогда не были ей привержены. Но те, кто продолжают за нее цепляться и после того, как никто их к тому не обязывает – и есть настоящие коммунисты. Человек, который и после видимого краха советско-коммунистической идеологии пытается не тем, так другим способом как-то и куда-то “пристроить” советское наследие, не может это делать иначе, как по убеждению.

То, что всевозможные обрусители коммунизма до сих пор цепляются за советчину, наглядно демонстрирует, что смысл обрусения объективно заключался в том, чтобы дать советско-социалистической идеологии второе дыхание, облачив ее в патриотические одежды. В свое время известный польский антикоммунист Ю. Мацкевич высмеивал соотечественников, провозгласивших лозунг “Если уж нам быть коммунистами – будем польскими коммунистами!”, указывая, что коммунизму, как явлению по самой сути своей интернациональному, только того и нужно, чтобы каждый народ славил его по-своему, на своем языке. Только так он и мог надеяться победить во всемирном масштабе – проникая в поры каждого национального организма и разлагая его изнутри. В том же и суть советской культуры, которая, как известно, должна была быть “национальной по форме, социалистической по содержанию”. Это и есть “коммунизм с русским лицом”, это-то и есть “русификация” коммунизма.

Особенно нелепы попытки доказать “исправление” современных коммунистов ссылками на забвение или неупотребление ими тех или иных положений марксова “Манифеста”. Раз так – они вроде бы уже и не коммунисты. Но еще Ленин отошел от догм “изначального марксизма”, а уж Сталин – тем более. Но неужели они от этого стали более привлекательными? Большевики установили тот режим, который установили, и сделали с Россией то, что сделали. Мы хорошо знаем, что это было, а уж в какой степени это соответствовало пресловутому Манифесту – дело десятое. И не то важно, насколько далеко отошли нынешние коммунисты от марксистской теории, а то важно, что они не собираются отходить от советской практики. Не более убедительны ссылки на их “социал-демократизм” – как будто не Российская социал-демократическая рабочая партия совершила октябрьский переворот со всеми его гнусностями.

Если коммунисты окончательно усвоили истину, что не смогут добиться победы своей идеологии иначе как в национально-патриотической упаковке, в форме национал-большевизма, то это не значит, что они стали “другими”. Советскими патриотами они были всегда, а российскими так и не стали – это и невозможно сделать, не отрекшись от коммунизма и советчины (о чем не только идеологи КПРФ, но и их “розовые” союзники и помыслить не могут). Где и когда кто-нибудь слышал, чтобы современные коммунисты отрекались от Ленина и Октября? Не было такого, и быть не может. Ибо отними у них Ленина – что же у них останется? Не Сталин же изобрел коммунизм и социализм. Не Сталин создал Совдепию со всеми ее по сию пору сохраняющимися базовыми чертами и принципами, а Ленин. Можно еще снисходительно отодвинуть в тень Маркса с Энгельсом, но Ленина – никогда! Ни один, самый “рас-патриотичный” коммунист никогда не откажется ни от Ленина, ни от революции, ни от советской власти, как не отказывался от них истребивший массу ленинских соратников и творцов революции Сталин. Степень привязанности “коммуно-патриотов” к базовым ценностям вообще сильно недооценивается, вследствие чего некоторые склонны представлять дело так, что “патриоты – это патриоты, а коммунисты – это сталинисты”. На деле, однако, дело обстоит по-другому: “патриоты – это сталинисты, а коммунисты – это коммунисты”.

Речь идет лишь о готовности присовокупить к этим “ценностям” большую или меньшую часть дореволюционного наследия. Величина же этой части находится в прямой зависимости от политической конъюнктуры. Когда их власть была крепка, вполне обходились “советским патриотизмом” (в тяжелые годы присовокупив к нему имена нескольких русских полководцев и мародерски присвоенные погоны). Даже в конце 1990 г. о принципиальном “обрусении” речи не шло и главный идеолог российской компартии Зюганов одинаково неприязненно относился и к “демократам” и к “патриотам”, заявляя, что они “равно враждебны имени и делу Ленина”. Это когда они потеряли власть, задним числом родилась и стала усиленно распространяться идейка, что КПСС подвергалась нападкам якобы потому, что “обрусела” и с 70-х годов стала выражать интересы русского народа, превратившись чуть ли не в партию русских патриотов.

Разумеется, по мере дискредитации коммунистической идеологии среди ее адептов становилось все больше людей изображавших из себя русских патриотов. Но советско-коммунистический режим был всегда вполне самодостаточным и если и собирался куда-то эволюционировать, то, во всяком случае, не в сторону исторической российской государственности, а в сторону одной из его собственных известных форм. Да и вообще мимикрию не следует путать с эволюцией. В конце 1991 г. Зюганов о компартии вообще предпочитал не упоминать, выступая в качестве главы некоего “Союза народно-патриотических сил”, но как только забрезжил свет надежды, тут же предстал в натуральной роли ее главы. Вообще, чем лучше обстоят у них дела (или когда они так считают), тем откровеннее коммунисты говорят собственным голосом. Но в любом случае пресловутое “обрусение” не простирается дальше сталинизма.

Неверно также говорить о возглавлении коммунистами каких-то “патриотических сил”. Так называемые “национал-патриоты”, о которых так любят упоминать демократические СМИ как о союзниках коммунистов, вовсе не являются самостоятельной силой. Это – те же коммунисты, только “розовые” и стыдливые. Те, кто сотрудничает с коммунистами, всегда либо недалеко от них ушли, будучи внутренне достаточно “красными”, либо проделали эволюцию в эту сторону. Понятно же, что ни один человек, действительно оставшийся на антикоммунистических позициях, делать этого не станет. Большинство деятелей так называемого “патриотического движения” составляют к тому же выходцы из научно-литературного окружения партийной номенклатуры, которые сохраняли верность КПСС вплоть до ее запрета. Оставаясь в душе убежденными коммунистами, разве что исповедуя некоторую “ересь” по отношению к ортодоксальному ленинизму, они были способны лишь упорно цепляться за “родную партию”, надеясь, что она перевоспитается в том же духе. Никаких собственных организационных форм это движение не создало, а вся сколько-нибудь “политическая” деятельность его оказалась под контролем и руководством коммунистов. Возникновения в этой среде какой-то чисто патриотической организации последние просто не допустили бы.

Утверждение, что они-де объединяют “белых и красных”, “от социалистов до монархистов” (либо, что никаких белых и красных не было и нет, во всяком случае, – в настоящее время, а есть только русские люди, которых искусственно разделяли и разделяют враги) является излюбленным у идеологов национал-большевизма, которые стремятся стереть разницу между захватившими власть в 1917 г. большевиками и их противниками – русскими патриотами: ведь если коммунисты – тоже патриоты, то почему бы не простить им совсем уж небольшой грех “социализма” (да еще подкрепленный авторитетом некоторых религиозных мыслителей)? Заявляя о невозможности перечеркнуть 75 лет русской истории и вернуться к традиционным ценностям, национал-большевики предлагают объединить традиции: соединить коммунизм с православием, советский строй с монархией и т.д., изображая себя как идеологов “третьего пути”.

Чтобы соответствовать этой роли они, естественно, стремятся отделить себя от коммунистов, лишь подчеркивая необходимость теснейшего союза с ними (оправдывая коммунизм тем, что он, якобы, возник “как противостояние мировой закулисе”). Кроме того, такая роль требует отсутствия всякого иного “третьего пути” (которым на самом деле и является обращение к дореволюционной традиции). Вот почему существование “белого” патриотизма представляет для национал-большевизма смертельную опасность, и они стремятся представить дело таким образом, что его ныне как самостоятельного течения нет и быть не может (а все “белое” находится в их рядах). Они всячески избегают даже упоминать термин “национал-большевизм”, так точно выражающий их сущность и крайне болезненно воспринимают упоминания о наличии иного патриотизма, чем их собственный советский. Им ничего не стоит, например, повесить рядом портреты Врангеля и Фрунзе или зачислить в свою шайку таких идеологов эмиграции, как И. Ильин и И. Солоневич, немало не смущаясь тем, что те при всей разнице во взглядах, были прежде всего наиболее непримиримыми и последовательными врагами советского режима. Более того, некоторые из них, а также красные подголоски из “демократов-перебежчиков” пытались самозванно именовать себя белыми и от имени белых “замиряться” с коммунистами, или объединяться с ними (как, например, в свое время группировки Астафьева, Аксючица и др.); подобным пороком было поражено и казачье движение, где некоторые деятели, например, под бурные аплодисменты заявляли, что “партийный билет казачьему атаману не помеха”, а позже под сетования о том, что “нас пытаются снова расколоть на белых и красных”, поднимали на щит разного рода отщепенцев, воевавших в гражданскую войну на стороне большевиков.

Между тем Белое движение, возникшее в защиту уничтоженной России, по самой своей сущности есть прежде всего движение антисоветское. При всей разнице в политических взглядах его участников, общим, объединяющим их началом всегда была борьба с красными – сторонниками созданного большевицским переворотом советского режима, с которыми они – сторонники досоветской, истинной России – примириться ни при каких обстоятельствах не смогут.

Никакого примирения белых и красных не может быть уже потому, что полностью отсутствует почва для компромиссов. Ибо, учитывая взаимоисключаемость России и Совдепии, всякий политический режим может быть в реальности наследником и продолжателем лишь чего-то одного из них. Подобно тому, как невозможно иметь двух отцов, происхождение от одной государственности исключает происхождение от другой. Если исходить из продолжения исторической российской государственности, то ее разрушители – создатели государственности советской – являются преступниками, и все их установления, законы и учреждения полностью незаконны и подлежат безусловному устранению. Если же стать на точку зрения, хотя бы в какой-то мере принимающую или оправдывающую большевицкий переворот и признающую легитимность советского режима, то какая может быть речь о правопреемственности дореволюционной России, которую этот переворот уничтожил и, уничтожив которую, этот режим только и мог существовать? Поэтому, если для одних 7 ноября – главный государственный праздник, то для других – “День Непримиримости”, и сделать из этой даты нечто среднее невозможно.

Размежевание красных и белых проходит, таким образом, по линии отношения к советскому режиму и всему комплексу советского наследия. Отношение ко всем проявлениям коммунизма и советчины есть самый главный признак, позволяющий отличить одних от других. Все остальное, все более конкретные политические симпатии так или иначе выстраиваются в зависимости от этого. Тот, кто хоть в какой-то степени готов примириться с советским режимом и принять его наследие и традиции, не может иметь отношения к Белому движению. Для тех, кто стоит на позициях Белого движения, т.е. для всякого настоящего русского патриота, советчина и коммунизм не только неприемлемы, но являются главным злом, ибо именно они представляют собой основное препятствие на пути возрождения исторической России.

Для того, чтобы быть “белым”, надо ведь, как минимум, разделять соответствующую идеологию. Гражданская война была войной не за разные типы российской государственности, а за выбор между российской государственностью и Интернационалом. Белые сражались за Россию, красные – за мировую революцию. Спор шел не только о политической системе, а о самом существовании подлинной России. Основой красной идеологии всегда были ненависть и презрение к исторической России, лишь в самых крайних случаях (как во время войны) смягчаемые в интересах практической необходимости. Причем своей ненависти к России ленинская банда во время гражданской войны никогда и не скрывала, так что попытки “примирить” белых и красных, найти что-то “среднее” между ними столь же кощунственны, сколь и смехотворны. Невозможно называть себя патриотом и одновременно почитать большевицких вождей. На то есть “советский патриотизм” – нечто совсем другое, неразрывно связанное с коммунистической идеей, “правота” которой есть, кстати, единственное оправдание всего того, что красные сделали с Россией. Объективно политическим выражением национал-большевизма может быть только советский режим образца 1943-53 гг, разве что с гораздо более пышными, чем тогда, патриотическими и национальными декорациями. Для многих именно такой вариант и привлекателен, но сказать об этом по ряду причин многие стесняются.

Совсем уж комично выглядят поползновения приписать к зюгановскому блоку каких-то монархистов. Если одни коммунисты назначают других монархистами, а затем заявляют о союзе с ними, то это повод не для политических сенсаций, а лишь для выводов о приемах современного коммунистического движения. Так они пытаются пристроиться к монархической идее и с ее помощью сделаться судьею между белыми и красными – как будто сами они – не одна из сторон, а нечто потустороннее, высшее по отношению к ним. “Коммунистический монархизм”, впрочем, существует, но это не более, чем тот же сталинизм. Идея такой – своей, “красной монархии” действительно близка многим из них, но монархизм и монархисты в привычном значении этих понятий тут совершенно не при чем. Подобно тому, как комиссары, нацепив в 1943 г. золотые погоны, остались собою, так и Сталин в императорской короне остался бы Сталиным. Знаменитая триада “Православие, Самодержавие, Народность” наполняется, таким образом, советским содержанием. С православием “красные монархисты” вполне согласны мириться, даже оставаясь большевиками, коль скоро оно призвано придавать их будущему режиму респектабельность (опять же в точном соответствии со сталинской практикой). Недаром излюбленное самоназвание национал-большевиков – “православные коммунисты”. Самодержавие они понимают и толкуют как тоталитарную диктатуру, а народность – как социализм со всеми прелестями пресловутого “коллективизма”, воплощенного в колхозном строе. Земский собор в национал-большевицкой интерпретации представляется в том духе, что съезжаются какие-нибудь председатели колхозов, советов, “красные директора”, “сознательные пролетарии” и избирают царем Зюганова.

Вообще следует весьма скептически относиться к людям, заявляющим: “Я не коммунист (иногда даже – антикоммунист), но за коммунистов”. Чтобы стать на такую позицию, надо быть во всяком случае твердо укорененным в советском наследии. “Патриотическое движение”, во главе которого выступают национал-коммунисты из “Завтра” и т.п. изданий не имеет самостоятельного ни политического, ни идеологического значения. Эта убогая публика по своей культурной нищете и интеллектуальной недостаточности сколько-нибудь существенным влиянием сама по себе не пользуется, и конечно, ни о какой самостоятельной роли и претензиях на власть по здравому размышлению мечтать бы не могла. Единственное, на что она годится – так это способствовать реставрации коммунистического режима сталинского образца, обеспечивая для зюгановской или ей подобной партии патриотические, православные, а то и монархические декорации. Победить оно, естественно, никогда не сможет (разве только с победой коммунистов, но тогда и национал-большевизм проповедуемого ими толка будет заменен более ортодоксальным вариантом коммунизма).

До сих пор все организации, провозглашавшие лозунг “ни белых, ни красных” или “и белые, и красные”, при ближайшем рассмотрении непременно обнаруживали свое красное нутро. Наиболее надежным критерием для уяснения сути той или иной “патриотической” организации является ее отношение к зюгановской компартии. О позиции вообще лучше судить не по тому, что хвалят, а потому, что никогда не ругают. “Русский Вестник” может переругиваться с “Нашим современником”, “Литературная Россия” с “Завтра”, но никто из них не может ругать современную компартию – Зюганова с компанией. Это обстоятельство убедительно показывает, кто подлинный хозяин “патриотической оппозиции”.

Национал-большевизм основывается на полном или частичном признании “правомерности” большевистского переворота и приемлемости советского режима. Именно советчина составляет его душу. Он неотделим от почитания реалий того конкретного строя, той конкретной власти, тех черт, проявлений, личностей, институтов и всего остального, что имело место после 1917 г. Выбор в этой системе координат может делаться только внутри самого советского режима – между его различными уклонами: Сталиным и Троцким, Хрущевым и Сталиным, Андроповым и Сусловым и т.д. Родоначальником национал-большевизма является, конечно, Сталин – такой, каким он становился с конца 30-х годов и окончательно заявил себя в 1943-1953 гг. Режим этого периода – с “патриотическим” уклоном, но тот же самый советский режим – был первым реально-историческим образчиком национал-большевизма. В дальнейшем это начало присутствовало как одна из тенденций в среде советского руководства. После Сталина патриотическая составляющая была выражена слабее, у нынешних национал-большевиков она представлена сильнее, но все равно речь идет лишь о степени, о градусе “патриотизма” одного и того же в принципе режима.

Понятно, что в любом случае это режим левый, революционный, социалистический, не имеющий ничего общего с исторической российской государственностью, но мародерски претендующий на ее наследие. И Сталин никогда не переставал быть ни левым, ни коммунистом. Причем дело даже не в том, что он оставался социалистом, а в том, что он оставался именно большевиком. То есть человеком, который неотделим и от самой большевицкой революции, и от прочих ее деятелей, и от откровенно антирусского режима 1920-х годов, как бы он потом ни менял пропагандистские лозунги. Ни о каком отречении от революции и речи быть не могло, его отношение к другим большевикам диктовалось не идеологическими, а чисто личными мотивами борьбы за власть. Он ничего не имел против тех кто не мог представлять для него (например, за преждевременной смертью) опасности: например, из двух равнозначных и однозначных фигур Троцкий считался сатаной, а Свердлов – архангелом.

Сегодня национал-большевизм в разных формах занимает подавляющую часть красного спектра. Коммунистические группировки, демонстративно исповедующие “пролетарский интернационализм”, хотя имеют массовую базу (как “Трудовая Россия”), в идейно-политическом смысле находятся на обочине. Основная часть коммунистов объявила себя русскими патриотами и заявила о готовности подкорректировать Ленина и строить свой “русский коммунизм”. Зюгановская партия с газетами “Правда” и “Советская Россия” представляет собой наиболее красную (и количественно подавляющую) часть национал-большевизма. Эти перед эмиграцией и белыми не расшаркиваются и настаивают на том, что компартия – единственный носитель патриотизма, каковым была с самого начала, и в гражданскую войну. Естественно, не отказываются ни от Октября, ни, тем более, от советского режима.

Наиболее классический национал-большевизм представлен такими органами печати как “Завтра” (в последнее время эта газета почти неотличима от чисто коммунистических), “Молодая гвардия”, “Литературная Россия” и “Наш современник”. Не отказываясь в целом от революции, здесь предпочитают вслух об этом не говорить и ругают ее отдельных деятелей. Более же всего для них характерно сваливать в одну кучу красных и белых, поскольку-де патриотами были и те, и другие. Советский режим, особенно период 40-50-х годов, тут почитается открыто (в отличие от революции) и является идеалом “государственничества”. Они охотно заигрывают с белой эмиграцией, помещают апологетические

статьи об Императорской и Белой армиях, старой России и т.д., но – рядом со статьями в поддержку коммунистов и воспеванием советчины. Проповедуя единство красных и белых, они, впрочем, как правило, не претендуют сами называться белыми.

Третья часть национал-большевицкого спектра – наиболее стыдливая. Здесь почти полностью (во всяком случае, вслух) отвергается революция, но (хотя с большими оговорками) сохраняется верность советчи-не. В этой-то среде и распространено “белое” самозванство. Впрочем, выделенные здесь группы национал-большевицкого спектра не образуют какие-то изолированные группировки. В общем-то все это одна и та же среда, тесно связанная переплетением дружеских, служебных и прочих связей и находящаяся под определяющим влиянием “патриотических коммунистов”. Конкретного человека далеко не всегда можно определенно отнести к одной из этих групп, ибо границы между ними очень зыбки и подвижны, а настроения в зависимости от обстановки могут несколько меняться.

Наконец, к красному спектру примыкает еще несколько категорий людей, национал-большевиками, строго говоря, не являющихся. Это, во-первых, те, кто считает возможным и нужным сотрудничать с коммунистами, не видя в этом ничего позорного. Во-вторых, те, кто на открытое сотрудничество с красными не идет, но позволяет им собой манипулировать, объективно тоже работая на их интересы. В-третьих, это те, кому белые действительно нравятся больше, чем красные (иные из них даже искренне считают себя белыми), но, как говорится, “при прочих равных условиях”, т.е. до тех пор, пока не приходится открыто определяться и пока “белые” симпатии ничем им не грозят. “Лучше бы монархия, но, на худой конец, и национальный коммунизм (или социализм) сойдет”, – такова примерно их философия. Понятно, что какие бы претензии ни исходили от людей подобного рода, их также нельзя принимать всерьез. Можно перестать быть белым и стать красным (и наоборот), но нельзя быть чем-то средним или одновременно и тем, и другим, как нельзя остаться белым, сотрудничая с красными. И если эта простая истина не очевидна для самих “красных патриотов”, то объективный политический расклад от этого не меняется.

Очевидно, что подобные “патриоты” не имеют ничего общего с носителями ценностей и традиций исторической России. Пресловутая “объединенная оппозиция” в действительности представляет собой не объединение правых с левыми, а левых с левыми, изображающими из себя правых, не союз белых и красных (что по существу невозможно), а союз красных с такими же красными, но национально окрашенными. В связи с этим в 1994 г. появилось заявление русской белой эмиграции, подписанное последними оставшимися в живых участниками гражданской войны, их потомками и руководителями всех основных белоэмигрантских организаций с изложением позиции Белого движения, нанесшее сильнейший удар по идеологии национал-большевизма и его претензиям говорить от имени наследников исторической российской государственности. Да и каков мог бы быть в принципе политический смысл союза коммунистов с антикоммунистами? Основной вопрос всякого единения заключается в том, под каким знаменем оно осуществится или – практически, кто же станет во главе “объединенной” таким образом России? Вольно провокаторам и недоумкам вешать на своих сборищах скрещенные красный и трехцветный флаги, но у государства-то флаг один. Так, все-таки – какой? Вот на этот-то вопрос претенденты на роль объединителя обычно предпочитают не отвечать, делая вид, что его как бы и вовсе не существует. Главное-де, чтобы не было “раскола между русскими людьми” (при этом, хотя за “партию власти”, демократов разных мастей и ЛДПР голосует вдвое-втрое больше русских людей, чем за коммунистов, расколом считается только нежелание объединяться с коммунистами), а там посмотрим (на Земском соборе решим). Эксплуатируя тему единства русских людей (“Главное – быть русским!”), национал-большевицкие идеологи хорошо знают, кто заправляет в “патриотическом движении” и какие решения может принять Земский собор, созванный прохановыми, зюгановыми и бабуриными. Когда оппозиция становится властью, камуфляж отбрасывается, и ответ на вопрос “что же все-таки будет”, дан будет совершенно однозначный. Так вот сразу и сказать – будет вам обновленная советчина в виде “истинно-русского коммунизма”, национал-большевики стесняются. Но это не значит, что они постесняются ее установить.

Что касается претензий коммунистов на восстановление целостности “державы”, то они столь же лицемерны, сколь и неосновательны. Не следует забывать, что их держава – не Россия, а СССР, – по самой своей идее никакой целостностью и не обладала, представляя конгломерат “государств” с правом свободного выхода. Целостностью обладала Российская Империя, которая без большевицкого переворота никогда бы не распалась. Именно коммунисты расчленив территорию уничтоженной ими исторической России на искусственные республики по национальному принципу, проведя произвольные границы по живому телу страны и обусловив государственное единство лишь господством коммунистической идеологии, заложили возможность ее распада. Советская система была намеренно устроена таким образом, что от коммунистической идеологии невозможно было освободиться, не разрушив при этом территориальную целостность страны и превратив даже великороссов в разделенную нацию. Так что в 1991 г. коммунисты пожали лишь то, что сами же посеяли при утверждении своей власти. Что касается воссоздания “державы”, то, поскольку речь может идти только о СССР, они никогда не смогут этого сделать. Ибо если тяга населения к восстановлению государственного единства естественна, то СССР был образованием вполне противоестественным, и в этой форме единство никогда не будет восстановлено. Если развитие по некоммунистическому пути оставляет надежды на реинтеграцию страны в будущем в той или иной форме, то победа коммунистов, более всех о ней разглагольствующих, привела бы на деле к изоляции коммунистического заповедника, и с точки зрения интересов “державности” явилась бы подлинной катастрофой как в сущностном, так и в территориальном смыслах.

Альманах “Третий Рим”, М., 1997, № 2. © С.В. Волков

А.Б. Зубов

СОБСТВЕННОСТЬ И ДЕМОКРАТИЯ

Структура собственности в огромной степени влияет на политическую организацию общества. Политологи считают, что устойчивое существование демократических институтов возможно только в обществе, где более 2/3 домохозяев обладают приносящей доход, в основном наследственной собственностью и при том не менее 1/3 домохозяев имеют от этой собственности основной источник своего, нормального для данной страны, дохода.

Важна даже не абсолютная сумма дохода. Демократии могут быть богатыми, как США или Швеция, или бедными, как Индия, важен именно источник дохода. Большинство общества не должно жить на зарплату. Люди должны иметь средства не зависящие от милости другого лица, будь то государство или частный собственник. Только доход от собственного имущества делает человека вполне политически самостоятельным и, потому, полноценным субъектом демократического общества.

Поэтому, кстати, в принципе не возможна коммунистическая демократия. Лица, не имеющие независимых источников дохода неизбежно становятся в зависимость от тех, кто их содержит, а когда нет и конкуренции работодателей, как при коммунистическом режиме, где единственным работодателем было государство, то лишенный собственности наемный работник оказывается простым рабом бюрократии, контролирующей государственную власть. Опыт СССР вполне подтверждает это.

Но и в некоммунистических странах демократические права распространялись (если к ним относились серьезно) очень постепенно, на протяжении многих десятилетий. Различные цензы собственности отсекали от корпуса избирателей или существенно ограничивали в правах ту часть общества, которая не имела укоренения в собственности, приносящей доход. Делалось это не ради дискриминации рабочих и сельской бедноты, как писали в большевицких учебниках, но ради стабильности государства, построенного на принципах властного народного волеизъявления.

Если властную волю гражданина можно купить бутылкой водки или небольшим увеличением зарплаты – то демократия, субъектом которой он является, обречена.

В такой демократии выбирают себе начальника и хозяина, а это – порочный принцип. Не подчиненные выбирают себе начальников, но начальники подбирают себе помощников и работников, сообразуясь с интересами и целями дела, которое они возглавляют. Поэтому, кстати, самый быстрый путь развалить армию – ввести принцип выборности солдатами командного состава. Принцип этот был объявлен в марте 1917 года печально известным “приказом № 1” и армия России за считанные месяцы превратилась в неуправляемую толпу дезертиров, убийц и грабителей. Фронт рухнул и неприятель занимал город за городом, почти не встречая сопротивления.

Демократия наемных работников обязательно и очень быстро вырождается или в диктатуру, или в олигархический режим немногих реальных собственников, или в охлократию на подобие некоторых периодов римской республики, когда плебс города, жаждавший хлеба и зрелищ и не имевший за душой ни недвижимости, ни капиталов, повинуясь минутным настроениям низлагал и возводил консулов и принцепсов. Но охлократия, после периода гражданских войн и потрясений, все равно находила успокоение в более или менее жестокой тирании Августа, Веспасиана или Траяна.

Иное дело – демократия собственников. Здесь граждане избирают себе не начальника и работодателя, но наемника, обязанного охранять их жизнь и собственность и обеспечивать надежность наследственной передачи имущества. В выборе граждане такой демократии исходят не из сиюминутных желаний, но из намного более основательных побуждений. Им нужна стабильность на много поколений вперед, им нужен порядок, охрана личных и имущественных прав не только своих, но и всех своих контрагентов.

Вот почему только в XX веке наиболее развитые страны Запада стали переходить ко всеобщему и равному избирательному праву: большая часть их граждан начала удовлетворять требованиям “демократии собственников”. Доходы с банковских вкладов и ценных бумаг, рента с недвижимости, доход от работы на собственной земле, в собственной конторе или мастерской сделали большую часть населения гражданами-собственниками, приносящими доход имуществом, часть из которого они получили по наследству и, приумножив, передавали своим детям. При такой структуре собственности демократии Запада, Индии, Японии оказались стабильными.

В современной России собственностью, приносящей основной нормальный (более 1 тысячи ( в месяц) доход обладают 1,5–1,7 % домохозяев. При этом собственность эта не наследственная, а приобретенная большей частью сомнительным путем за последние 10 лет. Остальные российские домохозяева – наемные работники или в сфере реального обслуживания крупных собственников (15-18 %) или в иных сферах, в том числе и в бюджетной. Те, кто обслуживают крупных собственников, достаточно зажиточны, но и они всего лишь наемники, не имеющие независимых источников дохода, которые можно передать по наследству. Это – экономически, а потому и политически всецело зависимые люди. Огромное большинство граждан России, которое с трудом перебивается с хлеба на квас, живет по советской старинке, ожидая повышения скудных пенсий и зарплат. Передача им в виде ваучеров доли общенародной собственности, которая должна была принести стабильный имущественный доход, обернулась сплошным надувательством. Миллионы россиян получили от своей доли в общенациональном имуществе в лучшем случае пару бутылок водки. Мы – общество несостоявшихся собственников. Даже большинство из тех, кто попытался создать свое частное дело в торговле, фермерстве или в промышленном производстве быстро разорились и превратились в наемников тех полутора процентов, которые, в результате бюрократической приватизации, получили собственность, действительно приносящую доход в “особо крупных размерах”.

При такой структуре распределения приносящей доход собственности о стабильной демократии в России надо забыть. Шокирующие и зарубежных наблюдателей, да и самих русских людей политические ценностные переориентации электората на 180 градусов за пару месяцев от ОВР к Единству, от Примакова к Путину, а до того, от сохранения СССР (референдум марта 1991 г.) к согласию на распад Союза в декабре; фактическое отсутствие партийной системы и местного самоуправления – все это следствия отсутствия имущественного укоренения гражданского общества в современной России. Но без таких основ, как стабильные ценностные ориентации населения, сложившаяся партийная система и эффективное местное самоуправление, демократическая государственность невозможна. Только обладающий собственностью гражданин и захочет и сможет обнаружить свой действительный, а не мнимый, как сейчас, интерес в политическом процессе, стать приверженцем определенной политической программы или лиц, эту программу осуществляющих и воспользоваться возможностями, предоставленными восьмой главой нынешней Конституции РФ “О местном самоуправлении”.

Сделать так, чтобы не менее одной трети домохозяев обладали приносящим основной нормальный доход состоянием – важнейшая задача для сегодняшней России, если мы не желаем быстро прийти к тирании коммуноидного типа или сползти к олигархическому правлению, или впасть в хаос анархии.

Поставленную задачу можно решить двумя путями: или перераспределением ныне крайне сконцентрированной собственности методами некоторой новой ваучерной приватизации; или реституировав собственность владельцев дореволюционных имуществ и капиталов и компенсировав гражданам России их труд, затраченный в 1918–1991 годах.

Второй путь представляется и политически более реальным, и юридически корректным и нравственно единственно приемлемым. По нему пошли в той или иной степени все страны, порвавшие с коммунистическим прошлым, кроме 12 несчастных республик бывшего СССР. Действительно, если мы уполномочим государственную власть вновь делить теперь уже частную собственность на более равные куски, то величайшие злоупотребления неизбежны. И власть все равно не утратит при такой дележке своего качества главного работодателя, а те, кто ныне обладают несметными капиталами решат и это перераспределение в свою пользу. Механизмы взаимодействия денег с властью сейчас всем хорошо известны.

Юридически такое перераспределение будет некорректным потому, что права государства на приватизированную уже собственность отсутствуют и ее восстанавливать можно только, издавая конфискационные законы, противоречащие как самому духу права, так и современным представлениям о порядке отчуждения частных имуществ.

Нравственный же аспект, тесно связанный с правовым, заключается в том, что и частная и государственная собственность в сегодняшней России в действительности выросла из имущественных конфискаций 1917-18 гг Как недавно отметил A.M. Салмин, нынешняя собственность в России вполне подпадает под формулу “вор у вора дубинку украл”, когда первым вором было коммунистическое государство, укравшее собственность у законных владельцев, а вторым – нынешний собственник, всеми правдами и неправдами эту когда-то краденую собственность приватизировавший.

Действительно, в марте 1917 г. в Российской Империи не было ничейных заводов, домов, капиталов, имуществ. Большевики воцарились не на пустом месте. И, если мы будем полагать конфискации, осуществленные после захвата коммунистами власти, законными, то из воссоздателей России превратимся в банальных соучастников их грабежа. Мы как само собой разумеющееся воспринимаем обсуждение Думой и президентом вопроса о том, давать землю в частное пользование или не давать. А, между тем, законно землю эту у крестьян и помещиков никто не отбирал. Ее национализировала 26 октября 1917 г. внезаконная большевицкая власть и потом насильственно обобществила. Перед революцией три четверти обрабатываемых земель находились в крестьянском, частью в личном, частью в общинном владении, остальные принадлежали крупным землевладельцам. На них велось хозяйство с помощью наемных работников или они сдавались в аренду. Понятно, что нынешние коммунисты, землю, которую их политические деды обманом и насилием забрали, отдавать не желают. Но можно ли согласиться юридически на обсуждение вопроса о целесообразности возвращения награбленного имущества бывшему владельцу? Подобным же образом следует рассмотреть все имущественные отношения, бывшие на момент выхода России за пределы правового пространства в 1917 г.

Чехи, словенцы, прибалты не богаче и не щедрее нас, но они приняли законы о реституциях, ибо помнят о священном праве собственности и понимают, что никакая новая собственность не гарантирована от безнаказанных конфискаций, если не вернуть награбленное потомкам законных владельцев. Да и частью осознанное, а чаще интуитивное ощущение, что без доходной собственности нет демократии, заставляет проводить многолетний сложный, часто болезненный процесс восстановления собственнических прав в странах Восточной Европы от Бранденбурга до Эстонии. К нынешнему дню накоплен огромный опыт проведения реституций собственности и нам не придется быть в этом трудном деле первопроходцами.

Какова же оптимальная последовательность шагов в направлении к созданию широкого слоя владельцев приносящих доход имуществ?

В первую очередь необходимо объявить беззаконными действия большевицкой власти по конфискации земель, имуществ, капиталов и банковских вкладов, осуществленные декретами СНК начиная с 26 октября 1917 года. Формы реституции собственности могут быть различны – от возвращения физической собственности, в первую очередь земли, а также домов и иных объектов недвижимости, до восстановления финансовых обязательств государства перед потомками собственников и обладателей капиталов и наделения их ценными бумагами тех предприятий, владельцами или совладельцами которых являлись их предки.

Во-вторых, учитывая, что значительная часть сохранившихся недвижимых имуществ за годы советской власти существенно модернизирована, в каждом случае реституции должна произойти реальная оценка доли капитала на момент отчуждения собственности во всей стоимости и компенсирована ценными бумагами или иным образом именно эта доля плюс моральные издержки за конфискацию и незаконное удержание собственности. Возможно, как в Латвии и Эстонии, следует предусмотреть десятилетний период между формальным подтверждением прав собственности и полным правом распоряжения ею, для выявления всех встречных претензий к реституциированной собственности. Огромное значение здесь имеет восстановление полного земельного кадастра Российской империи.

В-третьих, имущество, созданное за годы большевицкого режима, принимая во внимание, что оно большей частью создано подневольным или недоплаченным трудом, следует приватизировать исходя из принципа реального возмещения затрат труда, потраченного на его создание и функционирование. Следует, видимо, разделить имущества, созданные в советский период, на те где главным источником прибыли являются природные ресурсы – нефтегазовые пласты, прииски драгоценных металлов, рудные месторождения, леса, гидроресурсы и т.п., и те имущества, где основной доход приносит человеческий ум и труд – заводы, транспорт, предприятия общественного обслуживания и т.п. Природные ресурсы следует, за вычетом платежей за землю наследникам ее владельцев, считать в основном общенародной собственностью и доход от них рассматривать как национальное достояние, но некоторую часть, эквивалентную вложенному труду, рассматривать как собственность работавших и работающих на нем. Заводы, предприятия и т.п. являются в первую очередь собственностью создавших их людей, и лишь в некоторой части, общенациональной собственностью.

Собственность, считающаяся собственностью работников предприятия, должна распределяться в виде реальных долей дохода предприятия. При этом паевые обязательства (акции) выдаются не только ныне работающим, но и ранее работавшим на предприятии людям или их наследникам с учетом реального трудового вклада работника. Те предприятия, которые действительно были созданы в процессе приватизации 1992-99 гг. новыми собственниками предприятий, остаются в их собственности.

Не может считаться общественно-полезным трудом и потому не подлежит реституции ни в какой форме, деятельность в репрессивных органах в 1917-91 гг. (ВЧК, КГБ, ОГПУ и др.) и в органах коммунистической партии (Коминтерн, политбюро, секретариат и аппарат ЦК КПСС, любые должности “открепленного” характера в КПСС, ВЛКСМ и пионерской организации).

Долг государства, если оно полагает себя действительно Российским государством, флаг и герб которого оно избрало своими национальными символами, сделать так, чтобы никакой полезный труд, свершенный в России как до 1917 г., так и в период коммунистической диктатуры, и в 1992-2000 гг. не пропал, а лица его свершившие или их наследники имели бы его материальные последствия в своем распоряжении. Проведение реституции труда и собственности должно быть приоритетной целью государства.

Именно процесс реституции труда и собственности приведет к созданию широкого класса мелких и средних собственников, приносящих доход производств, вместо уродливой концентрации практически всей собственности в руках горстки нуворишей, получивших эту собственность незаконно и распоряжающихся ею во вред России. Доход от использования природных богатств и ресурсов позволит насытить бюджетную сферу средствами, ныне бессчетно переводимыми за границу или укрываемыми от налогов внутри страны. Реституции вернут в Россию множество западных инвесторов, владевших собственностью здесь до 1917 года, а также тех русских людей, предки которых были вынуждены покинуть Россию в годы революции и Гражданской войны, потеряв в России все свое имущество.

Часто высказывается опасение, что прошло слишком много времени и потому реституция дореволюционной собственности, желательная нравственно, практически неосуществима. Это не так. В республиках Балтии период всенародной собственности лишь на двадцать лет меньше чем в России, однако все потомки граждан довоенной Латвии и Эстонии прекрасно вспомнили, что кому принадлежало и разыскали в архивах соответствующие документы. Опыт этих балтийских стран для нас особенно важен, поскольку у нас во многом общая судьба. Значительная часть реституциированной там собственности, особенно земельной – это собственность, владение которой утверждено еще до 1917 г. Российским гражданским законом. Над Прибалтикой пронеслась та же революция, две мировые и гражданская война, полвека она находилась под большевицкой оккупацией и, тем ни менее, документы в архивах сохранились и права собственности большей частью подтверждались достаточно просто. Российские губернские архивы сохранились очень хорошо, а у многих лиц, особенно эмигрировавших, и на руках остались некоторые имущественные документы. Так что технически задача реституции собственности вполне осуществима.

Но захотят ли этого сами россияне? Не устали ли они от всех экспериментов с собственностью за последние десять лет? Уверен, что захотят. И в Прибалтике не за один год привыкли к мысли, что можно получить назад собственность отцов и дедов. Но к 1993-95 гг процесс восстановления собственнических прав пошел во всю, и теперь близок к завершению.

Граждане России больше эстонцев и латышей привыкли быть люмпенами, живущими на подачки власти. Но от этой пагубной привычки они быстро отучатся, когда действительно откроется возможность восстановления наследственных имущественных прав. Тем более, что собственностью станет не только дореволюционная собственность, но и результаты труда, затраченного в годы коммунистической диктатуры, которые от всех нас совсем недалеки.

Реституция собственности откроет и еще один важный психологический путь упрочения демократии. Потомки собственников, живущие в дальнем зарубежье, обретут намного больше стимулов к возвращению на историческую родину, если они получат здесь собственности своих предков. Именно так случилось в Прибалтике, да и во всей Восточной Европе. Возвращение же воспитанных в западной хозяйственной, политической и правовой культуре соотечественников благотворно сказывается на общественном климате страны, сознание граждан которой травмировано тоталитарным прошлым. Инъекция здоровой ткани способствует быстрейшему исцелению. В Латвии и депутаты Сейма, и высшие бюрократы, и университетская профессура и бизнесмены оглядываются на своих коллег, недавних канадцев, немцев или шведов. При них, а тем более под ними, как-то неловко, да и практически небезопасно брать взятки, заниматься явным кумовством, разворовывать общественные фонды, судить лицеприятно.

Наш опыт ничем принципиально не отличается от опыта других послекоммунистических сообществ. На лжи грабежей советского и после-советского времени ни демократической государственности, ни права, ни морали нам не возродить. Только восстановление собственнических наследственных прав на имущество, капитал и труд помогут восстановить нравственное здоровье русского общества, создать широкий класс зажиточных собственников, а тем самым и заложить действительно прочные основания для демократической государственности в России.

“Независимая газета” 18.05.2000 © А.Б. Зубов

Б.С. Пушкарев

“За Россию” № 9 (341) март-апрель 1998. С. 3–4.

А.Б. Зубов

МИССИИ РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ

Свою знаменитую речь “Миссия русской эмиграции”, произнесенную 16 февраля 1924 года в Париже, Иван Алексеевич Бунин закончил словами: “Да будет нашей миссией не сдаваться ни соблазнам, ни окрикам. Это глубоко важно и вообще для неправедного времени сего, и для будущих праведных путей самой же России. <...> Говорили – скорбно и трогательно – говорили на древней Руси: "Подождем, православные, когда Бог переменит орду". Давайте подождем и мы. Подождем соглашаться на новый "похабный мир" с нынешней ордой”[*].

Такова была миссия тех, кто Промыслом Божиим оказался на чужбине, без родины, но и в относительной безопасности в страшные революционные годы и последовавшие за ними бесконечные десятилетия владычества большевиков над Россией. Нельзя было соглашаться с новыми хозяевами жизни, выполнять их политический и культурный заказ, но надо было хранить родину, язык, культуру, веру отеческую, сам строй межчеловеческих отношений в сердцах своих и в среде своей. Хранить и передавать детям, а потом и внукам. Многие рассеялись, растворились “в европейском ласковом плену”, но все же сохранился “остаток”, столь же бесценный для будущей России, как и для миссии Израиля бесценны были в эпоху пророка Илии те семь тысяч мужей, колена которых не преклонялись пред Ваалом и уста которых не лобызали его.

Но вот – пал наш Ваал, нет более апокалиптического зверя с именами богохульными. Опять развевается над Россией бело-сине-красный национальный флаг, опять двуглавый орел, под тремя императорскими коронами герб ее. Завершена ли почти вековая миссия русской эмиграции, свершилось ли ее воссоединение с матерью-родиной? Нет, миссия русской эмиграции еще не завершена и свидетельство этому – до сих пор не происшедшее воссоединение русского зарубежья с народом России, пережившим здесь, на родной земле три четверти века коммунистической тирании. Русское рассеяние не стало органической частью нынешнего российского общества, его политической, хозяйственной, культурной жизни, как стало латышское рассеяние органической частью жизни Второй Латвийской республики, а польское – послекоммунистической Речи Посполитой. В Латвии, Польше или Чехии реэмигрант вполне может стать и часто становится главой государства или правительства, депутатом парламента или ректором крупного университета, видным предпринимателем или общественным деятелем. У нас этого нет и в помине, хотя юридических преград к принятию российского гражданства для потомков подданных Российской Империи практически нет.

Преграды, которые стоят между Россией и русским зарубежьем, это – преграды не правового, но политического, нравственного и культурного характера. В чем же их суть?

Все послекоммунистические страны, в которых осуществилось возвращение эмиграции, одновременно с этим возвращением и даже предвосхищая его, предуготовляя ему путь, но разумеется, не ради эмигрантов только, а решая общенациональную задачу, свершили три основополагающих действия. 1) Было отменено коммунистическое законодательство, как незаконное, и осуществлено правопреемство с до-коммунистической государственностью. 2) Была отменена, как незаконная, национализация собственности, проведенная коммунистами, и имущественные права возвращены потомкам бывших владельцев, то есть осуществилась реституция собственности. 3) Была переосмыслена национальная история – докоммунистическому периоду присвоен положительный знак, а коммунистическому – отрицательный. Участники антикоммунистической борьбы (лесные братья в Прибалтике, Армия Крайова в Польше, деятели Пражской весны и венгерского восстания 1956 года) стали национальными героями, а коммунисты и их пособники – антигероями. Так коммунистический фундамент был демонтирован в Центральной и Восточной Европе и эмигранты возвращались с ореолом борцов за правое дело, приходили не на пустое место, но обретали все имущественные наследственные права и тот уклад государственной и правовой жизни, который их отцы или они сами не пожелали сменить на коммунистический и потому предпочли в свое время беженство коллаборации.

У нас все иначе. Мы не осуществили ни в малой степени правопреемства с дореволюционной Россией. Напротив, мы объявили себя продолжателями коммунистического государства. Все законы советского времени продолжают у нас действовать, если они правомерно не отменены новым законом, но ни один закон дореволюционной России не применяется в судах. Республиканская форма правления, федеративное устройство, государственные и административные границы и множество иных государственных и правовых установлений мы приняли от СССР и РСФСР, тем самым согласившись на их законность, на законность революции, их породившей и, одновременно, молчаливо признав незаконность правопорядка, революцией упраздненного. Ибо, если законен был тот порядок, то вполне незаконна революция, его низвергшая. Итак, в государственно-правовой сфере мы – наследники Совдепии, а не России.

То же самое и в имущественно-правовой сфере. Мы провели приватизацию так называемой “общенародной собственности” нимало не задумываясь над тем, как сложилась эта собственность. А сложилась она из конфискаций частной собственности (попросту из грабежа) в годы революции и из рабского труда многомиллионной армии заключенных, ссыльных да и вольнонаемных, которым за их труд, часто неимоверный, платили жалкие гроши. То есть нынешние владельцы приватизированных имуществ – это владельцы крови, слез и проклятий и бывших собственников, и тех узников коммунизма, которые трудились над приумножением “общенародной собственности”. Нам бы вернуть права собственности потомкам бывших владельцев, компенсировать подневольный труд советского времени, и тогда нынешняя собственность освободилась бы от гнета слез и крови, но мы и здесь оказались наследниками коммунистов. Подтвердив законность советских конфискаций частной собственности и рабского труда мы на этом жутком фундаменте пытаемся строить хозяйственные отношения новой России.

И, наконец, в России до сего дня существует совершенно нетерпимое положение, когда борцы с коммунистическим режимом нуждаются в реабилитации для восстановления своих прав, а преступники, совершившие под стягом большевизма тягчайшие преступления, не осуждены и осуждению по нынешним законам РФ не подлежат. Характерные примеры здесь – отказ в реабилитации Верховного правителя России А.В. Колчака забайкальским окружным военным судом в 1997 году и возбуждение дел о реабилитации Ягоды, Ежова и Берии, поскольку они не были иностранными шпионами, а расстреляны были именно за шпионаж. В действительности, таких дел бесчисленное множество.

Между тем никто законно не отменял ст. 108 Уложения об уголовных преступлениях Российской Империи “О вооруженном мятеже с целью свержения законной власти” и закона “Об уголовной ответственности участников установления советской власти и лиц содействовавших ее распространению и упрочению”, принятого в июле 1919 года Особым Совещанием и распубликованного Правительствующим Сенатом. С точки зрения российского права – Ленин, Сталин, Ежов, Берия, Молотов и все иные руководители советского государства – государственные преступники, виновные в “подготовке захвата государственной власти Советом народных комиссаров и в насильственном удержании незаконно захваченной власти”, за что по закону 1919 г. повинны смертной казни, а также виновные и во многих иных уголовных преступлениях от массовых убийств до насильственного присвоения собственности.

Напротив, лица оказавшие сопротивление преступной деятельности большевиков и пытавшиеся восстановить и утвердить закон, не нуждаются в реабилитации, ибо осуждены по законам, самим по себе вполне незаконным. Следует помнить, что именно большевики 22 ноября 1917г. произвольно объявили недействующими все законы России, а первым пунктом политической программы Белого движения было как раз “Уничтожение большевицкой анархии и водворение в стране правового порядка”.

В таком правовом контексте все преступления советских десятилетий, осуждаемые совестью, получают однозначную правовую оценку, будь то убийство царской семьи, расстрелы десятков тысяч заложников, кровавые бесчинства ВЧК, создание условий голода в Поволжье и на Украине, массовые репрессии “большого террора”, лишение гражданских прав и свобод, гонения на веру, конфискация имуществ, депортация народов и социальных групп, гонения на диссидентов, “психушки”, отказ от соблюдения Гаагской конвенции о военнопленных, повлекший гибель миллионов русских людей в нацистских лагерях, и все прочее. Реабилитации в этом правовом поле должны искать не жертвы преступной власти, но ее создатели и хранители.

До настоящего времени в общественном сознании, в системе образования, в культурной символике России доминирует понимание советского, как своего. 7 ноября, 23 февраля, 1 мая, 8 марта считаются национальными праздниками, памятники и иные формы мемориального запечатления деятелей советской власти и основоположников марксизма обычны повсюду. В учебниках средней и высшей школы советский период рассматривается как вполне естественное продолжение российской государственности. Внеправовой характер переворота 1917 г. не объясняется. Напротив, контрреволюция, Белое движение обычно даются как некие враждебные антигосударственные и антинародные явления.

Молодое поколение россиян, русская армия вдохновляются лживыми и подтасованными образами, взятыми из тоталитарного коммунистического прошлого. Портреты маниакального убийцы, председателя ВЧК Дзержинского до сих пор висят в кабинетах сотрудников ФСБ, гордо именующих себя, как и в дни Красного террора, “чекистами”, а портреты Ленина и ныне красуются на красных войсковых флагах полков и дивизий. Положительным идеалом русской гражданственности считаются не те, кто созидал Россию десять веков, и не те, кто до последней капли крови добровольно и бескорыстно боролся с безумием российской революции, сражаясь в рядах Белого Движения, ныне совершенно забытого официальной властью, а те, кто, сокрушая Российскую державу, попирал веру, уничтожал целые сословия, распродавал и разрушал культурные и природные богатства и чьи имена до сих пор носят большинство улиц городов России, а статуи – отягощают площади.

В отличие от народов Восточной Европы, нами история не переоценена. Мы себя продолжаем скорее ощущать наследниками советской эпохи и ее “славных” свершений, нежели былой России. И не случайно, что высшие государственные власти России выступают ходатаями и защитниками старых нквдешников, осуждаемых латвийскими судами за массовые зверства и жестокости при борьбе с антикоммунистическим сопротивлением: Кононова и подобных ему убийц мы считаем “своими”, а лесных братьев чужими.

Поскольку же эмиграция “первой волны” (1917-27 гг), а во многом, даже и второй (1941-45 гг) не советская, а именно русская, не в этническом, конечно, но в культурно-национальном плане, то с нынешней, на скорую руку перекрасившейся Совдепией, у нее не много общего. И поэтому русское зарубежье не становится, или лишь в очень малой степени становится живой частью сегодняшнего российского общества.

Впрочем, об эмиграции ли только наша забота? По Божьей милости потомки нищих изгнанников большей частью стали достаточно хорошо устроенными в жизни людьми. Не о них переживать надо, а о нас, потомках тех, кто принял советскую власть, кто на том или ином этапе согласился сотрудничать с ней. Наше отечество неблагополучно, и наша жизнь нища и убога.

Сейчас подавляющее большинство граждан России не довольны ни своим положением, ни теми реформами, которые к нему привели. Судя по недавнему опросу Российского независимого института социальных и национальных проблем, начало проведения радикальных рыночных реформ отрицательно оценивают 53,5% российских респондентов, приватизацию государственной собственности в 1990-е гг – 77,5%[*]. Принимая во внимание плачевные последствия экономических преобразований для большинства россиян, такой субъективный итог не удивителен.

Не удивительно и желание разочарованных вернуться к системе, которая памятна им и которая, как кажется большинству, больше давала простому человеку и больше заботилась о нем. Пять лет назад, в 1995 г. пересмотреть итоги приватизации, восстановив ведущее положение госсектора желали 38,6% респондентов. Ныне – 70%. Восстановить элементы государственного планирования экономикой – тогда 37,6%, а ныне – 70. Столько же выступают в 2000 г. и за расширение круга регулируемых цен, и за усиление государственного контроля за предпринимательской деятельностью. Иными словами, почти три четверти россиян желают ныне вновь социализма, разве что с “человеческим лицом”, с демократией, разнообразием мнений в СМИ, с конвертируемой валютой и беспрепятственным выездом за рубеж.

Но вряд ли российский государственный социал-капитализм будет иметь вид респектабельной шведской социал-демократии. Скорее всего он воспроизведет наши же недавние формы, которые еще хранятся в подсознании и являются и во сне, и наяву:

Бывают ночи: только лягу,
В Россию поплывет кровать.
И вот ведут меня к оврагу,
Ведут к оврагу убивать.

Кто докажет мне , что это не повторится? Коль мы “не изменили ума” в отношении прошлого, не раскаялись в нем, то и прошлое еще не заклято, еще может вернуться, тем более что большинство из нас рады принять его “объективные экономические предпосылки”.

Однако, из порочного метания между тоталитарной Совдепией и пиратской РФ все же есть исход. Это – выход на тот путь, которым идут все другие послекоммунистические страны, кроме двенадцати республик бывшего СССР. За десять лет, прошедших с освобождения от коммунизма, наши соседи – те же поляки или латыши совершили колоссальный рывок. Сейчас они, не имея и сотой доли тех природных богатств, какие достались России, живут значительно лучше, богаче и привольней, чем граждане РФ. В той же Латвии при наших потребительских ценах ставка школьного учителя 150 долларов в месяц, аспиранта-ассистента 240, доцента университета – 380, полного профессора – 800. И это все – бюджетные выплаты. Младший офицер полиции получает около 200 долларов, младший офицер армии – около 400. Та ужасающая нужда, в которой вымирает русская провинция, та неприкрытая бедность, которая потрясает на улицах даже Москвы и Петербурга, в Прибалтике, в Польше и в Чехии осталась в прошлом, почти забылась. Заботливо обработанные поля, благоустроенные, зажиточные уездные города Латвии или Польши находятся в разительном контрасте с социальной пустыней России, начинающейся километров за сто от Москвы.

При этом ясно видно, что страны, которые, покончив с коммунистической идеологией, отказались и от всего наследства коммунистического периода их бытия, демонтировали “красный фундамент” и продолжили строительство с оснований докоммунистических, эти страны достаточно успешно и эффективно использовали прошедшее десятилетие, а страны, пытающиеся строить новую жизнь на советском фундаменте все нищают и нищают, все более и более приближаются по силе контрастов между богатыми и бедными к Колумбии или Бразилии. Не в том ли дело, что отправная точка избрана нами неправильно? И именно из-за этой ошибки в основании и эмиграция остается невостребованной, и сами мы прозябаем в позорной нищете?

Фактически мы остались теми же советскими странами, где все богатства присваивались небольшой элитой. Только раньше они шли на международные авантюры, на громадные вооруженные силы, на мировое комдвижение, а ныне приватизированы кучкой нуворишей. Иллюзия, свойственная многим, что советский режим заботился о простом человеке, строится на непонимании того простого факта, что для мировой агрессивной политики СССР был нужен людской ресурс, пушечное мясо и рабочие руки на многочисленных заводах, и потому о людях заботились как о полезных домашних животных, как о боевых конях или охотничьих собаках, а нынешним олигархам национального и местного масштаба люди в таком количестве просто не нужны. Они – обуза. Олигархам нужны природные богатства и обслуга, а остальные пусть выживают как хотят – их проблемы. Советский цинизм помноженный на частный коммерческий интерес власть имущих – вот формула нашей новой жизни.

Но почему мы, в противоположность другим странам послекоммунистической Европы, избрали эту формулу, это пагубное советское основание и никак не сходим с него? Даже и памятник Дзержинскому подумываем восстановить на Лубянке, даже и доску с Андроповым вновь повесили, и мелодию старого советского гимна, уже десять лет как отмененную, вновь утвердила Дума квалифицированным большинством.

Причин три. И они довольно просты.

Во-первых, коммунистический период охватывает у нас не два, как в Восточной Европе (50-40 лет), а три поколения (75 лет). Дедушки не могли рассказывать внукам в предперестроечные десятилетия о счастливой и вольной жизни при старом режиме, потому что сами дедушки в лучшем случае при этом режиме только еще учились в церковно-приходской школе. К началу послекоммунистического периода людям, достигшим совершеннолетия до наступления коммунистической диктатуры, в Чехии было 60 лет, в Латвии – 70 лет, в России – более 90 лет. Длительность коммунистического периода весьма способствовала разрыву преемственной связи с дореволюционной Россией. Старая Россия почти нигде не могла уже быть частью семейного предания, воплощенного в живых людях.

Во-вторых, и это даже важнее, невероятные по масштабам репрессии, огромный исход эмиграции, колоссальные потери в двух мировых и в гражданской войне и, особенно, целенаправленная политика советской власти на изничтожение всякой родовой памяти, привели к тому, что мы стали “Иванами не помнящими родства”. Редко кто может вспомнить имена и фамилии прадедов, а могилы их посещают и вовсе единицы. Забылись не только имена. Забылась и та, дореволюционная жизнь. О ней боялись много вздыхать, о ней боялись, как и о Боге, рассказывать детям – как бы в жизни не повредило, как бы на родителей не донесли. Для нас, жителей Москвы, Твери, Витебска, Курска описанная в рассказах Бунина или Куприна предреволюционная Россия оказалась намного более чужой страной, чем для внуков эмигрантов, родившихся в Париже или Нью-Йорке в 1950-е годы.

И, наконец, третья причина, намного более важная, чем и первая и вторая вместе взятые. Для всех народов Восточной Европы коммунистическая власть воспринималась как навязанная некоей внешней силой, как власть оккупационная. Освобождение от коммунизма было и освобождением от внешнего гнета. Антикоммунистическая и национально-освободительная революции соединились. Для массового сознания восточных европейцев изгнание коммунизма и изгнание ненавистной русской власти были двумя аспектами одного процесса. Поэтому возрождение докоммунистической жизни понималось и как возрождение былой свободной национальной жизни, а потому и приветствовалось однозначно практически всеми чехами, поляками или латышами.

В России все не так. Коммунистический режим, революция 1917 г., свержение, монархии, победа большевиков в Гражданской войне никем нам не навязана. Большинство русского народа сделало в те, воистину судьбоносные годы, свой свободный выбор в пользу безбожия, безцарствия, в пользу грабежа чужих имуществ и классовой ненависти. Коммунизм в России был, по точному определению патриарха Тихона “самоизмышленной пагубой”. В пятилетней гражданской войне все могли определиться и подавляющее большинство определилось не за, а против исторической России или в равнодушии к ее судьбе. Принципиальные защитники Отечества против III Интернационала были или уничтожены, или покинули пределы родной страны, уйдя в изгнание. А потом ведь было и добровольное массовое сотрудничество с новой властью, участие в ее преступных деяниях, согласие на то, что эта власть “на тысячу лет”, как сказал в конце сороковых годов один из очень значительных русских мыслителей, оправдывая свое вступление в КПСС. Чтобы отказаться от коммунизма, надо отказаться от выбора отцов и дедов, надо раскаяться в нем. А это безмерно трудно. Признаваться в ошибке рода, исповедовать его и свою вину – это, наверное, самое трудное дело для человека.

Впрочем, на глубинном, где сознательном, а чаще – подсознательном уровне, процесс обращения к дореволюционным основаниям нашего бытия, процесс переоценки советского прошлого и даже раскаяния в нем, идет все быстрее и быстрее. Примеров – тысячи: от стремления подавляющего большинства православных канонизировать “царя-мученика” Николая Александровича и членов его семьи, восстановления президентом РФ старых императорских орденов апостола Андрея Первозванного и святого великомученика Георгия, до желания множества организаций начать отсчет своей истории с времен дореволюционных, будь то ТАСС, Сбербанк, производитель Бадаевского пива или фабрика “Красный Октябрь”, она же “Товарищество Эйнем”.

Социология подтверждает и эту тенденцию. Тот же опрос показывает, что в самой молодой когорте россиян (до 30 лет) 83 % положительно оценивают реформы последнего двенадцатилетия старой России (1905-17) и лишь 36 % – октябрьскую революцию 1917 г. Рейтинг положительных оценок Императора Николая II среди правителей России XX века значительно превысил рейтинги Ленина и Сталина, не говоря уже о Хрущеве (пять лет назад он, казалось, безнадежно отставал от всех этих “царей в коммунистических мундирах”).

Увы, между настроением и стремлением, стремлением и его реализацией лежат у нас почти бездонные провалы памяти, глубочайшая культурная амнезия, потеря навыка нравственной самооценки. И вот как раз здесь помощь русского зарубежья бесценна. Именно в организациях эмиграции и в семьях эмигрантов воспроизводилась все семь десятилетий изгнания та Россия, которую мы потеряли. Сохранялась душа русской культуры, которая отлетела из пределов России, изгнанная советским кованым сапогом.

В этом – задача на XXI век. В 1924 году Иван Бунин ожидал, что будущая Россия “пойдет праведными путями” и для этих времен призывал хранить себя в чистоте культурной и политической русским изгнанникам. Но сейчас оказывается, что и сам выход на эти праведные пути без эмиграции не возможен.

Сам по себе почти вековой временной разрыв не так безнадежен, если все эти десятилетия любовно хранилась и тщательно передавалась из поколения в поколение память, навык, стиль жизни старой России и принципиальное несогласие на сотрудничество с советской ордой, привычка противостоять ее враждебной и разрушительной силе. В среде эмиграции, в таких ее организациях, как РСХД, НТС, РОВС, в религиозных и культурно-образовательных центрах, в Парижском Свято-Сергиевском институте, в Джорданвильской и Свято-Владимирской семинариях США и, главное, в укладе десятков тысяч семей рассеяния сохранялась душа не покорившейся большевизму, не раздавленной им России. Для него, для русского зарубежья, коммунистические десятилетия – горькое горе, а не часть собственной жизни. Но, в отличие от большинства восточно-европейских народов, русские изгнанники видят в революции и большевизме и свою вину и уже много лет казнятся ею.

За революцию и советскую власть принесли покаяние не мы, граждане Совдепии, но лучшие умы и сердца Зарубежья: о. Сергий Булгаков, Федор Степун, Николай Бердяев, Георгий Иванов, Иван Бунин, Зинаида Гиппиус:

Привитая этим покаянным чувством, одухотворенная отеческой традицией, сбереженной паче золота и серебра изгнанниками, Россия, лежащая ныне в забытьи, придет в память, вспомнит себя, осознает свои пути и оценит их, стряхнув кровавый бред совдеповского величия и липкую ложь самообольщения. И тогда свершится миссия русской эмиграции. Она, где бы не жили сами потомки эмигрантов, станет нераздельной частью России, как душа, соединившись с телом, становится нераздельной частью пробудившейся от смерти, воскресшей личности.

И не будет больше “зарубежья”, и не будет тогда “исторической родины”, но все мы станем одной Россией – “И близко ее воскресенье”!

“Независимая газета” 14.09.2000. © А.Б. Зубов

М.А. Краснов

ИМПИЧМЕНТ И ПРАВОПРЕЕМСТВО РОССИИ

Президента Клинтона не дали в обиду его партийные сорат­ники в Сенате. Впрочем, и само американское общество не увидело в действиях своего президента большой вины. У президента Ельцина в 1999 г. такой поддержки не было. И тем не менее импичмент ему не грозил. Даже если бы Дума проголосовала за выдвижение обвинений, то в Верховном суде ни одно из них не смогло быть подтверждено. Хотя бы уже потому, что судьи не захотели бы стать участниками нового сталин­ского политического процесса. Известно, чем были замечательны эти процессы: юристы под лозунгом “был бы человек, а статья найдется” пы­тались придать хоть какой-нибудь правовой характер обычным полити­ческим расправам.

Однако требования права не были бы удовлетворены, если бы суд то­лько опроверг думские обвинения в адрес президента. Ведь преступления действительно были совершены. Только не те, которые предъявлялись Б. Ельцину. В том-то и состояла правовая причудливость ситуации: пре­зидента страны фактически обвиняли в том, что при нем наступили по­следствия чужих преступлений. Такое иногда бывает в судебно-следственной практике: человека застали с ножом у трупа, но настоящий убийца гуляет на свободе.

В данном же случае ситуация облегчается тем, что истинного винов­ника не нужно разыскивать. Он известен и никуда не скрывался. Это – КПСС, пребывающая сегодня в образе нескольких компартий, но не утратившая своей сути. А эта организация как всегда все ставит с ног на голову.

Развал СССР. А кто его подготовил всей предыдущей политикой? Кто организовал компартию РСФСР? Кто сорвал новоогаревский процесс своим августовским путчем? – КПСС.

События сентября-октября 1993 г. Но кто привел страну к консти­туционному тупику? Кто глумился над правом, чуть ли не ежемесячно перекраивая конституцию? Кто пытался отрешить президента от должно­сти и тем самым легально вновь отбросить Россию в тоталитаризм? Кто, наконец, подогревал радикалов? Кто вел их на захват телецентра и мос­ковской мэрии? – Наследники КПСС во властных структурах и нынеш­ние видные функционеры КПРФ.

Война в Чечне. Но что готовило взрыв неприятия московской власти и ее ставленников в Грозном? – Сталинская депортация. Национальная политика КПСС. Можно ругать Б. Ельцина за тактику разрешения конф­ликта, но не за выполнение его конституционной обязанности обеспечить целостность России.

Развал вооруженных сил и подрыв обороноспособности. Но кто пе­рестрелял лучшие командные кадры незадолго перед гитлеровским напа­дением? Кто своим милитаризмом привел экономику к краху уже в 80-х годах? Кто десять лет подряд бросал в топку афганской войны последние финансовые и материальные ресурсы до тех пор, пока страна и армия не выдохлись окончательно? – КПСС.

Геноцид российского народа. А кто спровоцировал гражданскую войну? Кто затем под корень извел рачительных сельских хозяев? Кто умертвил в бессудных расстрелах, уморил голодом, сгноил в концлаге­рях, пыточных камерах, на стройках народного хозяйства десятки милли­онов людей – в большинстве лучших людей страны? Кто сгонял с род­ных мест целые народы? Кто изгонял с родины цвет нации? – Ленин, Сталин, КПСС.

И вот теперь преступная организация продолжает фактически управ­лять Россией и при этом перекладывает всю ответственность на прези­дента России. Как это стало возможным? Ответ кроется в нерешенной проблеме правопреемства нынешнего Российского государства. К со­жалению, эта проблема остается предметом узких дискуссий (одна из последних прошла в журнале “Политая”, № 1, весна 1998) и не стала “за­нозой” в общественном сознании. Новая Россия, на бегу пытаясь избави­ться от тоталитарных пут, не задумалась о главном – с какой правовой системой связала себя.

Собравшись строить правовое государство, мы не озаботились ни установлением момента крушения права, ни его оценкой (процесс “по делу КПСС” в Конституционном суде мог бы стать формой такой оцен­ки, но оказался бледной немочью). Из-за этого дух и буква законов Рос­сийской империи по-прежнему замещены у нас духом и буквой законов советских. В результате Россия остается восприемницей не своего искон­ного государственно-правового лона, а лона узурпаторской власти, беру­щей начало с 25 октября, или даже 3 марта 1917 года.

Юристы, исповедующие естественное право, справедливо называют власть, воцарившуюся с октября 1917 года, властью разбойничьей, суть которой не менялась от того, какого личного склада вождь ею распоря­жался.

И вот эта государственная система по сей день считается прямой предшественницей власти сегодняшней. Хронологически она предшест­венница. Но сущностно нам должна предшествовать власть, которая была полностью легитимной. Нам не хватило духу, да и многого другого, что­бы твердо сказать – Россия восстанавливает свой исторический право­вой порядок, исходя из духа Основных законов 1906 года, действовавших на момент узурпации власти. Единственное, что было сделано (да и то неофициально), Государственная дума, избранная в декабре 1993 года, была названа Пятой. Что же мы удивляемся, что не только дух советских законов витает над законодателями, чиновниками и судьями, но зачастую и буква их питает нынешнюю правовую систему.

Вместе с долгами СССР Россия признала и законность СССР. Креди­торам, конечно, это кстати. Но пусть уж тогда не сетуют, что от нынеш­ней России неизвестно, чего ждать, ибо здесь ни диктатуры, ни демокра­тии. Да Бог с ними, с кредиторами. Такая раздвоенность пагубна для нас самих. Не имея идейных ориентиров, власть попросту не знает, “что та­кое хорошо и что такое плохо”. Потому и реформы фактически застряли после прорыва 1992 года, а само это слово вместе с “демократией” оказа­лось скомпрометированным.

В Конституции современной России очень торжественная Преамбула. Но в ней можно разглядеть лишь слабую тень идеи о правопреемстве в словах “возрождая суверенную государственность”. Ясно, что это не ответ на главный вопрос, какую историческую правовую традицию про­должает государство. В отличие от такого подхода ряд бывших соцстран и республик в составе СССР либо прямо указывают на свое правопреем­ство, либо дают оценку предшествующему строю, отмежевываясь от него. Так, в Латвии в качестве действующей провозглашена Конститу­ция, принятая Учредительным собранием в 1922 г., в Литве – также Конституция 1922 г., но принятая на референдуме. В Конституции Эсто­нии говорится, что это государство “создано по непреходящему праву государственного самоопределения народа Эстонии и провозглашено 24 февраля 1918 г.” В Конституции Польши говорится о сути послекоммунистического права: Преамбула содержит положения о божественном ис­точнике права (“источнике истины, справедливости, блага и красоты”) и о том, что народ Польши помнит “печальный опыт времен, когда основ­ные свободы и права человека в нашем Отечестве подвергались грубым нарушениям”. Наиболее интересна в этом смысле Конституция Хорва­тии, первый раздел которой так и называется “Исторические основы”, где конкретно указаны основные вехи тысячелетней истории Хорватии в обоснование ее суверенной государственности.

Так в какой правовой логике пытались теперь судить Президента? Да все в той же – разбойничьей, большевицкой. Что ж, нет худа без добра. Если бы Дума проголосовала за выдвижение обвинений против Прези­дента, это должно было бы стать толчком к самоопределению российско­го права. Верховный Суд при рассмотрении дела “об импичменте”, поже­лав защитить истинное право, не испугавшись пойти против набирающих силу большевиков, готовых вернуть свой беззаконный режим, мог бы сказать: “Обвинения, выдвинутые против Президента страны есть непра­вовые измышления. Руководствуясь духом права и Конституции Россий­ской Федерации и в целях восстановления прерванной 3 марта 1917 года правовой традиции, Верховный Суд РФ предлагает Генеральному проку­рору РФ войти с заявлением о неконституционности КПРФ, несущей в качестве преемника КПСС всю полноту ответственности за узурпацию власти 25 октября 1917 г., совершение других тяжких преступлений, а также официально провозгласившей целью на своем IV съезде восстанов­ление советской власти”.

Это, конечно, не все, что стоило бы сделать для восстановления по­пранного в 1917 году права. Но с такого шага мог бы начаться сложный, долгий, но подлинный процесс нашего восхождения к истинно правовым истокам российской государственности.

“Известия”, 23.03.1999 (в сокращении). © М.А. Краснов

Б. С. Пушкарев, Ю.К. Амосов

ОТСТУПНИЧЕСТВО ПРЕЗИДЕНТА И ПОЗОР ДУМЫ

В ударном порядке за четверо суток президент пробил через думу пакет конституционных законов о государственной символике. По­сле двух с половиной часов обсуждения 8 декабря 2000 г. Дума их приня­ла. За возвращение сталинской мелодии государственного гимна прого­лосовал 301 депутат, при необходимом минимуме в 300 голосов из 450. Противникам этой меры не дали даже выступить в дискуссии.

Путинский образ новой России теперь ясен: это некий кентавр с чело­веческой головой Ельцина, но лошадиным туловищем и копытами Стали­на. Замысел не новый – начало ему положено в феврале 1994 г. лозун­гом “согласия и примирения”. И уже не первый год бетонные архангелы реют над касками красноармейцев с пятиконечными звездами в часовне на Прохоровском поле. А теперь мы смотрим по телевидению, как реет трехцветный флаг под звуки сталинского гимна, марширует армия под красным знаменем, а флот плавает – под Андреевским! Интересно “идейное” обоснование этого абсурда: мы, мол, так привыкли. Зыкина привыкла засыпать и вставать под звуки этого гимна, спортсмены при­выкли под эти звуки получать олимпийские медали, а некий инженер не хочет, чтобы его “тащили в какое-то новое государство”; привык! С дру­гой стороны, забавно, как один из коммунистов, выступая в Думе, заявил, что хотя флаг трехцветный – флаг проклятого царизма и флаг власовцев (это коммунисты помнят!), но ради Суворова и Кутузова, народа ради -следует его принять. Куда ни кинь – народ, демократия! Хотя демокра­тия замечательна как раз не потаканием инерции народа, а своей способ­ностью к водительству.

Удивительней всего аргументы самого Путина. И под трехцветным флагом, мол, было всякое плохое (например, повесили 5 декабристов!), и под красным, но зато красный был водружен над Рейхстагом, и если со­ветское прошлое отрицать, то получится, что все его предки (его дед, как известно, был поваром в Горках ленинских) – жили напрасно. Надо об­ладать редкостной слепотой и отсутствием чувства исторического масш­таба, чтобы недостатки царского строя и массовые преступления комму­низма ставить в один ряд и полагать, что официально-коммунистические лозунги составляли единственный смысл жизни в советскую эпоху. Люди в советское время жили не напрасно именно потому, что жили они ради множества самых разных ценностей, от чисто бытовых и профессиональ­ных до антисоветских! В том же, что, по вине Гитлера, защищать родину во II мировой войне пришлось под красным флагом на стороне Сталина, а не под трехцветным на стороне Власова – не триумф, а наша национа­льная трагедия.

Скептики обращают внимание на то, что даже французские монархи­сты научились петь Марсельезу, а во время нашей гражданской войны, одними и теми же мелодиями пользовались и белые, и красные (“Смело мы в бой пойдем за Русь Святую // за власть советов” и много других). Но песни эти пелись стихийно, так же как стихийно (при участии НТС) в нашу жизнь в 1988 году вернулся трехцветный флаг. А стихийно гимна, кроме как мелодии Глинки без слов, пока не возникло. (Демонстранты, отправившиеся к Думе утром 8 декабря протестовать против советского гимна, попытались запеть “Смело, товарищи, в ногу...”). Не возникло – на том и надо было пока успокоиться, а не вводить в командном порядке символ режима, уничтожившего десятки миллионов наших сограждан, символ, оскорбляющий их память. Мелодию, от которой не оторвать на­сквозь лживых слов. Кентавр, сам по себе, существо мифическое, в реа­льности жить не способен, тем более по приказу. Попытка доказать об­ратное уже вызывает не единение народа и государства, а отторжение и издевку. В стиле: “...и Сталин великий нам путь озарил, нас вырастил Путин на верность народу...”. Или удивления, как это Дума не приняла в виде герба двуглавого козла. Какие бы барабанно-бессмысленные слова не были придуманы под гимн Александрова, ничего кроме цинизма, чув­ства, что это государство мне “по фигу”, они не вызовут. Разве что в ком­пенсацию за введение этого гимна, как предложил Борис Немцов и СПС, Путин уберет труп Ленина с Красной площади...

Все происшедшее с символикой РФ лишь усугубляет мнение о том, что в стране крепнет шизофрения. Красные звезды рядом – и на кокардах – с двуглавыми орлами, трехцветные влаги рядом с флагами красными.

Всего несколько недель назад Путин посетил парижское кладбище в Сен-Женевьев де Буа, где похоронены белые воины во главе с Деники­ным, сражавшиеся с большевиками и до конца дней своих остававшиеся непримиримыми антикоммунистами. А вернувшись в Москву, Путин по­сетил Солженицына – антисоветского власовца, как его назвал коммен­татор одного из московских ТВ. Что означали эти жесты? Заигрывание с антикоммунистами, попытка очковтирательства или всё та же игра в компромиссы?

Немалое удивление вызывает также полное игнорирование внешнепо­литических аспектов. Что это – политическая близорукость или идей­ный маразм? Под красным флагом и сталинским гимном Александрова Советская армия не только победила гитлеровскую Германию, но и пора­ботила народы Восточной Европы – от Балтики до Черного моря. Под тем же красным флагом и с тем же гимном были подавлены народные ан­тикоммунистические восстания в Вост. Германии в 1953 г., в Польше и затем в Венгрии в 1956 г., была ликвидирована Пражская весна в Чехо­словакии в 1968 г. и проведена бессмысленная агрессия в Афганистане в 1979–1989 гг. Да и вся холодная война проходила под звуки александров­ского гимна и под красным серпасто-молоткастым флагом.

Все эти действия партийной советской верхушки причинили огром­ный и весьма трудно поправимый вред национальным интересам России, способствовали разжиганию антирусских настроений в мире, что чрезвы­чайно затрудняет общение с Западом и осложняет отношения с многими нужными нашей стране правительствами. Восстановление александров­ского гимна – пусть даже с новыми словами (многие ли в стране знают все слова этого гимна?) и красного флага (для армии) только напом­нят всем в мире о тех преступлениях против человечности, которые совершались советской властью на протяжении семи с лишним десятиле­тий XX века.

В “Посеве” № 11 за ноябрь 2000 г. было дано заявление Исполните­льного Бюро НТС “Защитить российскую государственность”. В предви­дении событий 8 декабря там сказано: “Цель кампании ясна: коммуни­стические символы призваны оправдать позорное прошлое нынешнего правящего слоя. Но не осознавшие вины не смеют надеяться на то, что будут жить в нормальной стране”. Той же теме посвящена статья М.В. Славинского “Патриотизму не нужны прилагательные” в том же но­мере. В “Известиях” и другой центральной прессе 5-7 декабря появилось немало подобных выступлений, но решение было пробито в спешке имен­но для того, чтобы противники не успели организоваться. Во время демон­страции демократических сил на Тверской в Москве, с Центрального теле­графа 8 декабря 2000 г. в 10:52 была отправлена следующая телеграмма:

МОСКВА КРЕМЛЬ ПРЕЗИДЕНТУ =

ГРАЖДАНИН ПРЕЗИДЕНТ. ВЗЛЕЛЕЯННАЯ ВАМИ ПЕСЕНКА НИКОГДА НЕ БЫЛА ГИМНОМ СВЕРШЕНИЙ И ПОБЕД. ПОД НЕЕ НЕ СТРОИЛИ И НЕ СРАЖАЛИСЬ. СПУЩЕННАЯ НА ДУМСКОЕ УТВЕРЖДЕНИЕ ФАНФАРОНАДА – ГИМН ЗРЕЛОЙ СТАЛИНЩИНЫ И ЗАСТОЯ, МОЛИТВА ТРУСЛИВЫХ И ЛИЦЕМЕРНЫХ СОВЕТСКИХ ЛЮДЕЙ. ИЗБРАННИК НАРОДА, ОПОМНИТЕСЬ. ВАША НЕУМНАЯ ИНИЦИАТИВА ДОБИВАЕТ ТО, ЧТО ОСТАЛОСЬ ЕЩЕ ОТ ВЕЛИКОЙ РОССИИ. ИСТОРИЧЕСКОЕ БЫТИЕ НАРОДА ОБВАЛИВАЕТСЯ В КЛОУНАДУ – ПО ВАШЕЙ ВИНЕ

= ПО ПОРУЧЕНИЮ НАРОДНО-ТРУДОВОГО СОЮЗА ВАЛЕРИЙ СЕНДЕРОВ МОСКВА

“Посев” № 1, 2001 с. 6-7.

А.Б. Зубов

ОБ ОТСУТСТВИИ ГОСУДАРСТВА В СЕГОДНЯШНЕЙ РОССИИ

В России сегодня нет государства. Не правда ли странно звучат эти слова? Мы привыкли слышать о слабости сегодняшнего Российского го­сударства, о необходимости его усиления, но отсутствие государства – не есть ли это только хлесткая фраза, очередная страшилка из тех, кото­рыми так любит ныне пользоваться пишущая братия? Ведь есть в России и Президент и губернаторы, есть какая никакая армия, милиция, есть суды, собираются налоги, заседает Государственная дума, действует про­курорский надзор. Все это явно свидетельствует, что нынешняя Рос­сия – государство. И все же, все внешние признаки налицо, а государст­ва в России нет.

Общее благо, а не набор формальных признаков

Дело в том, что государство – это не набор формальных признаков. В государстве должна пребывать его суть, его raison d'etre. А суть госу­дарства не в Думе, не в полиции и не в вооруженных силах. Суть в том, что оно само является инструментом в осуществлении общего блага, как говорили древние римляне – bопит publicum.

Каждый человек может многие из стоящих перед ним задач решить, как частное лицо, не прибегая к помощи государства. Вы голодны? – Тогда вы идете в магазин и покупаете себе пищу. Между владельцем ма­газина и покупателем происходит частная сделка, при которой существо­вание государства в принципе необязательно, хотя мы давно привыкли, что государство своим законом и властью гарантирует доброкачествен­ность сделки. То же – при ремонте дома или отдыхе “в частном секто­ре” на берегу моря. Есть деньги – вы приобретаете товары и услуги. Нет – воздерживаетесь от них. Другое дело, что эмиссия денег – это уже государство. Но на минуту попробуем забыть об этом. Возможен ведь и прямой товарный обмен.

Когда бумажник набит деньгами, о государстве вспоминаешь редко и то, скорее, в отрицательном смысле, как о досадливой угрозе твоим капи­талам (налоги), твоей деятельности (прокурорский надзор, закон, суд), твоей личной жизни (призыв в армию сына, например). Бедный человек, напротив, надеется на государство, но и анархизм богатого – до време­ни. Всегда найдется кто-то богаче и сильнее, кто покусится на его капи­талы, на свободу его предприятия, а то и потребует головокружительный выкуп за украденного сына. И тут-то богач вспомнит о государстве, о за­коне, о полиции, о суде, хотя, пожалуй, кое-кто может попытаться нанять частную охрану, обратиться к услугам сыскного агентства, а то и убийцы.

Но есть целый круг частных интересов, которые решить частным об­разом невозможно вовсе. Если на Россию нападает одна из сопредельных мощных держав, желая захватить ее природные богатства, то без хоро­ших вооруженных сил не отстоять не только независимость страны, но и ваши личные богатства – нефтеносные пласты или золотые рудники в какой-нибудь Хакасии. Чтобы добраться из Москвы в Петербург вы не будете строить шоссе, но воспользуетесь тем, которое построило госу­дарство. Чтобы вылечить тяжелую болезнь, вам понадобятся специали­сты врачи, которых подготовили в хорошем медицинском институте, препараты и приборы, созданные умелыми фармацевтами и инженера­ми – и всех этих специалистов готовите не вы, сколь бы вы богаты ни были, но государство. Причем, если кое-что можно заимствовать и в дру­гом государстве, то многое дает только свое.

Как раз та область задач, в решении которых частный человек нуж­дается, но своими средствами и силами решить никак не может, и относится к области общего блага – bonum publicum – и решаются эти задачи гражданами сообща посредством государства и его, всем нам из­вестных, институтов. Частные богатства и блага людей повсюду разнятся значительно, но bonum publicum у них одно. И богатый и бедный желают независимости отечества, эффективной администрации, умелой внешней политики, качественной защиты жизни и имущества себя и своих близких. Чтобы эти задачи решались граждане платят налоги, терпят различ­ные сборы и повинности. В государстве демократическом граждане сами определяют через своих представителей сколько они готовы отдать на общественное благо, и избранный народом парламент составляет роспись доходов и расходов государственной казны, сообразуясь и с обществен­ной необходимостью и с практической возможностью.

Сегодняшняя действительность

А теперь от школьной теории перейдем к сегодняшней российской действительности. В 1999 году мы впервые узнали реальные параметры нашего национального бюджета. Его расходная часть оказалась равной 20 млрд долл. В 2000 году она составила 28,7 млрд долл. На одного граж­данина России в этот год пришлось 200 долларов бюджетных денег. Много это или мало? В Соединенных Штатах расходная часть бюджета 2000 года составила 1 трлн 800 млр долларов и, соответственно на одного гражданина пришлось 6670 долл. бюджетных расходов. То есть наш гражданин по бюджетным на него тратам в тридцать пять раз беднее аме­риканского гражданина.

Конечно, при этом сравнении необходимо учитывать так называемый паритет потребительского спроса (ППС – цены товаров и услуг в США выше чем в России, но, понятно, не в 35, а примерно в 4 раза. Тем более, если учесть, что в современной России огромная часть потребительского спроса идет в обход всякой статистики – при бесплатном образовании мы вынуждены платить и школьные поборы и расходы на репетиторов и давать немалые деньги за поступление в хороший университет, при бес­платной медицине – не скупиться на благодарность врачам.

Из стран Европейского Союза самый щедрый расходный бюджет име­ет Дания – 7500 ам. долл. на гражданина, самый скромный – Португа­лия – 1600 долл. Большинство развитых западноевропейских стран рас­ходуют на одного гражданина около 5 тыс. бюджетных долларов в год. Даже в таких послекоммунистических странах как Польша или Латвия, где ППС с Россией практически равен единице, расход бюджетных средств на одного гражданина около тысячи долларов (1150 в Польше, 1020 в Латвии), то есть не в тридцать пять, а всего в шесть – шесть с по­ловиной раз меньше чем в США.

Неужели русские люди беднее поляков или латышей в пять раз, а пор­тугальцев в восемь раз? Разумеется нет. Конечно мы беднее, но не настолько. Ведь нельзя же всерьез говорить, что ВВП (внутренний ва­ловой продукт) России в 2000 году составляет 3% ВНП (валового нацио­нального продукта) США (210 и 9000 млрд долл.), если за десять лет до этого СССР еще был мировой сверхдержавой со сравнимым с Соединен­ными Штатами космическим, военным и научным потенциалом, а земли, составляющие нынешнюю Россию давали более половины ВНП СССР. Если бы мы были беднее латышей в пять раз, не то что машин на улицах, но и сытых людей в домах у нас почти что не было. Но всё дело в том, что в Латвии, Португалии или США значительно большая чем у нас часть реального (а не фиктивно статистического) валового национально­го продукта отчуждается в сферу общественного блага. В России же бо­льшая часть производимого богатства не учитывается ни статистикой, ни налоговыми службами, а распределяется между гражданами черным на­лом и утекает за рубеж, создавая частное благо, но ускользая от блага об­щественного.

Потоки невероятно дорогих машин на улицах Москвы, десятки тысяч дворцов вокруг областных центров, огромные деньги на банковских сче­тах в оффшорных зонах, недвижимость в Швейцарии, на Кипре, в Ницце или Андалузии, толпы блистающих золотом и бриллиантами русских на всех, в том числе и самых экзотических и дорогих курортах мира – все это свидетельствует о том, что с частным благом, по крайней мере неко­торых россиян, все обстоит благополучно. Да и действительно, ведь, в от­личие от бедных природными ресурсами Латвии или Польши, Россия как качала нефть и газ, так и качает, как копала золото и алмазы, так и копа­ет, как рубила тайгу, так и рубит, а на ракеты, помощь среднеазиатским республикам, государствам-сателлитам и мировому коммунистическому движению больше она не тратится, космос не осваивает, громадный ре­прессивный аппарат не содержит – куда же деньги деваются, как не на “мерседесы”, не на счета в Bank of New York и на виллы великих князей на Антибском мысу?

Когда начинаешь говорить о нашей бедности, о том, что средний подушевой доход россиян не дотягивает и до 1000 долларов в год, то зна­ющие люди начинают улыбаться и подмигивать: “Не будь, мол, проста­ком – в государственную статистику попадает хорошо если одна вось­мая реальных доходов. Люди живут значительно лучше”. И это отчасти так. “Отчасти” потому, что многие живут действительно очень плохо, не­вероятно бедно, влачат полуголодное существование, не имеют прилич­ной одежды и никаких возможностей отдыха. Но многие другие живут вполне сносно или даже совсем неплохо, хотя официально получают на работе гроши, на которые бы не просуществовали и трех дней в месяц.

О нищих и действительно обездоленных особый разговор. Думаю, что одни их страдания способны омрачить наслаждение богатством лю­бого нашего соотечественника, в котором еще осталось хоть что-то

человеческое. Но сами богатые и достаточные граждане, столь благопо­лучно ускользающие из официальной статистики, могут ли они на самом деле ощущать себя спокойно и благополучно? Да, их частное благо вели­ко, но без государства, без bопит publicum оно эфемерно. Первое же по­трясение личное ли, общественное, внешнеполитическое обнажает всю их незащищенность.

Многие россияне живут значительно лучше, чем о том свидетельству­ет статистика, но ведь на оборону или образование от этого не отпускает­ся больше денег. Ведь, из-за крайне скудного бюджетного пайка, все поч­ти бюджетные сферы полностью деградировали за истекшее десятилетие: будь то армия, полиция, суд, университеты, научно-исследовательские институты, школы или муниципальные больницы. Одни просто развали­лись, как военно-морской флот, где за 10 лет не заложен ни один круп­ный боевой корабль, или научно-исследовательские институты, где не за­купаются приборы и материалы, а потому невозможны лабораторные исследования. Другие крайне ослаблены из-за оттока лучших кадров и нищеты оставшихся, вынужденных вместо государственной службы искать случайные приработки (армия, школа, поликлиники). Третьи изв­ратили свою природу и служат не обществу в целом, а тем, кто им реаль­но платит черным налом (значительная часть чиновничества, полиции и суда). Четвертые, наконец, сделали из своей службы прибыльное коммер­ческое предприятие, выгодное им самим, но отнюдь не решающее тех об­щественных задач, к которым оно призвано (многие университеты, пере­шедшие формально и еще более неформально на коммерческую основу и лишившие, талантливую, но бедную молодежь всякой надежды на по­лучение образования, и обучают детей нуворишей, большей частью не желающих учиться и к наукам не способных).

Можем ли мы рассчитывать на боеспособную армию без нового воо­ружения, да и с окладом лейтенанта в 40 долларов в месяц, можем ли мы рассчитывать на качественное обучение детей, когда учитель, выбиваясь из сил на двух ставках, получает не больше? Можем ли мы рассчитывать, чтобы чиновник не брал взяток, если его оклад – 80 долл., а килограмм колбасы в магазине – четыре доллара? Ведь наши расходы на оборону в сорок пять раз меньше американских, в семь раз меньше французских (275 и 41 млрд. долл. в сравнении с 5,9) и лишь в два раза превышают во­енные расходы Польши в 2000 году – 3 млрд. долл. А ведь в отличие от Франции или Польши над нами нет зонтика НАТО, и защищаться от лю­бого потенциального врага нам придется самим, да и население России в три с половиной раза больше польского и в два с половиной – француз­ского. На образование и науку расходы Франции в 1998 г. составили 62,35 млрд. долл., а наши в 2000 году составили 3,67 млрд. долл. (анало­гичные расходы Польши – 8,325 млрд. долл.). Даже в маленькой Латвии в 2000 году на образование и науку было выделено 170 млн. долл., а ведь население Латвии в шестьдесят раз меньше российского. О бюджетных расходах на образование и науку в США и говорить не приходится – они практически равны американским расходам на оборону. Повсюду в цивилизованном мире защита нации и ее образование, воспитание счита­ются равнозначными первостепенными целями. Повсюду, но только не в России, где, несмотря на бессчетно вывозимые природные богатства, ко­торые латышам или полякам и не снились, учителю платят в четыре раза меньше, младшему офицеру в пять раз меньше а профессору университе­та в десять раз меньше чем в Латвии (150, 200 и 800 долл., в сравнении с нашими 40, 40 и 80 долл.) и в восемь-десять раз меньше, чем в Польше (300, 400 и 570 долл. – средние ставки).

Целенаправленная политика

Что ж поделать, скажет иной, Россия бедна. А другой еще и добавит: развал нашего хозяйства – плата за коммунистический эксперимент. Но в том-то и дело, что Россия вовсе не бедна, а наш развал – это ни­какая не плата, а целенаправленная политика поcлекоммунистической власти.

Оставим в стороне советский период, когда и статистика подводила, и охват народного хозяйства государством был почти всецелый. От “об­щего” деваться было некуда, да и “благом” те цели, на которые трати­лись сотни миллиардов долларов бюджетных денег можно назвать с большими оговорками. Обратимся к России дореволюционной. Обычная рыночная страна среднего уровня развития, с населением преимущест­венно крестьянским и больше чем две трети неграмотным к 1913 году (из мужчин-новобранцев грамотными были только 38,7 %). Но при этом бюджет России в 1911 г. уже был вторым в мире, уступая только германскому. Расходная часть русского бюджета составляла в 1911 г. 2632 млн. золотых рублей (в Германии – 3955, в Великобритании и Ир­ландии без империи – 2538, в США – 1907, в Австро-Венгрии – 1833, во Франции – 1585, ни одна другая страна мира не дотягивала и до мил­лиарда золотых рублей). Бюджет России превосходил, например, бюд­жет Швейцарии в 23,5 раза, бюджет Дании почти в 50 раз. А ведь россий­ский бюджет к тому же и возрастал быстрее бюджетов большинства других крупных государств. В 1903 году расходы российского бюджета составляли 1883 млн, а в 1913 – уже 3070 млн тех же самых золотых рублей.

Разумеется, в пересчете на душу населения картина теряла свою ра­дужность и Россия со второго места перемещалась в начало третьего де­сятка стран мира. Но и тут на русского подданного приходилось лишь в четыре раза меньше средств, чем на германского и в два с половиной раза меньше, чем на французского (опять же, без ППС, который тогда никто не вычислял, но который, при хорошо известной русской дешевизне, явно и тогда был в пользу России). В четыре, а не в 35 раз уступала Рос­сия в 1911 году самой богатой державе мира по расходам на душу населе­ния. В тридцать пять раз Германии уступал тогда гибнущий в анархии ре­волюции Китай.

А что касается, например, расходов на оборону, то они были практи­чески равны в пяти крупнейших державах мира – Германии, России, Франции, Великобритании и США и составляли 500-600 млн золотых рублей в каждой. Пережив разгром в Русско-японской войне и револю­цию 1905 г., Россия через восемь лет уже вполне восстановила свой воен­ный потенциал, строила восемь крупнейших линейных кораблей на вер­фях Николаева и Петербурга, создавала новые артиллерийские заводы, осваивала строительство новейших видов вооружения – боевых самоле­тов и подводных лодок. А ныне через десять лет после начала перестрой­ки мы не строим ни кораблей, ни самолетов для себя, а то, что все таки строим и тем самым еле-еле поддерживаем военное производство, стро­им для Индии, Китая, Ирана у которых находятся откуда-то бюджетные деньги и на наши авианосцы, и на наши новейшие истребители-бомбар­дировщики, и на наши подводные лодки. Стыдно сказать, но мы в 1996 г. продали один из двух наших авианосцев “Адмирал Горшков” Индии, чтобы дать работу северодвинским заводам (где за счет индийцев осуще­ствляется его реконструкция) и поддержать в строю единственный остав­шийся – “Адмирал Кузнецов”.

Примечательно, что в 1910-е годы быстрое развитие русской воен­ной силы происходило совсем не в ущерб народному благосостоянию. Огромные средства отпускались тогда на образование, культуру, науку, дорожное строительство, развитие портов, освоение Сибири и Туркеста­на. К 1922 г. в России планировалось введение всеобщего образования, и если бы не война и революция, цель эта была достигнута. В 1911 г. в России уже было 100 тыс. народных школ в которых училось 6 млн че­ловек. На культурные и производительные расходы в 1913 году расходо­валось 17 % российского бюджета – 520 млн рублей, то есть больше, чем весь совокупный бюджетный расход Испании (420 млн рублей). Это была самая быстро растущая статья наших бюджетных расходов.

Почему же сейчас, после десяти лет перестройки, получив страну с хо­рошо образованным населением, намного лучше, чем в начале XX века, освоенными природными богатствами, с развитой транспортной системой и пространственно диверсифицированной промышленностью, мы имеем бюджет в разы меньший бюджета Швейцарии или Дании? Возможен ли экономический обвал такого невиданного масштаба? Нет, конечно не воз­можен, да никакого обвала такого масштаба и не было. А было иное.

“В России наступает период, когда власть обретает моральное право требовать соблюдения установленных государством норм” – заявил пре­зидент Путин, выступая перед Федеральным собранием 8 июля 2000 г.

Но если этот период наступает лишь летом 2000 года, то, значит, до того власть соблюдения государственных норм не требовала и не имела на это “морального права”. А почему не имела морального права власть делать то, к чему во все века и у всех народов призвана любая власть – требо­вать соблюдения закона и карать за его нарушение? Уж не потому ли, что сама первой нарушала закон, открывая путь беззаконному обогащению?

Безумные богатства немногих, нажитые мгновенно – нажиты именно в России и за счет России. Это в карман нуворишей потекли те деньги, которые в советское время шли на внешнеполитические авантюры, на громадные вооруженные силы, на военно-технические разработки, на “братскую помощь”. В их карман потекла и значительная часть тех де­нег, которые в советское время шли на нашу заработную плату, на социа­льные программы, на бесплатную медицину, на жилищное строительст­во, образование, науку. Огромные богатства немногих произошли не из воздуха, но из богатства общенационального. Опустел карман государст­ва, опустошены до сукна карманы 80% россиян – и именно в результате этого раздулись до разрыва, обвисли от непомерного богатства карманы немногих счастливцев.

И государство, ельцинское государство не только не противилось это­му, но само и создавало все необходимые условия для обогащения не­многих. Вот свидетельство одного из капитанов приватизации Петра Авена: “Приватизация и апофеоз "либерализма" – залоговые аукцио­ны?... Я берусь утверждать: во всех "больших" случаях победитель был известен заранее, до конкурса. Речь в чистом виде шла о "назначении в миллионеры" (или даже в миллиардеры) ряда предпринимателей, дол­жных по замыслу стать главной опорой существующего режима... Всегда побеждал тот, кто был выбран на самом верху”[1]. А вот мнение ректора Высшей школы экономики Я.И. Кузьминова “Избранный в середине 90-х годов метод приватизации в форме залоговых аукционов де-факто предполагал наделение собственностью в крупных масштабах по выбору правительства.... Именно тогда окончательно оформились сросшиеся с госаппаратом финансовые группы”[2]. “Диктату теневой экономики и "се­рых" схем, разгулу коррупции и массовому оттоку капитала за рубеж во многом способствовало само государство.” – Это уже из июльского вы­ступления Президента в 2000 году.

Те из власть имущих, кто создавали эти условия, сами в первую очередь безмерно и обогащались. Избранный народом Президент и на­значенное им правительство заботились не об общем благе, к чему они исключительно и были призваны, а о благе частном и, в первую оче­редь, своем собственном и своих присных. В июне 1999 г. “хаосом, безвозбранно усугубляемым высокопоставленным грабительством”, на­звал положение России А.И. Солженицын[3]. Распределив между родными и близкими богатства России, ее правители позаботились о том, чтобы нувориши не обременяли себя налогами. Налоговые ставки были непо­мерно высоки, но положенных налогов из нуворишей никто не платил. Уход от налогов легко обеспечивался взяткой, которая, в отличие от на­логов, шла не на bопит publicum, но в карман чиновника.

“Несколько высокопоставленных сотрудников администрации Клин­тона публично заявляли, что к 1995 г. они получили целый ряд докладов ЦРУ о коррумпированности Черномырдина и что ЦРУ представило мно­жество докладов о коррумпированности других высших руководителей России, включая любимца администрации Клинтона Анатолия Чубай­са” – Это из доклада экспертной группы по России Палаты представите­лей Конгресса США в сентябре 2000 года[4]. Но то, что к 1995 году еще могло быть принято наивными американцами за обычную хотя и крайне масштабную коррупцию, после начала осенью 1995 г. залоговых аукцио­нов, превратилось в очевидную приватизацию России лицами, стоящими на вершине российской власти, стратегами и главными исполнителями того, что для мира именовалось рыночными реформами, а русским наро­дом было точно названо “прихватизацией”. На более низких уровнях от­дельных ведомств, регионов, учреждений и предприятий картина была той же самой: легислатуры превращались в синекуры, должности – в до­ходные владения.

Не служение общему благу, но приватизация этого блага, превра­щение его в благо частное и свое, стали целью начальников всех уров­ней от Президента России до председателя совхоза.

Государство исчезло

Россия стала частной собственностью немногих, а все остальные рос­сияне превратились в терпимых приживалок на чужом пиру, одурачивае­мых лживым “пиаром” и опаиваемых дешевой водкой. С точки зрения человеческой нравственности это тошнотворно, но как раз обычная чело­веческая нравственность, а в купе с ней и воля к сопротивлению злу были разрушены за советские десятилетия настолько, что на приватизацию го­сударства жертвы смотрели скорее с непомерной завистью, чем с негодо­ванием, скорее искали способов соучастия в грабеже, нежели путей борь­бы с ним.

И государство исчезло. Осталась сумма частных предприятий по вы­качиванию национальных богатств России, в которые вовлечено 15-18% россиян, и брошенное на произвол судьбы все остальное общество, кото­рому дали понять: “выживайте как умеете, мы вам не помощники, у нас свое дело”. И вот – одни выживают, другие помирают – “Нас, граждан России, из года в год становится все меньше и меньше. Уже несколько лет численность населения страны в среднем ежегодно уменьшается на 750 тысяч человек” – Это из того же июльского выступления президен­та России.

Нам надо ясно понять, что невероятная нищета нашей бюджетной сферы, а, следовательно, исчезновение категории bonum publicum из реа­лий современной российской жизни, не следствие объективной бедности России, которая была и остается “страной возможностей необычайных”, но результат её целенаправленной и очень умелой приватизации.

В государственно-правовом смысле государство Российское было уничтожено большевиками осенью 1917 года, но в плане инструменталь­но-практическом СССР оставалось государством, хотя и преступным, так как то, что полагали bonum publicum его вожди являлось преступлением и против народа России и против всего мира. В первые же пару лет ельцин­ского президентства государство Российское прекратило свое существо­вание и в инструментально-практическом смысле. Никакой общенацио­нальной задачи оно перед собой больше не ставило. Вопит publicum исчезло как таковое. ДЕКОММУНИЗАЦИЯ ОБЕРНУЛАСЬ ДЛЯ РОССИИ ДОРОГОЙ ОТ ПРЕСТУПНОГО ГОСУДАРСТВА К ОТСУТСТВИЮ ГОСУДАРСТВА.

Воссоздать общее дело

“Укрепление государства не первый год провозглашается важнейшей целью российской политики. Но дальше деклараций и пустых разговоров мы никуда не продвинулись за эти годы. Никуда!” – честно констатиро­вал новый президент, назначенный в канун Нового 2000 года управлять чужим частным хозяйством и хранить его. Как в Анголе или Колумбии, государства на пространствах нынешней России нет.

Возможно, в высшем, Божественном смысле это – и плата за наш вы­бор в революции и гражданской войне, за то, что мы предпочли тогда беззаконие закону, смирились с преступными целями советского государ­ства и с соучаствовали в его преступлениях. Наше нынешнее безволие и наше согласие на зло, без которых приватизация государства не могла бы состояться, свидетельствуют в пользу этого предположения. Но в плане практическом десятилетнее отсутствие государства катастрофично для России. Оно сравнимо со смутным временем XVII в. и с монгольским ра­зорением века XIII.

И подростку понятно, что без мощных вооруженных сил богатств России не сохранишь, что без высококлассной науки их не освоишь, да и современных вооружений не создашь, что без хороших университе­тов не будет высококлассной науки, а без средней школы не бывать университетам. Не много надо ума, чтобы понять, что здоровый народ может дать и учителей, и офицеров, и ученых, а народ больной и полуго­лодный ничего этого не даст, а следовательно, без системы доступного массового здравоохранения свои богатства нувориши не передадут детям и внукам – придут пришельцы с Востока и Запада, с Юга, разве что не с Севера и возьмут эти богатства себе. Больной, нищий, озлобленный на­род не будет, да и не сможет защищать землю, ставшую для него чужой.

Жизнь не обманешь. Государство существует не для пользы бедных только, оно существует и для пользы богатых. И разрушать государство ради своего частного блага даже не преступление, но просто глупость, хотя и преступная. Если не порядочность, то хотя бы здравый смысл тре­бует его сохранения. Это понимали все правители, начиная с Шумера и Древнего Царства Египта, а мы опять удивили весь мир, продемонстри­ровав, что законы мироустроения не для нас. Но с таким же успехом де­монстрирует безумец свободу от закона всемирного тяготения, выходя из окна шестьдесят пятого этажа Empire State Building.

“Россия прежде всего люди, которые считают ее своим домом. Их благополучие и достойная жизнь – главная задача власти. Любой!” – Прекрасные слова. Но сознает ли президент, сказавший их всей России перед лицом Федерального собрания, на сколь масштабную задачу он претендует? Ведь для её решения из управляющего частным имением он должен стать предводителем всего народа и bопа privata, которыми стало государство Российское, вновь превратить в bonum publicum. Вряд ли эта задача по плечу одному человеку. Воссоздание общего блага – воисти­ну, общее дело.

А если мы не найдем в себе сил воссоздать государство Российское в ближайшие годы, возродить его не как советскую тоталитарную машину с мобилизационной экономикой, но как общее благо, равно необходимое и богатым и бедным, и работодателям и наемным работникам, и талант­ливым и заурядным, а ненавистное только ворам и разбойникам, выжи­гам и ловкачам с волчьим сердцем и куриными мозгами, если мы не най­дем в себе сил на это, то Отечеству нашему окончательно придет конец и столетие революционной катастрофы 1917 г. будет ознаменовано исчез­новением России с политической карты мира.

Частично опубликовано в “НГ-Сценарии” 17.01.2001. Полный текст “Посев” № 3, 2001.

[1]П. Авен. Экономика торга // Коммерсант. 27.1.1999.

[2]НГ-Политэкономия. 23.11.1999.

[3]Выступление при вручении Большой Ломоносовской медали в Российской Акаде­мии Наук 2 июня 1999 года. Независимая Газета, 02.06.1999. С. 8.

[4]Путь России к коррупции // Коммерсант № 177, 22.09.2000. С. 10.

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ

Волков Сергей Владимирович. Родился в 1955 г. в Москве. Окончил в 1980 г. Москов­ский университет (Институт стран Азии и Африки). Доктор исторических наук, спе­циализировался в области сравнительного изучения государственных институтов, служи­лых и элитных слоев обществ различного типа. Главный редактор газеты Российского дворянского собрания “Дворянский вестник”. Автор более чем 150 исторических и около 400 публицистических работ по истории России и зарубежных стран, в т.ч. книг “Русский офицерский корпус” и “Трагедия русского офицерства”.

Зубов Андрей Борисович. Родился в 1952 г. в Москве. Окончил Московский государ­ственный институт международных отношений в 1973 г. и с тех пор работает в Институте востоковедения РАН. Доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник. Занят сравнительными исследованиями в области политической культуры, государственного права, богословия и истории религий. Автор 5 монографий (в т.ч. “Парламентская демо­кратия и политическая традиция Востока”, М., 1990) и около 150 научных и публицисти­ческих статей. С 1988 по 1994 г. преподавал историю религий в Московской духовной академии (Сергиев Посад). С 1994 г. заведует кафедрой истории религий в Российском православном университете ап. Иоанна Богослова (Москва). Член редколлегий журналов “Континент”, “Политая”.

Краснов Михаил Александрович. Родился в 1949 г. в Москве. Окончил юридический факультет МГУ в 1972 г. Доктор юридических наук. С февраля 1995 по май 1998 г. был помощником по правовым вопросам президента Б.Н. Ельцина. В настоящее время ви­це-президент исследовательской организации “Фонд ИНДЕМ”. Автор более чем 130 на­учных и публицистических работ. Основные направления деятельности: конституцион­ные проблемы, борьба с коррупцией, вопросы судебной реформы.

Любимов Борис Николаевич. Родился в 1947 г. в Москве. Окончил в 1969 г. театро­ведческий факультет ГИТИС. С 1973 г. преподает в ГИТИС. Зав. кафедрой, профессор, кандидат искусствоведения, заслуженный деятель искусств России, зам. художественного руководителя Малого театра, вице-президент Российского фонда культуры. Автор около 300 научных и публицистических работ, в т.ч. книги “Действо и действие” (М., 1997). Круг научных интересов: история русского театра и литературы, русская религиоз­но-философская и общественная мысль, история и современное положение православия. Член редколлегий журналов “Новый мир”, “Вестник РХД”, “Театральная жизнь”, “Со­временная драматургия”.

Пушкарев Борис Сергеевич. Родился в 1929 г. в Праге. Гимназию окончил в Герма­нии. В США окончил архитектурный факультет Йелского университета в 1955 г., препо­давал там, затем 30 лет работал по планировке развития Нью-йоркского региона. Автор 5 книг и многих работ по урбанистике и городскому транспорту, лауреат Национальной книжной премии США (1963). С 1947 г. член Народно-Трудового Союза российских соли-даристов (НТС), в аппарате которого работал в Германии в 1990-91 гг. выйдя на пенсию; автор ряда его изданий. С 1992 г. в Москве, гражданин РФ. Председатель НТС, директор Издательского, исследовательского и просветительского содружества “Посев”.

Салмин Алексей Михайлович. Родился в 1951 г. в Казани. Окончил Московский госу­дарственный институт международных отношений в 1973 г. Профессор, доктор историче­ских наук. Зав. кафедрой общей политологии Высшей школы экономики. Президент фон­да “Российский общественно-политический центр” (РОПЦ). Председатель научного сове­та Фонда развития парламентаризма в России. Автор более 200 работ по сравнительному анализу политических систем и политических культур, межэтническим отношениям. Главный редактор журнала “Полития” (Москва).