С.Г. Пушкарев Ленин и Россия. Сборник статей.

Сборник статей

ПОСЕВ

2-е издание, 1988

© Possev-Verlag, V. Gorachek K.G., 1978 Frankfurt/Main

Printed in Germany

СОДЕРЖАНИЕ

ОТ АВТОРА

Статьи настоящего сборника (за исключением введения) были, в течение последних 20-ти лет, опубликованы в различных периодических изданиях за рубежом. Я приношу искреннюю благодарность издательству «Посев» и редакторам тех периодических изданий, в которых эти статьи были напечатаны впервые: редактору «Записок Русской Академической Группы в США» К. Г. Белоусову, редактору «Нового Журнала» Роману Гулю, и редакторам «Нового Русского Слова» М. Е. Вейнбауму и Андрею Седых. Статьи печатаются здесь с небольшими сокращениями, а также с дополнениями согласно первоначальной рукописи.

Сочинения Ленина я изучал преимущественно по их второму изданию (1926-32 гг.), ибо в этом издании к каждому тому даны обширные и важные приложения: документы и материалы, пояснительные примечания, «Летопись событий» и биографические сведения о лицах, упоминаемых в данном томе. Почти все эти приложения были «вычищены» при последующих изданиях. При цитатах указывается том и страница второго издания, кроме случаев, когда указано иначе.

С. 77.

Введение

ИДЕИ И ПОЛИТИКА ЛЕНИНА

В сочинениях М. Е. Салтыкова-Щедрина есть «Устав», или руководство для администраторов, одна из статей которого гласит: «Ежели ты чувствуешь, что закон полагает тебе препятствие, то, сняв оный со стола, положи под себя, и тогда все сие, сделавшись невидимым, много тебя в действиях облегчит». Ленин исполнил наставление щедринского «Устава» в самом буквальном смысле: он «снял со стола и положил под себя» все законы религиозные, моральные и юридические, и это, конечно, «много в его действиях облегчило».

Еще Маркс в «Коммунистическом манифесте» декларировал: «Коммунизм отвергает вечные истины, он отменяет религию и мораль, вместо того, чтобы их преобразовать» (нем. изд. 1946, с. 23). Ленин не только хотел «отменить религию», но люто ненавидел всякую идею о Боге. Период между первой и второй революциями характеризовался оживлением религиозных интересов и устремлений среди «передовой» российской интеллигенции, давно отошедшей от Церкви. Профессор политической экономии и бывший марксист С. Н. Булгаков прямо возвратился в Церковь и впоследствии стал православным священником и богословом. Л. Н. Толстой (уже задолго перед тем) и Д. С. Мережковский (внове) старались построить свою собственную религию. Иные старались построить некую «религию без Бога». Это движение захватило и Максима Горького, который (в 1913 г.) писал: «Бог есть только комплекс идей, которые будят и организуют социальные чувства».

Одно это упоминание о Боге привело Ленина в ярость, и он в ноябре и декабре 1913 года написал Горькому Два гневных письма (т. 17, сс. 81-86): «Дорогой Алексей Максимович! Что же это Вы такое делаете? просто ужас, право!»... «Всякая религиозная идея, всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничание с боженькой есть невыразимейшая мерзость, ...самая опасная мерзость, самая гнусная зараза. Миллион грехов, пакостей, насилий и зараз физических гораздо легче раскрываются толпой и потому гораздо менее опасны, чем тонкая, духовная, приодетая в самые нарядные ’идейные’ костюмы идея боженьки».

Во втором письме Ленин снова упрекает Горького в том, что «приукрасив идею бога» он «приукрасил те цепи, коими» духовенство и господствующие классы «сковывают темных рабочих и мужиков».

Ненавидя религию, Ленин, после захвата власти, стремился также «отменить» и «феодально-буржуазную», то есть религиозно обоснованную нравственность. Ее должна была заменить новая, коммунистическая мораль, сущность которой Ленин разъяснил в речи на III всероссийском съезде комсомола в октябре 1920 г.: «Я здесь остановлюсь на вопросе о коммунистической морали. Вы должны воспитать из себя коммунистов... Надо, чтобы все дело воспитания, образования и учения современной молодежи было воспитанием в ней коммунистической морали. — Но существует ли коммунистическая мораль? Существует ли коммунистическая нравственность? Конечно, да... Всякую нравственность, взятую из внечеловеческого, внеклассового понятия мы отрицаем... Мы говорим, что наша нравственность подчинена вполне интересам классовой борьбы пролетариата. Наша нравственность выводится из интересов классовой борьбы пролетариата (т. 25, сс. 390-391).

Истолкователем «интересов классовой борьбы пролетариата» в каждый данный момент является, конечно, руководимый Лениным ЦК коммунистической партии. Таким образом, «формула» коммунистической «морали» принимает следующий вид: морально то, что приказывает ЦК компартии, неморально то, что он запрещает. Заповеди: не убий, не укради, не лжесвидетельствуй, объявляются отмененными, а всякий обман, насилие и любое злодеяние объявляются допустимыми, если они совершаются «в интересах классовой борьбы пролетариата». Так как движущие силы этой борьбы — чувства зависти, злобы и ненависти ко всем, кто «не с нами», то эти эмоции, весьма предосудительные с точки зрения религиозной морали, признаются высшими добродетелями истинных социалистов¹. Немудрено, что символами ленинской морали сделались Павлик Морозов (предавший на смерть отца, желавшего спрятать несколько пудов хлеба, чтобы прокормить свою семью), или Лидия Тимашук (награжденная орденом Ленина за ложный донос на 9 выдающихся врачей, объявленных-«заговорщиками» и «отравителями»).

Если уничтожение «буржуазной» религии и морали Ленину не удалось осуществить в полном объеме, то в области права он начисто отверг принцип законности и смело провозгласил «принципами» новой государственной формы — «диктатуры пролетариата» — беззаконие и произвол: «Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограйиченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть. Не что иное как это означает понятие ’диктатура’» (т. 25, с. 441).

Конечно, в 1917 году, до захвата власти, Ленин обещал народу нечто иное, прямо противоположное: его лозунг «вся власть советам рабочих и крестьянских депутатов» означал широкое и полное самоуправление народных масс, а не диктатуру ЦК компартии. Впрочем, в статье «Удержат ли большевики государственную власть?», написанной в конце сентября 1917 года, Ленин проговорился: «Россией управляли после революции 1905 года 130,000 помещиков», принуждая население «к каторжному труду и полуголодному существованию. И Россией, будто бы, не смогут управлять 240,000 членов партии большевиков, управлять в интересах бедных и против богатых» (т. 21, с. 264). По захвате власти Ленин сохранил фикцию «советского» правительства, но «советы» избираются только по одному списку кандидатов, одобренному партийными комитетами, и в своей деятельности они суть лишь подчиненные вспомогательные органы компартии, согласно официальной формуле — «партии и правительства».

В юридический быт России воцарение Ленина внесло полный хаос, насилие и бесправие. Все законы, гражданские и уголовные, потеряли свою силу, все судебные учреждения, охранявшие и исполнявшие законы, были уничтожены. Их место заняли «чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией», разные «тройки» и «трибуналы», составленные, в значительной степени, из моральных и социальных подонков общества (как те «12», марширующие «державным шагом» в поэме Блока). Они судили руководствуясь «декретами» правительства или собственным «революционным сознанием», могли арестовать, заключить в тюрьму или убить не только контрреволюционеров, но и всякого подозрительного, а после покушения на Ленина (в августе 1918 года) убили множество «заложников» из рядов «буржуазии и помещиков», то есть людей явно ни в чем не виновных. Сколько побочных своекорыстных преступлений совершили эти «судьи» в эпоху ленинского террора, этого никакая статистика учесть не может.

Разрушая духовный, культурный, политический, социальный и административный строй Российского государства, Ленин видел своей целью всемирную «пролетарскую», то есть коммунистическую республику. Для достижения этой цели необходима была всемирная пролетарская революция, и русская революция была для Ленина ценной только как «пролог», начало или «репетиция» революции всемирной. Идеей всемирной пролетарской революции Ленин был одержим с такой же страстной и фанатичной силой, как средневековые католические монахи, стремившиеся создать всемирную католическую монархию под главенством «святого отца», то есть римского папы; для этого «неверные» должны были быть обращены в правую веру проповедью или мечом, а католики, уклонившиеся от правоверия, подлежали сожжению на костре, как злые «еретики»; или как Гитлер, стремившийся создать «тысячелетнюю» Германскую империю для господства над миром.

После успеха коммунистической революции в России Ленину постоянно чудилось приближение всемирной революции, скорое пришествие которой он не раз предсказывал «с абсолютной уверенностью». Уже свой первый доклад в Петроградском совете после победы 25 октября он закончил возгласом «Да здравствует всемирная социалистическая революция!» (т. 22, с. 5).

В июле 1919 года он уверял: «Победа международной советской республики обеспечена» (т. 24, с. 405). В ноябре 1919 года Ленин писал в «Правде»: «Мы полны твердой веры в неминуемую победу всемирной советской власти» (т. 24, с. 519).

Для достижения этой столь же грандиозной, сколь фантастически эфемерной цели, Ленин в марте 1919 года основал Коммунистический Интернационал («Коминтерн»), который должен был играть роль международной армии для завоевания мира: каждая национальная компартия (в том числе российская) должны были быть только «секциями» Коминтерна и считать себя «отрядами» международной коммунистической армии (см. статью «Внешняя политика Ленина» в этом сборнике).

Одержимый навязчивой идеей всемирной коммунистической революции, Ленин относился с полным безразличием к интересам отдельных наций и государств, включая государство Российское. Любовь к родине и к русскому народу была ему совершенно чужда. Можно верить или не верить показаниям бывшего советского дипломата Г. Соломона («Среди красных вождей», с. 15), что Ленин говаривал своим ближайшим сотрудникам: «На Россию мне наплевать», но такое отношение его к национальным интересам России было ясно выражено в его речах и статьях. Он постоянно напоминает своим последователям слова Маркса в «Коммунистическом манифесте»: «Пролетарии не имеют отечества» — и утверждает, что для каждого «истинного социалиста» интересы всемирной пролетарской революции должны стоять выше интересов «его отечества» (в иронических кавычках). Его нисколько не пугало возможное, в результате революции, распадение России. По его мнению, те социалисты, которые безопасность, целость «своего» буржуазией созданного «отечества» ставят выше интересов всемирной социалистической революции, «трижды заслуживают презрения» (т. 23, с. 181).

Вопрос о государственных границах для Ленина — «вопрос второстепенный, если не десятистепенный», «ибо мы стремимся к полному уничтожению государственных границ», «мы — международники, интернационалисты. Мы стремимся к тесному объединению и полному слиянию рабочих и крестьян всех наций в единую советскую всемирную республику» (т. 24, сс. 656-657). Ленин был готов разделить Россию на множество «советских» республик, но лишь при том условии, чтобы они не думали ни о своих национальных интересах, ни о своих государственных границах, а только о мировой революции и о создании «всемирной советской республики» (быть может, с Лениным во главе, в звании и должности всемирного президента?).

Теперь надлежит сказать об отношении Ленина к главной массе русского населения в его время — к российскому крестьянству. Основные — словесные — лозунги Ленина: «союз рабочих и крестьян» и «рабочекрестьянское правительство» — заключали в себе умышленный и преднамеренный обман. В действительности и Маркс, и Ленин видели в крестьянстве реакционную, «буржуазную» массу, враждебную интересам и целям социалистического пролетариата. В самом деле, крестьянин по природе собственник, и Ленин это прекрасно понимал. В своей речи в Московском совете 23 апреля 1918 года, когда Ленин (ошибочно) считал, что гражданская война с контрреволюцией «в основном закончена», он сказал: «Мы имеем одного чрезвычайно опасного тайного врага, который опаснее многих открытых контрреволюционеров,

...враг этот — стихия мелкого собственника» (т. 22, с. 432).

Свою тактику по отношению к крестьянству Ленин ясно формулировал в 1905 году, в статье «Социализм и крестьянство»: «Вместе с крестьянами-хозяевами против помещиков и помещичьего государства, вместе с городским пролетариатом против всей буржуазии и всех крестьян-хозяев (курсив мой. — С. IL). Вот лозунг сознательного деревенского пролетариата» (т. 8, с. 261).

Но в 1917 году Ленин надел маску крестьянолюбия; в частности, он успокаивал и уверял крестьян в сентябре: «Буржуазная пресса постоянно пугает мелких и средних хозяев, будто социалисты вообще, большевики в особенности, хотят экспроприировать их; утверждение заведомо лживое, так как социалисты даже при полном социалистическом перевороте экспроприировать мелких крестьян не хотят, не могут и не будут» (т. 21, с. 176).

Захватив власть, Ленин приглашал крестьянство (своих «стихийных» и «опасных» врагов) не только заключить дружеский союз с пролетариатом, но и войти в общее «рабоче-крестьянское» правительство. Этот союз «оформился» в ноябре 1917 года, когда партия левых социалистов-революционеров заключила союз с большевиками и послала трех своих представителей в состав ленинского Совнаркома. Обрадованный Ленин, забыв свою аграрную программу «национализации» земли, принял эсеровскую программу «социализации», над которой он перед тем в течение долгих лет издевался, доказывая ее нелепость и утопичность.

«Социализация», то есть всеобщая конфискация земельной собственности и «уравнительное» (якобы) распределение земли между «трудящимися» была произведена в 1918 году и дала жалкие результаты, ибо перед революцией свыше 80% пахотных земель уже находилось в руках крестьянства. О результатах этой «социализации» имеется весьма компетентное свидетельство управляющего статистическим отделом Наркомзема (который руководил земельной революцией) Б. Н. Книповича: «Громадное количество земель, разделенных между многомиллионной массой крестьянства, дало ничтожные результаты. Специальная анкета Центрального Отдела Землеустройства позволила установить, что увеличение площади на едока выразится в ничтожных величинах: десятых и даже сотых десятин на душу. В громадном большинстве губерний увеличение это не превышало полудесятины; лишь в немногих оно достигло одной десятины. Таким образом, положительные итоги раздела для малоземельных и безземельных слоев крестьянства были ничтожны. Отрицательные же были чрезвычайно ощутительны. Крупные земледельческие хозяйства, дававшие высокие урожаи, представлявшие собой большую ценность, снабжавшие рынок большим количеством продуктов, были «разорваны на части», были уничтожены. Исторически это было неизбежно. Иной лозунг не мог бы иметь успеха среди крестьянства»².

Приведя эту цитату, другой советский специалист-аграрник замечает: «Следовательно, лозунг захвата земли и уравнительного раздела явился, так сказать, техническим приемом революционизирования деревни, будучи лишен серьезного экономического значения»³.

Третий советский автор констатирует, что в общем по России крестьянское землевладение после всеобщей дележки увеличилось лишь на 16,3%⁴. К тому же, «по-равнение» было отнюдь не «всеобщим», а ограничивалось селами и волостями. Таким образом, обещание крестьянам всяких благ от раздела помещичьих земель было со стороны эсеров добросовестной, хотя очень грубой ошибкой; со стороны ленинцев это было сознательным обманом.

В 1918 году, в эпоху так называемого военного коммунизма, крестьянство переживало тяжелое время. Присылаемые из городов «продовольственные отряды» производили массовые реквизиции крестьянского хлеба по предписанным нормам «продразверстки», не считаясь с действительным состоянием хлебных запасов. Учрежденные Лениным в июне 1918 года «комитеты бедноты» (действовавшие до середины ноября) деятельно помогали властям в изъятии «хлебных излишков» и сельскохозяйственного инвентаря у зажиточных крестьян, причем понятие «излишков» толковалось весьма широко. Естественно, что по деревням начались так называемые кулацкие бунты.

Ранней весною 1919 года, после крестьянских бунтов и при растущем Белом движении на юге России, Ленин красноречиво и почти клятвенно уверял, что коммунисты никогда не помышляли ни о каком насилии в отношении к среднему крестьянину, ни о каком вмешательстве в его хозяйственную жизнь. Ленин писал в «Правде» 15 февраля 1919 года: «С средними крестьянами возможно соглашение и необходимо соглашение... Никогда ни один большевик, ни один коммунист, ни один разумный социалист не допускали и мысли о насилии против среднего крестьянина. Все социалисты всегда говорили о соглашении с ними и о постепенном добровольном переходе крестьян к социализму» (т. 23, с. 507).

В речи «О работе в деревне», произнесенной 23 марта 1919 года на VIII съезде РКП, Ленин говорил: «Нет ничего глупее, как самая мысль о насилии в области хозяйственных отношений среднего крестьянина. — Задача здесь сводится не к экспроприации среднего крестьянина, а к тому, чтобы учиться у крестьян (так! — С. П.) способам перехода к лучшему строю и не сметь командовать! Вот правило, которое мы себе поставили» (аплодисменты всего съезда) (т. 24, с. 168).

Конечно, подобного рода крестьянолюбие Ленина носило кратковременный и чисто конъюнктурный характер. Но Ленин умер в январе 1924 года, и только его преемник Сталин осуществил ту коммунистическую политику в отношении крестьянства, которую Ленин осуществить хотел бы, да не смог.

Слово и дело Ленина

Конечно, политика — это профессия, в которой трудно сохранить моральную чистоту. Многие политические деятели давали обещания, которых потом не исполняли, или прямо обманывали народ, но не было такого разностороннего и такого искусного мастера политического обмана, как Ленин. Все лозунги, провозглашенные им в 1917 году, все его обещания и заявления по основным вопросам внутренней и внешней политики представляли собой преднамеренный обман — в полном согласии с его моралью: морально то, что служит интересам классовой борьбы пролетариата, — в его понимании.

Основной лозунг (и основная ложь): вся власть советам рабочих и крестьянских депутатов, избираемых всем трудящимся населением. Намерение: неограниченная власть («диктатура») коммунистической партии.

Лозунг: вся земля — крестьянам; программа: «национализация» земли, то есть переход ее в собственность государства; временно, по тактическо-политическим причинам, допущение эсеровской «социализации», которая перед тем признавалась вредной и неисполнимой утопией.

Лозунг: скорейший созыв Учредительного собрания, который будто бы тормозит Временное правительство. Намерение: немедленно разогнать Учредительное собрание, как только оно соберется.

Лозунг (в 1917 году): армия с выборными командирами и с правом солдат «проверять каждый шаг офицера и генерала». Реализация: строжайшая дисциплина в Красной армии с правом назначаемых командиров применять оружие против неповинующихся солдат.

Слова: опровержение «грязной клеветы» о получении финансовой помощи от немцев. Факт: непрерывный приток миллионов немецких марок (через «институт» Парвуса в Копенгагене и «Заграничное бюро» ЦК в Стокгольме) для расширения и углубления большевистской пораженческой пропаганды на фронте и в тылу.

Название: Революционный штаб по обороне Петрограда... от немцев! Цель: Военно-революционный комитет для свержения Временного правительства и захвата власти.

Слова: опровержение «буржуазной клеветы» о готовности большевиков заключить сепаратный мир с Германией; «сепаратного мира для нас не может быть... Для нас сепаратный мир является соглашением с немецкими разбойниками» (т. 20, с. 493); для большевиков приемлем только «всеобщий демократический мир, без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов» (согласно резолюции международной социалистической конференции, с участием Ленина, состоявшейся в 1915 году в селе Циммервальд, близ Берна, в Швейцарии). Факт: Брестский мир, с огромными аннексиями и контрибуциями, без всяких самоопределений.

Лозунг: «всеобщий демократический мир». Намерение: организовать серию «революционных войн» для завоевания Европы и превращения ее в единую «советскую республику».

По окончании войны Ленин приказал наркоминделу Чичерину всячески уверять «буржуазные» правительства в желании добрососедских и даже дружеских отношений и невмешательстве советского правительства во внутренние дела других стран; а председателю Коминтерна Зиновьеву было приказано всячески расшатывать общественный порядок в европейских странах и раздувать пламя социальной революции при помощи местных коммунистических, партий, бывших секциями Коминтерна, руководимого Лениным.

Если бы было образовано специальное компетентное жюри для сравнительной оценки талантов политобманщиков разных народов и разных стран, то Ленин, несомненно, получил бы первый приз.

Июнь, 1976

ТАЙНЫЙ СОЮЗ ЛЕНИНА С ВИЛЬГЕЛЬМОМ II В 1915—1918 гг.

1

Весною 1764 года в Петербурге и в Москве полицией был найден «пасквиль, выданный под именем высочайшего указа», который, якобы от имени царицы, возбуждал крестьян против помещиков; это была, мы бы сказали, революционная листовка. Сенат приказал собрать и «сжечь рукою палача» «такое подлое и поносительное письмо», составленное и выпущенное в свет «для обмана невинных простаков»¹. «Сочинитель» пасквиля остался полиции неизвестным.

На рубеже XIX и XX веков в России появился иной, ставший мировой знаменитостью, сочинитель политических «пасквилей для обмана невинных простаков». Таким непревзойденным мастером был Владимир Ильич Ульянов (партийная кличка — Ленин), что впрочем не мешает многим историкам и публицистам считать его «искренним идеалистом» и даже человеколюбцем.

Прежде чем излагать в хронологической последовательности историю сотрудничества ленинцев с политической и военной головкой вильгельмовской Германии, мы должны перечислить действующих лиц этой криминальной драмы. Со стороны немцев участниками были: кайзер Вильгельм II, «генерал-квартирмейстер» (фактический руководитель военных операций) Эрих Людендорф, имперские канцлеры Бетман-Гольвег и граф Гертлинг, «статс-секретари» по иностранным делам (последовательно) фон Ягов, Циммерман и Кюльман и их помощники Штумм и Буше; германские послы Ромберг (в Берне), граф Брокдорф-Ранцау (в Копенгагене), барон фон Люциус (в Стокгольме); далее, один из возглавителей военно-политической разведки Штейнвакс и статс-секретарь Министерства финансов граф фон Редерн, который, по требованиям возглавителей дипломатического ведомства, многократно и широко открывал имперскую кассу для снабжения большевистских «идеалистов» материальными средствами.

На другой стороне главным действующим лицом был, конечно, Ленин; хитрый и осторожный конспиратор, он избегал прямого контакта с имперскими немецкими чиновниками, но для такого контакта у него под рукой была обширная и достаточно пестрая интернациональная компания: эстонец Кескюла, польские социал-демократы Ганецкий (Фюрстенберг) и Козловский, болгарско-румынско-немецкие социал-демократы (впоследствии видные коммунисты) Раковский и Радек. Радек, Ганецкий и посланный Лениным большевик Воровский во время войны проживали в Стокгольме и составляли так называемое «Заграничное бюро» Центрального Комитета РСДРП (большевиков). Номинальной целью этого бюро было поддержание контакта с социалистами различных европейских стран, которые не «скатились на позиции социал-патриотизма и социал-шовинизма», а реальная их работа состояла в поддержании контакта с немецкими агентами и в пересылке получаемых от них денежных субсидий русским большевикам; для прикрытия этих дел Ганецкий занимался еще обширными «коммерческими» и финансовыми операциями, используя для этого немецкие и шведские банки. Главным же посредником между обеими странами и в значительной степени инициатором всего огромного и сложного предприятия немецко-большевистского сотрудничества был пресловутый Парвус, он же «доктор Гельфанд» по немецким документам. Об этой личности мы находим в 44-м томе первого издания Большой Советской Энциклопедии (с. 159) следующие сведения:

Парвус, псевдоним Гельфанда А. Л. (1869-1924), родился в России, в 1886 г. эмигрировал в Швейцарию, затем переехал в Германию; с конца 90-х годов принимал активное участие в работе германской социал-демократии, примыкая к ее левому крылу.

Выдвинулся как крупный теоретик марксизма и специалист по вопросам мировой политики и экономики. С начала 1900-х годов принимал участие также в работе российской социал-демократии, сотрудничая в «Искре» и «Заре». В 1905 году вернулся в Россию и был членом Исполкома Петербургского совета рабочих депутатов; в 1906 г. был сослан в Сибирь, но бежал и возвратился в Германию. В 1910-14 гг. жил в Константинополе, «занимался торговыми делами, разбогател и окончательно отошел от социализма».

Во время мировой войны «скатился на позиции крайнего шовинизма». С 1915 года издавал в Берлине журнал «Колокол» и «вел шовинистическую пропаганду по заданиям немецкого генерального штаба... Занялся крупными спекуляциями, наживаясь на поставках в армию».

По поводу последнего сообщения Д. Шуб² замечает: «Слухи о том, что Парвус, благодаря своим связям с Германией и Турцией, якобы зарабатывал миллионы на поставках хлеба из балканских стран для германской армии, распространялись главным образом теми российскими революционерами, которые состояли в тайных сношениях с ним и через него получали от германского правительства субсидии на свою пораженческую пропаганду. Все «торговые дела», которыми Парвус в течение войны занимался в действительности, были скрытыми предприятиями германского правительства».

В дальнейшем изложении мы увидим, что биография Парвуса должна быть дополнена некоторыми «подробностями», о которых советская энциклопедия умалчивает. Любопытно, что из второго издания Большой Советской Энциклопедии Парвус вовсе выпал, как будто бы этого «крупного марксистского теоретика» никогда на свете не было.

Такая же судьба постигла и других участников ленинско-немецких контактов: ни Радек (бывший в 1919-24 гг. членом большевистского ЦК), ни Раковский (бывший впоследствии председателем Совнаркома Украины и полпредом в Англии и во Франции) в БСЭ даже не упомянуты. Ганецкий в первом издании БСЭ (т. 14, с. 518) фигурирует как «революционер-коммунист, видный деятель польского рабочего движения», но из второго издания и этот «видный деятель» исчез бесследно... Из членов стокгольмского «Заграничного бюро» посчастливилось только одному Воровскому, который, как известно, был в 1923 году убит в Швейцарии белым офицером и которого поэтому можно вспоминать и восхвалять без опасения каких-либо неприятных ассоциаций.

Главный (хотя и хорошо загримированный) актер криминальной драмы, Ленин, незадолго до войны (в 1912 г.) перебрался в австрийские владения в Краков, чтобы быть поближе к русским границам и отсюда руководить деятельностью большевиков в России. Когда началась война, Ленин и несколько его подручных были, по недоразумению, арестованы местными австрийскими жандармами (ведь формально они были русскими подданными), однако, вследствие немедленно последовавшего вмешательства австрийских «высших сфер», все они были освобождены и переселились в Швейцарию, где и находились до начала революции 1917 года. По отношению к войне Ленин, как известно, сразу занял резко пораженческую позицию, проповедуя непрерывно, что «царское правительство начало и вело настоящую войну, как империалистическую, грабительскую, разбойничью войну, чтобы душить и грабить слабые народы» (это — цитата из «Писем издалека», написанных в марте 1917 года, но она резюмирует все ленинские высказывания с 1914 года).

Конечно, Ленин на словах бранил все «империа-лизмы», включая немецкий, но постоянно утверждал, что для России наилучшим исходом войны было бы «поражение царизма», которому, очевидно, должно было предшествовать поражение русских армий, т. е. то, что было вожделенной целью немецкого правительства.

Конечно, Ленин не мог и не хотел прямо и открыто выражать желание победы немецкого империализма, не мог солидаризироваться с большинством германских социал-демократов, превратившихся в «социал-патриотов» или «социал-шовинистов». Соблюдая (теоретически) чистоту своих революционно-интернационалистических риз, ленинцы, совместно с другими «социалистами-интернационалистами», как русскими (включая меньшевика Мартова и эсера Чернова), так и европейскими, провели в Швейцарии две известных «международных социалистических конференции» — в Циммервальде (в сентябре 1915 г.) и в Кинтале (в апреле 1916 г.). На этих конференциях был, как известно, провозглашен знаменитый лозунг: «Мир без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов».

Но резолюции социалистических конференций едва ли особенно беспокоили немецких генералов и политиков, которые внимательно изучали важную проблему практической политики: как ускорить военное поражение неприятельских армий, ослабив их моральную силу пораженческой пропагандой среди солдат, беспорядками и забастовками в тылу, поддержкой сепаратистских движений в неприятельских странах и т. д. В самом начале войны (и даже до войны) в недрах немецких канцелярий составлялись соответствующие планы, вербовались и тренировались агенты, устраивались в нейтральных странах различные «бюро» и конторы (чаще всего под видом каких-либо коммерческих предприятий). Миллионы германских марок и австрийских крон ассигновывались на эту работу, но для успеха ее важно было в составе неприятельских наций найти людей или организации, которые служили бы проводниками немецкого «воздействия на массы». С этой точки зрения, большевики, с их пораженческой позицией в отношении царской армии, были, конечно, идеальными союзниками и помощниками для имперского германского правительства, которое готово было оплачивать эту помощь миллионами марок; с другой стороны, для большевиков-ленинцев было совершенно безразлично, откуда получать деньги — из карманов ли взбалмошных русских богачей (как случалось в 1905 году), от «экспроприаций» (т. е. грабежей) русских банков или из кассы имперского германского правительства. Последнее было, конечно, проще всего, лишь бы найти хороших посредников и надежную маскировку. При таких условиях понятно, что заключенный через посредников в 1915 году финансовополитический союз Ленина и Вильгельма II (хотя лично каждый из них в душе ненавидел и презирал другого), продержался до самого конца германской империи.

Слухи об этом союзе скоро начали просачиваться, но долго не встречали доверия, ибо не могли быть доказаны документально. В литературе не было согласия по этому вопросу. Конечно, большевики начисто отрицали и отрицают эту «клевету».

В эмигрантской прессе темпераментный Вл. Бурцев (в своей брошюре «Юбилей предателей и убийц», 1927 г., ив других статьях и брошюрах) в ярких и красочных словах говорит о «предательстве» и «измене» большевиков, но не может привести документальных доказательств. У П. Н. Милюкова в его «Истории второй русской революции» есть несколько отдельных замечаний о союзе большевиков с немцами, но полной картины нет. С. П. Мельгунов издал в 1940 году целую книгу под заглавием «Золотой немецкий ключ к боль-шевицкой революции», но и он не мог нарисовать всю картину.

А между тем, уже в январе 1921 года известный лидер правого крыла немецкой социал-демократии Эдуард Бернштейн опубликовал в берлинском с.-д. органе «Форвертс» статью, в которой сообщал, что, как ему известно из достоверных источников, большевики получили от правительства кайзера огромную сумму — больше 50 миллионов золотых марок. В ответ на поднявшиеся вопли коммунистов о «клевете» Бернштейн предложил привлечь его за клевету или к германскому суду, или к суду Социалистического интернационала, но тогда ленинские защитники умолкли; ни суда, ни расследования этого дела не было и всё заглохло...

Через четверть века, в конце второй мировой войны, американской армией в Германии были найдены в пяти замках, расположенных в горах Гарца, архивы германского Министерства иностранных дел; они были частично разобраны американцами и англичанами, и в них было найдено множество документов, касающихся немецко-большевистского союза в 1915-18 гг. Некоторая часть этих документов (всего 136 номеров и 2 приложения) была издана в 1958 году в Лондоне 3. А. Б. Земаном под заглавием: «Германия и революция в России 1915-1918 гг.»³. Приведенные у Земана документы все еще не дают полной картины немецко-большевистского союза, ибо документы приведены далеко не все и, кроме того, многое решалось личными контактами, без протокольных записей, но всё же теперь характер этого союза уже совершенно ясен.

Инициатором этого крупного и сложного предприятия был наш знакомый Парвус-Гельфанд, который в марте 1915 года представил германскому правительству меморандум, заключавший подробный план организации революционного движения в различных частях Российской империи⁴. Для осуществления плана нужны были, конечно, деньги. План был одобрен, и миллионы марок потекли в организации (и в карманы) пораженцев и сепаратистов. С марта 1915 года до декабря 1917 года Парвус играл главную посредническую роль в отношениях между немецким правительством и большевиками. Он, некогда высланный прусской полицией как «нежелательный иностранец», теперь становится особой весьма «желательной», получает немецкое гражданство (за свои «заслуги») и с немецким паспортом ездит то на Балканы, то в Швейцарию, то в Скандинавию. В Копенгагене он основал «Институт для изучения причин и последствий мировой войны», в котором «работал» ряд русских эмигрантов, «подходящих» по своему направлению. В Стокгольме он поддерживал контакт с Заграничным бюро ленинского ЦК. Большевики, конечно, утверждали, что у Парвуса с Ганецким были лишь «коммерческие дела»....

Приведем несколько документов для иллюстрации действительного положения. Немецкие миллионы начали течь по революционным каналам с весны 1915 года. 6 июля 1915 года статс-секретарь фон Ягов пишет статс-секретарю Министерства финансов: «5 миллионов марок требуется для революционной пропаганды в России» (док. № 4).

30 сентября 1915 года посол в Берне Ромберг доносит рейхсканцлеру о программной беседе Кескюла с Лениным; интересно, что после заключения мира с Германией, их план предусматривал поход русских войск на Индию (док. № 6). Возможно, конечно, что Ленин дурачил своего собеседника. 21 декабря 1915 года посол в Копенгагене Брокдорф-Ранцау доносит рейхсканцлеру, что, по утверждению «д-ра Гельфанда», для полной организации революции в России требуется около 20 миллионов рублей (док. № 7).

23 января 1916 года он же доносит, что д-р Гельфанд возвратился из Стокгольма, где он провел три недели, совещаясь с русскими революционерами; он сообщил, что переданная в его распоряжение сумма в миллион рублей немедленно переслана в Петербург и употреблена по назначению (док. № 11).

В то время как Парвус и Заграничное бюро ЦК работали в Стокгольме, Ленин работал в Швейцарии, где издавал пораженческий орган «Социал-Демократ». В статье Д. Шуба находим такое сведение об этом предприятии: «Газетка Ленина «Социал-Демократ» печаталась в незначительном количестве экземпляров и на дешевой бумаге. Отдельные экземпляры пересылались в Германию и там фотографическим путем перепечатывались на гильзовой бумаге в типографии германского Морского министерства в большом количестве экземпляров. Отпечатанные экземпляры через Кескюлу отправлялись в Копенгаген и в Стокгольм, и оттуда пересылались в Россию»⁵.

2

В конце 1916 года и в начале 1917 года экономическое и военное положение центральных держав становилось для них слишком тяжелым. В декабре 1916 года, как известно, немцы предложили начать переговоры о мире, но западные державы и русский император отвергли это предложение, и над Германией и Австро-Венгрией нависла угроза экономического краха, а затем — военного поражения.

Известие о Февральской революции в России вызвало в Германии огромную радость и возбудило надежды не только на спасение, но и на победу. «С моего сердца свалилась многопудовая тяжесть, — пишет генерал Людендорф, руководитель военных операций на восточном фронте, в своих воспоминаниях. — Русская революция означала значительное ослабление Антанты и существенное облегчение нашего тяжелого положения»⁶.

Однако политика Временного правительства в вопросах войны и мира должна была принести немцам разочарование, ибо правительство, возглавляемое князем Львовым и имевшее в своем составе Гучкова в качестве военного министра и Милюкова — министра иностранных дел, — объявило о своем намерении вести войну до победного конца в союзе и согласии с западными державами.

Немцам нужны были, конечно, другие лозунги и иная политическая установка, т. е. как раз то, что проповедовал Ленин, который немедленно после Февральской революции и образования Временного правительства провозгласил: «Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству». Развивая и обосновывая свою позицию в вопросе войны, Ленин писал (еще из Швейцарии) в марте 1917 года: «Царское правительство начало и вело настоящую войну как империалистическую, грабительскую, разбойничью войну, чтобы грабить и душить слабые народы. Правительство Гучковых и Милюковых есть помещичье и капиталистическое правительство, которое вынуждено продолжать и хочет продолжать именно такую самую войну... Гучков, Милюков с Ко. воспользовались борьбой рабочих против царской монархии, чтобы захватить власть, а договоры, заключенные царем, они подтвердили... Г учковско - Милюковское правительство есть, в сущности, лишь приказчик англо-французского капитала... Чтобы добиться мира... надо, чтобы власть в государстве принадлежала не помещикам и капиталистам, а рабочим и беднейшим крестьянам» (т. 20, сс. 42-44).

Нечего и говорить, что такого рода ленинская проповедь звучала райской музыкой в ушах немецкого командования и политического руководства и открывала, в случае ее успеха, самые широкие и радужные перспективы. Но для успеха пораженческой пропаганды было нужно, чтобы Ленин и ленинцы вели свою пропаганду в самой России, а не письмами из далекого швейцарского «захолустья», и у немцев, естественно, рождается мысль о скорейшей переброске в Россию Ленина и его штаба. Людендорф пишет, что «имперский канцлер, по совету (немецких. — С. П.) социалистов, переправил Ленина в Швецию (т. е. по пути в Россию. — С. П.) Верховное командование армии одобрило это»⁷, а в своих воспоминаниях Людендорф прямо говорит: «Посылая Ленина в Россию (курсив мой. — С. П.), наше правительство принимало на себя особую ответственность. С военной точки зре-

ния это предприятие было оправданно, Россию нужно было повалить»⁸.

Если германское правительство хотело поскорее переправить Ленина в Россию, то и сам он, конечно, хотел того же. 23 марта (н. ст.) статс-секретарь Циммерман телеграфировал в «Главную квартиру» армии, что, согласно донесению посла в Берне Ромберга, «ведущие русские революционеры» выражают желание возвратиться в Россию через Германию; статс-секретарь полагает, что «это было бы в наших (т. е. немецких. — С. П.) интересах», и высказывается за выдачу разрешения (Земан, док. № 15).

Дело быстро прошло все инстанции, поездка была одобрена, и 2 апреля (н. ст.) помощник статс-секретаря Буше телеграфировал Ромбергу: «Желательно, чтобы перевоз русских революционеров через Германию состоялся как можно скорее» (док. № 24).

Вскоре при посредстве швейцарских социал-демократов Гримма и Платтена, был заключен договор с немцами о проезде ленинцев через Германию в знаменитом «запломбированном вагоне» (большевики с дешевой гордостью называют свой вагон, «экстерриториальным»). Так как Ленину, конечно, не хотелось признаваться в том, что немцы просто перебрасывают его в Россию как сосуд с ядовитыми газами — для отравы русского фронта и тыла, он постарался придать соглашению о поездке вид двустороннего договора как бы на равных условиях, и потому в договор был включен такой странный пункт: «едущие обязуются агитировать в России за обмен пропущенных эмигрантов на соответственное число австро-германских интернированных».

Конечно, поскольку ленинцы в то время в правительство не входили и в советах большинства не составляли, никакого «обмена австро-германских интернированных» в России они производить не могли бы; совершенно очевидно, что пункт этот не только не имел никакой обязательной силы для договаривающихся сторон, но и вообще не имел никакого реального смысла (и был включен только «для обмана невинных простаков»).

Поездкой Ленина и его штаба интересовался и сам император Вильгельм. 12 апреля (н. ст.) «офицер для связи» при императорской главной квартире телефонировал в Берлин, что император предложил дать «проезжающим через Германию русским социалистам» копии официальных германских документов и речей и разной литературы, чтобы они могли информировать других в своей стране (о миролюбивых намерениях германского правительства). Затем у немцев возникло опасение, что нейтральная Швеция может отказать «русским социалистам» в пропуске через свою страну; на этот случай было предусмотрено, как сообщается в той же телефонограмме из ставки, что «верховное командование армии было бы готово пропустить их в Россию через линию германского фронта» (док. № 44). Но шведы любезно пропустили ленинцев и избавили их от срама открытой «маршировки» через линию немецкого фронта...

В Стокгольме Ленин встретился с членами своего Заграничного бюро и с другими «революционными социалистами». Парвус также хотел было с ним встретиться, но Ленин не только отказался его видеть, но и просил Ганецкого, Воровского и «шведских товарищей» засвидетельствовать этот факт. Как хитрый и опытный конспиратор, Ленин и тут постарался создать себе «алиби», отказавшись от встречи с известным «социал-шовинистом». По этому поводу Д. Шуб основательно замечает: «Ленину тогда не было никакой надобности лично встречаться с Парвусом, которого все считали германским агентом. Он из предосторожности поручил Ганецкому и Радеку от его имени вести переговоры с Парвусом, как и с другими германскими агентами».

Явившись 3 апреля в Петербург, Ленин, вместо ареста, которого он опасался, имел торжественную встречу с музыкой, приветственными речами и почетным караулом. Это, естественно, придало ему духу, и он немедленно начал яростную кампанию против Временного правительства и против войны. Немудрено, что Штейнвакс (один из руководителей германской разведки) уже 21 апреля (н. ст.) телеграфировал из Стокгольма в Берлин Министерству иностранных дел: «приезд Ленина в Россию успешен. Он работает совершенно так, как мы этого хотели бы» (док. № 51).

Добравшись до Петербурга и возглавив всю большевистскую организацию, Ленин развернул широкую и яростную антивоенную кампанию в бесчисленных статьях, речах и воззваниях, начиная с его знаменитых «Апрельских тезисов»⁹. Апрельское воззвание большевистского ЦК и Петербургского комитета партии «к солдатам всех воюющих стран» гласило: «Война началась и ведется капиталистами всех стран из-за интересов капиталистов, из-за грабежа слабых народностей... Неужели мы будем еще сносить покорно наше иго, сносить войну между классами капиталистов?.. — Нет, братья-солдаты, пора нам открыть глаза, пора взять самим в руки свою судьбу... Новое правительство в России, свергнувшее Николая II, есть правительство капиталистов. Оно ведет такую же разбойничью, империалистическую войну, как и капиталисты Германии, Англии и других стран. Оно подтвердило разбойничьи тайные договоры, заключенные Николаем II с капиталистами Англии, Франции и пр.» (т. 20, Приложения, документы и материалы, № 7, сс. 610-611).

Конечно у большевиков всюду было «алиби», ибо формально они обращались со своими воззваниями к солдатам «всех» воюющих стран; но ведь фактически-™ действие их пораженческой пропаганды распространялось только на русских солдат и ни в какой мере не трогало солдат английских, немецких или турецких...

В одной из майских статей в «Правде» Ленин восклицал, обращаясь уже прямо по подлежащему адресу: «Товарищи русские солдаты! хотите ли вы воевать из-за того, чтобы английские капиталисты разграбили Месопотамию и Палестину?» (т. 20, с. 358).

Не ограничиваясь теоретической критикой «капиталистической» войны, Ленин, как известно, нашел и практический способ немедленного прекращения военных действий — это было пресловутое братанье солдат на фронте, которое Ленин горячо и непрерывно рекомендовал солдатам. В своих апрельских и майских статьях Ленин прямо указывает, что братанье есть «путь к миру», фактическое перемирие. Особенно полно он развивает свои мысли об этом в статье от 28 апреля в «Правде» «Значение братанья»: «Ясно, что братанье есть путь к миру. Ясно, что этот путь идет не через капиталистические правительства, не в союзе с ними, а против них... Ясно, что братанье есть революционная инициатива масс, ...одно из звеньев в цепи шагов к социалистической пролетарской революции. Да здравствует братанье!.. Мы советуем вести братанье возможно более организованно, ...стараясь удалять с митингов офицеров и генералов, большей частью злобно клевещущих против братанья.

...Товарищи — солдаты! обсуждайте эту программу в своей среде и вместе с немецкими солдатами!

Такое обсуждение поможет вам найти верный, наиболее организованный, наиболее близкий путь к прекращению войны и к свержению ига капитала» (т. 20, сс. 311-312).

Кроме братанья, Ленин советовал еще провести в армии некоторые реформы, именно: выборность командного состава солдатами: «Не только надо выбирать, но каждый шаг офицера и генерала должны проверять особые выборные от солдат». А на вопрос: «Полезно ли самочинное смещение начальства солдатами?», следовал ответ: «Полезно и необходимо во всех отношениях. Только выборных властей солдаты слушаются, только их они уважают» (Изд. 4, т. 24, с. 76).

Ленин был в своей партии полным хозяином, и потому апрельская конференция большевистской партии целиком одобрила все антивоенные (т. е. пораженческие) установки Ленина, объявив «безусловно недопустимыми» какие бы то ни было.уступки «революционному оборончеству» и высказавшись за всемерную поддержку «массового братанья солдат всех воюющих стран на фронте». Правда, придерживая еще фиговый листок морально-политического приличия, ленинцы протестовали против «клеветы» — будто они хотят заключить сепаратный мир с Германией. Один из пунктов резолюции большевистского ЦК, опубликованный в «Правде» 21 апреля, гласил: «Агитаторы партии должны протестовать еще и еще против гнусной клеветы, пускаемой капиталистами, будто наша партия стоит за сепаратный мир с Германией; мы считаем Вильгельма II таким же коронованным разбойником, достойным казни, как Николай II, а немецких Гучковых, то есть немецких капиталистов, такими же захватчиками, грабителями, империалистами, как русские, английские и все иные капиталисты; мы за переговоры и братанье с революционными рабочими и солдатами всех стран» (т. 20, с. 217).

Пораженческая пропаганда Ленина и его подручных широко растекалась по всей стране, но особенно усиленно и энергично направлялась на фронт, куда ленинцами были двинуты сотни агитаторов и посылались сотни тысяч экземпляров газет и воззваний. Кроме «Правды», специально для солдат издавалась «Солдатская правда» и «Окопная правда». В пятом томе Большой Советской Энциклопедии (изд. 1950 года) в статье «Большевистская печать» читаем, что, когда Февральская революция открыла возможности издания легальной большевистской печати в России, то «большевистские газеты начали издаваться во всех крупных партийных организациях. Десятки местных партийных газет, следуя примеру «Правды», вели огромную пропагандистскую, агитационную и организаторскую работу».

Здесь однако возникает вопрос: правда, что легальные возможности для работы ленинцев были им широко предоставлены Временным правительством, но откуда у них вдруг взялись огромные материальные средства для такого широкого размаха их работы? Ведь буржуазия во время войны не давала денег на пораженческую пропаганду, а рабочие, в условиях военной инфляции и дороговизны, еле могли поддерживать свое существование (а по описаниям советских авторов, чуть не помирали с голоду), да, к тому же, в начале революции пораженческая пропаганда ленинцев вообще не встречала сочувствия в стране... Я думаю, что ответ на поставленный вопрос напрашивается сам собою.

В письмах Ленина (т. 29, сс. 354-355) находим его тревожный запрос из Петрограда в Стокгольм Ганец-кому и Радеку, 12 апреля 1917 г. (т. е. через неделю по приезде Ленина): «Дорогие друзья! До сих пор ничего, ровно ничего: ни писем, ни пакетов, ни денег от Вас не получили».

Советские издатели сопровождают это письмо примечанием: «Деньги, о которых идет речь в настоящем письме, представляли из себя суммы ЦК РСДРП, оставшиеся за границей и, очевидно, затребованные Лениным для партийных целей».

Советские издатели формально совершенно правы: после того как Парвус передавал немецкие деньги членам Заграничного бюро ЦК в Стокгольме, деньги эти «представляли из себя» суммы ЦК.

Заглянем теперь в документы, изданные Земаном. 1 апреля 1917 года Министерство иностранных дел в Берлине обратилось в Министерство финансов с просьбой об ассигновании («дальнейших») 5 миллионов марок для расходов «на политические цели» в России (с. 24). 3 июля статс-секретарь Циммерман телеграфировал германскому послу в Берне, что дезорганизация русской армии увеличивается, и что «мирная пропаганда Ленина становится все сильнее и его газета «Правда» печатается уже в 300.000 экземпляров» (док. №62).

29 сентября 1917 года статс-секретарь Кюльман пишет «офицеру для связи» при главной квартире об успехах немецкой политической работы в России: «Наша работа дала осязаемые результаты. Без нашей непрерывной поддержки большевистское движение никогда не достигло бы такого размера и влияния, которое оно имеет теперь. Все говорит за то, что это движение будет продолжать расти»... (док. № 71).

Взглянем теперь на работу пропаганды со стороны немецкого фронта. Генерал Людендорф, в других случаях весьма разговорчивый и даже многословный, об этом предмете в своих книгах говорит весьма мало, но за его краткими сообщениями скрывается большая и систематическая работа немцев в 1917 году по разложению русского фронта, работа, которую они вели параллельно с ленинцами. В частности, в Германии для русских солдат издавались газеты «Русский вестник» и «Товарищ», в которых, среди прочего, солдат убеждали в бессмысленности сражаться за интересы англо-французских капиталистов. После русской революции «пущенная в ход (немцами. — С. П.) пропаганда должна была немедленно вызвать в русской армии сильное стремление к миру»¹⁰. Весной и летом 1917 года «отношение русских войск местами было дружественно и мы охотно шли им навстречу. В других местах фронта продолжалась боевая деятельность; однако и там мы старались ее избегать» (с. 343). В другой своей книге Людендорф сообщает весьма кратко: «В согласии с Верховным командованием, главнокомандующий восточным фронтом развил сильную пропаганду в пользу мира на русском фронте»¹¹.

В мае 1917 года сам Гинденбург обратился к русской армии с радиотелеграммой, в которой сообщал, что «Германия готова идти навстречу неоднократно высказанным желаниям русских солдатских депутатов окончить кровопролитие... Центральные державы согласны заключить честный мир, который восстановил бы прежние добрососедские отношения... (Теперь же) Россия должна бороться и проливать кровь для достижения завоевательных целей Англии, Франции и Италии»¹².

О том, как было с немецкой стороны организовано «братанье», было написано в книге, изданной (по-чешски) в 20-х годах в Праге, под заглавием «Пропаганда». Составитель этой книги, бывший солдат австрийской армии (чех по национальности), входил в состав одной из особых «пропагандных рот», которые были в 1917 году организованы в германской и австрийской армиях специально для «братанья» с русскими солдатами. Перед всякой «экспедицией» к русским окопам солдаты этих рот получали от своих начальников и военнополитических руководителей (говоря по-советски, политруков) точные инструкции для предстоящих бесед и соответствующие печатные материалы для распространения в русских окопах, а наши, невинные простаки, развесив уши, слушали немецкую пропаганду и воображали, что своим «братаньем» они служат делу «всеобщего демократического мира». Иногда немцы, вдобавок к разговорам и «литературе», приносили водку, по которой бедные русские солдаты тосковали уже целых три года, и тогда, естественно, разговоры принимали еще более дружественный характер. (Вдобавок к политическим дискуссиям, немецкие профессиональные «браталыцики» получали еще ценные сведения о составе и расположении русских частей на данном участке фронта.) И столь же естественно, что у солдат все больше пропадала охота идти вперед — убивать своих немецких товарищей и подставлять свои головы под пули за интересы английских, французских и еще каких-то капиталистов. Пылкие речи красноречивого революционного «главковерха» могли лишь на короткое время разбудить их уснувшие чувства солдатского и патриотического долга, но под влиянием систематической, непрерывной, прекрасно согласованной ленинской и немецкой пропаганды порыв этот скоро угасал и моральное разложение русской армии быстро и неуклонно вело к ее полному развалу.

В начале июля 1917 года Ленину и его сотрудникам и союзникам пришлось пережить несколько весьма неприятных дней.

В распоряжении Временного правительства еще до «июльских дней» (3-5 июля) имелись некоторые данные о сношениях ленинцев с немцами. В июне капитан французской контрразведки Пьер Лоран передал русским властям копии с нескольких десятков телеграмм между Стокгольмом и Петербургом, которыми обменивались Ганецкий, Козловский, Ленин и другие большевики, и в которых постоянно шла речь о каких-то пакетах и посылках. А еще раньше к русским военным властям явился бывший перед тем в немецком плену некий прапорщик Ермоленко и доложил, что он отпущен немцами для ведения в России пропаганды против войны; кроме того, он сообщил, со слов двух немецких офицеров, что Ленин и его партия получают от немцев деньги за свою антимилитаристскую пропаганду, т. е. являются платными агентами германского правительства.

Во время большевистского путча в Петербурге 3-4 июля Временное правительство решило опубликовать эти данные — с целью дискредитировать большевиков в глазах населения и солдат колебавшегося петербургского гарнизона. Однако оно провело эту публикацию не в форме официального правительственного сообщения, а поручило сделать это бывшему члену 1-ой Государственной Думы, Алексинскому, и бывшему «шлиссельбуржцу» Панкратову. Сообщение это появилось 5 июля в петербургской газете «Живое слово»; оно произвело впечатление «разорвавшейся бомбы» и значительно содействовало ослаблению симпатий к большевикам среди солдат и рабочих Петербурга.

Нечего говорить, что Ленин был вне себя от ярости, когда ему внезапно «наступили на мозоль», и начал изливать потоки гневных опровержений против возводимой на него «возмутительной клеветы». Уже 6 июля Ленин опубликовал в газете «Листок правды» («Правда» была временно закрыта) подробное «опровержение», которое стоит того, чтобы его подробно процитировать:

«Вздорность клеветы бьет в глаза: какой-то прапорщик Ермоленко был «переброшен» к нам в тыл на фронт 6-ой армии для агитации в пользу скорейшего заключения сепаратного мира с Германией... Можно судить уже отсюда, какого доверия заслуживает субъект, столь бесчестный, что он мог согласиться принять подобное «поручение»! Свидетель — человек бесчестный. Это факт... Итак, германские офицеры, чтобы склонить Ермоленку к его бесчестному поступку, налгали ему бесстыдно про Ленина, который, как всем известно, как официально заявлено всей партией большевиков, сепаратный мир с Германией самым решительным и бесповоротным образом всегда и безусловно отвергал! Ложь германских офицеров такая явная, грубая, нелепая, что ни один грамотный человек ни на минуту не усомнится в том, что это ложь»...

По поводу сообщения о получении ленинцами на их агитацию немецких денег через Ганецкого и Козловского, Ленин пишет:

«Опять настолько грубая ложь, что нелепость бьет в глаза. Будь тут хоть слово правды, как же это могло быть тогда, 1) что Ганецкого совсем недавно свободно впустили в Россию и выпустили из нее? 2) что ни Ганецкого, ни Козловского не арестовали раньше появления в газетах сведений об их преступлениях? Неужели в самом деле генеральный штаб, если бы он действительно имел в руках хоть какого-нибудь доверия заслуживающие сведения о переводе денег, о телеграммах и т. п., допустил бы разглашение слухов об этом через Алексинских и желтую прессу, не арестуй Ганец-кого и Козловского?»

Читатель должен согласиться, что некоторые рассуждения Ленина звучат резонно и убедительно: действительно, как это могло быть, что они действовали совершенно свободно и беспрепятственно?.. Но следующий аргумент Ленина звучит довольно странно: «Добавим, что Ганецкий и Козловский оба не большевики, а члены польской социал-демократической партии, что Ганецкий — член ее ЦК, известный нам с Лондонского съезда (1903), с которого польские делегаты ушли» (Ленин «забыл» добавить, что потом Ганецкий был и членом ЦК РСДРП). В заключение Ленин снова победоносно аргументирует — бездействием власти: «Никаких денег ни от Ганецкого, ни от Козловского большевики не получали. Все это ложь — самая сплошная, самая грубая. Власть бездействует. Ни Керенский, ни Временное правительство, ни Исполнительный Комитет Совета не думают даже о том, чтобы арестовать Ленина. Ганецкого, Козловского, если они подозрительны. Вчера ночью, 4 июля, Чхеидзе и Церетели просят газеты не печатать явной клеветы» (Изд. 4, т. 25, сс. 137-139).

«Реабилитируя» себя и Ганецкого, Ленин должен был как-то объяснить достаточно известную связь Ганецкого с Парвусом. Он и тут не затрудняется: «Припутывают Парвуса, стараясь из всех сил создать какую-то связь между ним и большевиками. А на самом деле именно большевики в женевском еще «Социал-Демократе» назвали Парвуса ренегатом, выступили против него с беспощадным осуждением и потом в Стокгольме даже отказались разговаривать с ним». «Ганецкий вел торговые дела, как служащий фирмы, в коей участвовал Парвус... Стараются спутать эти коммерческие дела с политикой, хотя ровно ничего этого не доказывают».

Ленин в июле 1917 года написал множество статей и воззваний («Граждане! не верьте грязным клеветнй-кам.») с клятвенными уверениями, что он от Ганец-кого и Козловского «никогда ни копейки денег ни на себя лично, ни на партию не получал» (письмо в редакцию «Новой жизни» 11 июля).

Члены Заграничного бюро ленинского ЦК также спешили со своими опровержениями и объяснениями: 9 июля Воровский, Ганецкий и Радек опубликовали в шведской печати «оправдательное» заявление, в котором утверждают, что Ганецкий в своей политической деятельности не вступал ни в какие сношения с Парву-сом и что с Парвусом его связывали только торговые дела.

Немцы — хозяева, финансировавшие все предприятие, тоже встревожились, узнав о попытках разоблачений. Германский посол в Копенгагене (гр. Брок-дорф-Ранцау) телеграфировал в Министерство иностранных дел, что появившееся в петроградской газете «Речь» сообщение о том, что Ленин — немецкий агент, должно быть «категорически опровергнуто» (Земан, док. № 68). Помощник статс-секретаря (Буше) телеграфировал в ответ: «Подозрение, что Ленин является немецким агентом, категорически опровергнуто по нашей инициативе в Швейцарии и в Швеции. Таким образом, впечатление, произведенное этим сообщением, уничтожено» (док. № 69).

В то время как большевики и немцы «категорически опровергали» сообщения о том, что Ленин работает как платный агент германского правительства, большинство российской «революционной демократии» тоже не склонно было этому верить, и лидер меньшевиков Мартов горячо защищал большевиков от возводимой на них «клеветы»...

После некоторых колебаний Временное правительство все же, наконец, решилось привлечь Ленина к судебной ответственности за сношения с неприятелем во время войны, и в газетах от 9 июля появилось сообщение прокурора петроградской судебной палаты о предъявленных Ленину обвинениях и о предстоящем привлечении к суду Ленина и его сообщников. Через несколько дней в большевистской газете «Рабочий и солдат» появился ответ Ленина на сообщение прокурора, в котором Ленин писал: «Гнусная ложь, что я состоял в сношениях с Парвусом. Прокурор играет на том, что Парвус связан с Ганецким, а Ганецкий связан с Лениным! Но это прямо мошеннический прием, ибо все знают, что у Ганецкого были денежные дела с Парвусом, а у нас с Ганецким никаких (!?..). — Ганецкий, как торговец, служил у Парвуса или торговал вместе. Но целый ряд русских эмигрантов служил в предприятиях и учреждениях Парвуса» (Изд. 4, т. 25, сс. 196-197).

Во всяком случае теперь перед Лениным открылась счастливая возможность явиться в суд, чтобы опровергнуть «клевету» своих врагов и рассказать публике, какие у него были отношения с «торговцем» (и членом Заграничного бюро большевистского ЦК) Ганецким, но, увы, Ленин этой возможностью не воспользовался и скрылся от суда в «подполье», ибо, как он объявил в своем письме в редакцию «Пролетарского дела» 15 июля, «никаких гарантий правосудия в России в данный момент нет»...

Центральный Исполнительный комитет советов образовал комиссию для расследования предъявленных ленинцам обвинений, но как и что она «расследовала» и к каким пришла заключениям, об этом никто ничего не узнал, ибо никаких сообщений по этому делу комиссией опубликовано не было. Правительственное следствие тоже велось вяло и нерешительно, и скоро все дело заглохло и было «похоронено»... А в августе пришли «корниловские» дни и большевики, как одна из движущих сил революции, фактически получили полную амнистию от правительства и организаций «революционной демократии», которые затем через два месяца и были большевиками ликвидированы...

В сентябре и октябре Ленин из своего подполья настойчиво и усиленно толкал свою партию к вооруженному востанию для захвата власти; условиями, которые делали возможным успех его смелого предприятия, были слабость Временного правительства, всеобщая хозяйственная разруха и моральное разложение армии в тылу и на фронте, созданное, в значительной степени, систематической и настойчивой пораженческой пропагандой.

Перевороту 25 октября посвящена отдельная статья в этом сборнике; здесь я хочу только напомнить забытый почти всеми факт — какой лозунг восстания давал Ленин своей команде: организованный большевиками «военно-революционный комитет» первоначально носил название: «Революционный комитет по обороне Петрограда», и вот что писал Ленин в «письме к товарищам большевикам, участвующим на областном съезде советов северной области» (8 окт.): Керенский, по утверждению Ленина, намерен «сдать Питер немцам, а сам удрать в Москву! Вот лозунг восстания, который мы должны пустить в обращение как можно шире и который будет иметь громадный успех... Керенский и корниловцы сдадут Питер немцам. Именно для спасения Питера надо свергнуть Керенского и взять власть советам»... (т. 21, стр. 324). Неизвестно, много ли нашлось «простаков», поверивших Ленину, но факт тот, что переворот 25 октября был совершен сравнительно небольшим отрядом балтийских матросов и несколькими сотнями ленинских «красногвардейцев», при полном «нейтралитете» всего петроградского гарнизона и всей массы рабочего населения столицы. А защищать Временное правительство, заседавшее в Зимнем дворце, явилась только кучка юнкеров и «ударниц», которые не могли оказать нападавшим серьезного сопротивления, так что для «взятия» Зимнего дворца никакого штурма, о котором пишут советские историки, и который воспевают советские поэты, вовсе не понадобилось...

В то самое время, как ленинцы мобилизовали свои силы для захвата власти, чтобы «защищать Питер от немцев» (?!), немцы усиленно снабжали их своими миллионами, чтобы обеспечить успех их предприятия... 8 ноября (н. ст.) 1917 года германский посол в Стокгольме Люциус телеграфировал в Министерство иностранных дел: «Прошу прислать 2 миллиона из сумм военного займа для известной цели» (Земан, док. № 72), а 9 ноября статс-секретарь Кюльман писал статс-секретарю Министерства финансов: «Имею честь просить Ваше Превосходительство отпустить сумму 15 миллионов марок в распоряжение Министерства иностранных дел на предмет политической пропаганды в России» (док. № 75).

Получив известие о ленинской «революции» в Петербурге, главная квартира германской армии была весьма обрадована, и «офицер для связи» телеграфировал в Министерство иностранных дел (9 ноября):

«Победа советов рабочих и солдат желательна с нашей точки зрения» (док. № 76). А Людендорф с удовлетворением пишет по поводу захвата власти ленинцами: «Надежды, связанные с посылкой Ленина (в Россию. — С. П.), оправдались. Политическое руководство и военное командование действовало в 1917 году в согласии».

А центральный комитет германской социал-демократической партии послал в Стокгольм свою делегацию для принесения большевикам поздравлений с их победой и для выражения надежды на скорое заключение «демократического мира»; от имени делегации приветственную речь стокгольмским большевикам произнес... товарищ Парвус.

Впрочем, это уже была как бы «лебединая песнь» Парвуса в деле посредничества между большевиками и немцами, которое он с таким успехом вел в течение почти трех лет. С декабря 1917 года немецкое правительство перестает пользоваться его услугами, ибо оно входит в непосредственные сношения и переговоры с советским правительством.

Переговоры между немецким и советским правительствами привели к заключению Брестского мира (подробнее об этом см. статью «Внешняя политика Ленина» в этом сборнике). В Москву прибыл германский посол, граф Мирбах, для установления и поддержания «дружеских» отношений с ленинским правительством.

Трудное военное и экономическое положение Германии побуждало императора Вильгельма искать советской «дружбы», чтобы обеспечить мир на восточных границах и снабжение Германии продуктами восточных областей.

Между тем положение советского правительства по воцарении Ленина было весьма шатким: оппозиция интеллигенции и демократических партий против однопартийной диктатуры, слабость государственного аппарата, восстания в городах и «кулацкие бунты» в деревнях, общая хозяйственная разруха в стране создавали для советского правительства чрезвычайно трудное положение. И тут опять пришли на помощь немецкие «друзья». Из опубликованных документов мы впервые узнаем, что и после прихода Ленина к власти Германия потратила десятки, а может быть и сотни, миллионов марок на то, чтобы не допустить падения большевистской власти»¹³. Поддержка эта непрерывно продолжалась и до и после октябрьского переворота, — до самого конца Германской империи в ноябре 1918 года.

Опять следует несколько извлечений из документов.

Уже 28 ноября 1917 года помощник статс-секретаря Буше телеграфировал германскому послу в Берне: «По полученным нами сведениям, правительство в Петрограде испытывает большие финансовые затруднения. Поэтому весьма желательно, чтобы им были посланы деньги» (док. № 92). 3 декабря 1917 года статс-секретарь Кюльман телеграфировал «офицеру для связи» при «главной квартире»:

«Лишь тогда, когда большевики стали получать от нас постоянный приток фондов через разные каналы и под разными ярлыками, они стали в состоянии поставить на ноги свой главный орган «Правду», вести энергичную пропаганду и значительно расширить первоначально узкий базис своей партии» (док. № 94). 4 декабря «офицер для связи» при императорской ставке, в ответ, телеграфировал в Министерство иностранных дел: «Его величество император выразил свое согласие с представлением Вашего превосходительства о возможном сближении с Россией» (док. №95).

15 декабря посол в Стокгольме Люциус телеграфировал Министерству иностранных дел: «...Воровский допускает, что германский отказ (в помощи. — С. П.) может иметь результатом падение большевиков» (док. № 106). 16 декабря «офицер для связи при главной квартире» телеграфировал Министерству иностранных дел, что, после принятия большевиками условий мира, «мы готовы заключить союз с Россией» (док. № 107).

В донесении германского посла в Москве имперскому канцлеру граф Мирбах сообщает 30 апреля 1918 года: «Власть большевиков в Москве поддерживается, главным образом, латышскими батальонами и большим количеством автомобилей, реквизированных правительством, которые постоянно носятся по городу и могут доставить солдат на опасные места, если нужно» (док. № 120).

13 мая граф Мирбах телеграфирует:

«...мне думается, что наши интересы требуют сохранения власти большевистского правительства... — ...было бы в наших интересах продолжать снабжать большевиков минимумом необходимых средств, чтобы поддерживать их власть» (док. № 124).

В мае и июне 1918 года западные державы пытались, через своих агентов, нащупать почву в Москве для выяснения возможности сближения между советским правительством и державами Антанты. Возможность такого сближения, конечно, очень беспокоила немцев, и для предотвращения этой опасности они посылали в Москву все новые и новые миллионы. 18 мая статс-секретарь Кюльман телеграфировал своему московскому послу: «Пожалуйста, тратьте большие суммы, так как весьма в наших интересах, чтобы большевики удержались у власти» (док. № 129).

3 июня граф Мирбах телеграфировал в министерство: «Ввиду сильной конкуренции Антанты необходимы 3 миллиона марок в месяц» (док. № 131). В меморандуме, который статс-секретарь Кюльман получил от советника Траутмана и который он «строго секретно» сообщил 8 июня статс-секретарю Министерства финансов Редерну, сообщались следующие сведения: «...Во время недавних усилий Антанты в России убедить совет рабочих депутатов принять требования Антанты, принятие которых могло бы привести к ориентации России в сторону Антанты, граф Мирбах вынужден был истратить значительные суммы, чтобы предотвратить принятие какого-либо решения в этом направлении... Граф Мирбах донес, что ему нужно теперь 3 миллиона марок в месяц для расходов на этот предмет. Однако в случае изменения политической ситуации может понадобиться сумма в два раза большая. Фонд, который мы имели до сих пор в своем распоряжении, весь истрачен. Поэтому необходимо, чтобы секретарь имперского казначейства предоставил в наше распоряжение новый фонд. Ввиду указанных выше обстоятельств, фонд этот должен быть не менее 40 миллионов марок» (док. № 133).

Из цитированного секретного меморандума явствует, что для удержания большевиков от поворота в сторону Антанты немцы систематически подкупали руководителей советской иностранной политики очень крупными взятками.

11 июня статс-секретарь Министерства финансов Редерн сообщил статс-секретарю иностранных дел о своем согласии ассигновать 40 миллионов марок на указанный предмет (док. № 135).

Но довольно цитат и фактов! Картина, думается, совершенно ясна! И однако же для некоторых «скептиков» остается в этой картине один «неясный» пункт, именно: личная роль и участие самого Ленина в немецко-большевистских отношениях и финансовых «трансакциях». В частности, и издатель цитированных выше документов, Земан, с бездонной наивностью, свойственной многим западным публицистам и историкам, говорит в своем предисловии: «В документах германского Министерства иностранных дел нет доказательств, что Ленин, осторожный человек, был в прямом контакте с какими-либо официальными германскими учреждениями. Как много он знал о деятельности людей, его окружавших, трудно сказать».

Приведя несколько подобных высказываний, Д. Шуб, с понятными чувствами и совершенно правильно по существу заявляет: «...это просто сверхъестественная глупость. Конечно, Ленин не встречался ни с Вильгельмом II, ни с Людендорфом и не договаривался лично с канцлером Бетманом-Гольвегом и не получал от них ящиков с золотыми германскими марками или с русскими государственными ассигнациями... Но большевистская партия никогда ни одного шага не сделала без его ведома, больше того, он всегда был инициатором всех решений и выступлений партии. Правительство Вильгельма II давало деньги не отдельным большевикам, «окружавшим» Ленина, но именно партии, а Ленин всегда был ее абсолютным диктатором»¹⁴.

И еще несколько слов в заключение. И западные писатели, и некоторые русские историософы потратили немало умственных усилий и печатной бумаги, чтобы «объяснить», почему и как русский народный дух сделал возможным торжество большевистской власти в России в 1917-1918 гг. В действительности русский народный дух в то время был или апатичнонейтральным (у огромного большинства народной массы) или активно-враждебным (у почти всей интеллигенции), в отношении большевистской власти, и держалась она в то время на весьма тонкой нитке. А удержаться ей помогли не таинственные глубины русского народного духа, а — как о том непреложно свидетельствуют холодные архивные документы — силы гораздо более реальные и прозаические: штыки латышских батальонов (см. статью «Кто помог большевикам удержаться у власти в 1917-1919 гг.», с. 84) и систематические многомиллионные субсидии¹⁵ имперского германского правительства.

ОКТЯБРЬСКИЙ ПЕРЕВОРОТ 1917 ГОДА БЕЗ ЛЕГЕНД

В средневековой Германии образовалась странная политическая формация, которая именовалась «Священная Римская Империя германской нации» (ибо она считалась наследницей франко-германско-римской империи Карла Великого). Скептические современники считали ее каким-то «уродом» или «чудовищем» («монструм») и утверждали, что она, во-первых, не священная, во-вторых, не римская, а в-третьих, не империя (ибо титулярный выборный «император» фактически не имел в Германии никакой власти за пределами своего наследственного княжества).

О том странном государстве, которое образовалось в результате ленинской революции 25 октября 1917 года и которое именует себя «Союзом Советских Социалистических Республик», тоже надлежит сказать, что это — не союз, ибо многие части его (как Грузия, Эстония, Латвия, Литва) не добровольно примкнули к «союзу», но были покорены военной оккупацией; это — не советское государство, ибо советы являются лишь исполнительными органами, подчиненными господствующей коммунистической партии; и социальноэкономический строй СССР — не социализм, а государственный капитализм с закрепощенным крестьянством и бесправным рабочим классом, который при Сталине был формально прикреплен к государственным предприятиям; наконец, это вовсе не республика, ибо вся власть в ней принадлежит или одному диктатору, или кучке коммунистических олигархов, а «широкие массы», советские «граждане», имеют «право» подавать «избирательные» бюллетени — только за коммунистические списки (ибо иных списков не существует), да в указанные дни маршировать по улицам, выражая или восторг или негодование, как будет приказано.

Наконец, возникает вопрос: есть ли основанная Лениным квазигосударственная формация действительно государство в юридическом смысле этого слова, или это некий «монструм», основанный исключительно на силе и насилии? По этому вопросу мы попросим высказаться самого Ленина, а пока напомним основной принцип государственного права, установленный в Европе в средние века: «справедливость (т. е. право и правосудие) есть основа государства» (iustitia est fundamentum regni). В соответствии с этим великий учитель раннехристианской эпохи блаженный Августин писал в своем знаменитом трактате «О граде Божием»:

«Если мы отбросим (или устраним) право и справедливость, то что такое государство, как не большая шайка разбойников? И что такое шайка разбойников как не маленькое государство?»¹

А великий учитель коммунистического мира, Ленин, взявши у Маркса идею «диктатуры пролетариата» как формы пролетарского государства (и осуществив ее впоследствии путем установления диктатуры головки коммунистической партии), так определяет эту ква-зигосударственную форму:

«Диктатура означает — примите это раз навсегда к сведению, господа кадеты, — неограниченную, опирающуюся на силу, а не на закон, власть». «Неограниченная, внезаконная, опирающаяся на силу, в самом прямом смысле слова, власть — это и есть диктатура». «Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опирающуюся власть» (Сочинения, изд. 2-е, т. 25, сс. 436, 439, 441).

Бросив беглый взгляд на то странное государство, которое возникло в результате октябрьского переворота, посмотрим теперь внимательно на то событие, которое получило торжественное название «Великой Октябрьской Социалистической Революции».

Советские авторы по обязанности, а западные — по невежеству и легковерию, изображают октябрьский переворот в Петрограде как какое-то всенародное восстание петроградской рабочей массы и петроградского гарнизона под знаменем социализма, который обещал построить для них великий Ленин. Из рассмотрения исторических фактов мы увидим, что ни рабочая масса, ни гарнизон Петрограда не принимали в «революции» 25 октября почти никакого участия, а о социализме вожди восстания сначала даже и не заикались. Теперь, когда мы видим монгольскую и албанскую «социалистические» республики и мао-цзэ-дуновскую «культурную» революцию, мы можем ничему не удивляться, но в то время не только интеллигенция в целом, но и марксисты, которые сколько-нибудь «всерьез» принимали теории Маркса, видели и утверждали, что Россия, при настоящем ее социально-экономическом строе, еще далеко не «созрела» для введения в ней социализма; однако Ленина эти подробности нисколько не смущали. В своем письме в ЦК большевистской партии, 24 октября, Ленин настаивая на немедленном начале восстания, писал: «Взятие власти есть дело восстания; его политическая цель выяснится после взятия».

Стало быть главное — это захватить власть, а там будет видно. Однако под каким же лозунгом поднимать восстание? Хитрый и хищный демагог скоро придумал — военно-патриотический лозунг: восстание нужно для... защиты Петрограда от немцев! Керенский, будто бы, хочет сдать Петроград немцам, чтобы «удушить революцию», и «только наша партия» может мобилизовать массы для защиты Петрограда (с этой, будто бы, целью и был создан петроградский «военно-революционный» комитет). Далее следует ряд столь же заманчивых, сколь и обманчивых лозунгов. Временное правительство саботирует Учредительное собрание, и «только наша партия» обеспечит созыв Учредительного собрания (на одну ночь...). Временное правительство не дает крестьянам землю, и «только наша партия» даст землю крестьянам (известно, как «наша партия» решила земельный вопрос).

Но главным козырем в ленинской игре фальшивыми картами было его обещание утомленной и озлобленной солдатской массе: «только наша партия даст вам справедливый демократический мир, тогда как Керенский гонит вас на империалистическую бойню», а действительный смысл ленинского плана — «превращения войны империалистической в войну гражданскую» — означал поход Красной армии на Европу и непрерывный ряд войн для свержения «буржуазных» правительств и установления, с помощью местных коммунистических партий, всеевропейской коммунистической республики.

Наконец, возникает вопрос: был ли удавшийся октябрьский переворот революцией? Это зависит от того, что понимать под словом революция. Если понимать революцию, как некое прогрессивное, народное и освободительное движение, то, конечно, ленинский переворот 1917 года, как и гитлеровский переворот 1933 года, были не революциями, а контрреволюциями: как гитлеровский переворот опрокинул демократическую Веймарскую республику, так ленинский переворот опрокинул самое демократическое, но, увы, самое слабое Временное правительство. С точки зрения политических понятий, октябрьский переворот надлежит характеризовать как захват власти кучкой хорошо организованных заговорщиков, воспользовавшихся исключительно трудным положением страны и правительства.

После этих предварительных замечаний посмотрим, как же протекала в Петрограде эта ленинская невеликая, не-социалистическая (а по новому стилю даже не-октябрьская) контрреволюция.

* * *

Положение новорожденной Российской республики осенью 1917 года было в высшей степени безотрадным.

Ее политический строй характеризовался известной «формулой»: двоевластие в центре и безвластие на местах. Перед Временным правительством, которое возглавлял Керенский, стояли задачи необычайной трудности, но оно не имело средств для их разрешения и находилось в состоянии перманентного кризиса. Органы «революционной демократии» — советы рабочих и солдатских депутатов и возглавлявший их Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет (ВЦИК), — в которых до осени 1917 года господствовали эсеры и меньшевики, поддерживали правительство «постольку-поскольку» или не поддерживали вовсе. Созданный на «демократическом совещании» в сентябре «Совет Республики» (или «Предпарламент») оказался бессильной и безвольной говорильней и не содействовал политической стабилизации. Между тем большевистская партия, под командой Ленина, вела яростную кампанию против правительства

Керенского и против «социал-соглашателей» (или «со-циал-предателей») под лозунгом «вся власть советам», и агитация эта встречала отклик в солдатских и рабочих массах, утомленных затянувшейся войной и все возраставшей хозяйственной и финансовой разрухой.

Особенно тяжелым и трагичным становился вопрос о продолжении войны. Временное правительство, с одной стороны, не решалось разорвать союзные договоры с западными державами и не помышляло о заключении сепаратного мира с Германией; с другой стороны, оно отвергало прежний лозунг «война до победного конца» и принимало лозунг «революционной демократии» — мир без аннексий и контрибуций, без победителей и побежденных. Но если победа признается не только не нужной, но и нежелательной, то кому охота идти в бой и умирать? Естественно, что армия на фронте, заливаемая с двух сторон — с немецкой и с большевистской — потоками пацифистской, а по существу пораженческой, пропаганды, разлагалась все более и более, превращаясь в огромную вооруженную толпу (теперь известно, что большевистская антивоенная печать финансировалась секретными субсидиями имперского германского правительства). А многочисленные гарнизоны в городах внутри России, состоявшие, главным образом, из пожилых «запасных» и «ополченцев» или из юных «новобранцев», с начала революции сидели в казармах без всякого дела и надзора, слушали бесконечные речи и споры митинговых ораторов разных социалистических партий, лузгали семечки и ждали только одного — «когда же этой проклятой войне будет конец».

Естественно, что в этих условиях политической, хозяйственной, военной и моральной разрухи большевики «плавали, как рыба в воде», и их бессовестнодемагогическая агитация встречала отклик в солдатской и рабочей массе. После неудачи своего июльского «выступления» большевики должны были на некоторое время «стушеваться», но в результате корниловского выступления в конце августа, раздутого напуганным воображением революционной демократии в опасный контрреволюционный «мятеж», большевики получили «индульгенцию» и, будучи приглашены для совместной с эсерами и меньшевиками защиты «завоеваний революции», они начали организовывать среди рабочих свои боевые дружины «красной гвардии» для подготовки будущей контрреволюции.

При перевыборах советов рабочих и солдатских депутатов в Петрограде и в Москве в самом конце августа большевики получили в них большинство, и Ленин решил, что теперь настало время для осуществления лозунга «вся власть советам», что в действительности для него означало захват власти партией большевиков.

В середине сентября Ленин (скрывавшийся в Финляндии) начал бомбардировать ЦК большевистской партии письмами с настойчивыми требованиями — начинать восстание. Но что сказать народной массе? Для чего нужно восстание? Для введения социализма? За власть советов? Но советы сами могли бы взять власть, если бы хотели. Ситуация на войне помогла Ленину. Во второй половине августа немцы перешли в наступление на Северном фронте и заняли Ригу (без большого сопротивления со стороны русской 12-й армии). Дальнейшее наступление немцев на север могло бы создать угрозу для Петрограда. Ленин или сам придумал, или подхватил придуманный кем-то клеветнический слух, что Керенский хочет сдать Петроград немцам «для удушения революции», и потребовал начать восстание «для защиты Петрограда» (от немцев и от Керенского). В своих письмах к центральным органам большевистской партии (ЦК, Петроградскому и Московскому комитетам) в сентябре и октябре Ленин подробно и настойчиво развивал свой план немедленного восстания: «Керенский сдаст Питер немцам, вот что яснее ясного теперь... Именно для спасения Питера надо свергнуть Керенского и взять власть советам обеих столиц» — «вот лозунг восстания, который мы должны пустить в обращение как можно шире и который будет иметь громадный успех» (письмо от 8 октября).

«Только наша партия, победив в восстании, может спасти Питер» (14 сент.). Большевистские главари напоминали Ленину о том, что в 20-х числах октября должен собраться II всероссийский съезд советов, который и может принять постановление о переходе власти к советам. На это разгневанный верховный вождь отвечал, что нельзя пропускать удобный для восстания момент и что «ждать съезда советов есть полный идиотизм или полная измена», «ибо съезд ничего не даст и ничего не может дать». «Теперь взять власть можно, а 20-29 октября ее вам не дадут взять». «Сначала победите Керенского, потом созывайте съезд» (29 сент. и 7 окт.). Власть должна захватить большевистская партия и тем поставить съезд советов перед совершившимся фактом — вот директива Ленина.

Под натиском Ленина большевистский ЦК, в резолюции, принятой 10 октября, признал, что современное политическое и военное положение (в частности, «несомненное решение русской буржуазии и Керенского с компанией сдать Питер немцам») «ставит на очередь дня вооруженное восстание» (ВРК, с. 37). В связи с этим было решено образовать «революционный штаб по обороне Петрограда», но скоро это название было найдено слишком уж «оборонческим» и заменено другим: «Военно-революционный комитет» (при Петроградском совете рабочих и солдатских депутатов). Комитету была вменена в обязанность «разработка плана работ по обороне Петрограда» (ВРК, с. 40).

В заседании ЦК большевистской партии 16 октября доклады с мест рисовали вовсе не радужные перспективы грядущего восстания. Отзывы о настроении рабочих масс в разных районах звучали не весьма обнадеживающе: «боевого настроения нет»; «настроение учесть трудно»; «настроение бесшабашное»; «стремления выступить нет»; «дело плохо»; «настроение выжидательное», и только в двух или трех районах «настроение в нашу пользу» (но и это ведь еще не означало готовности к вооруженному восстанию). Крыленко от большевистского «военного бюро» сообщает, что у них «резкое расхождение» в оценке настроения в полках петроградского гарнизона; работники на местах «говорят, что для выступления нужно, чтобы что-нибудь их решительно задело, а именно, вывод войск», т. е. вывод из Петрограда на фронт² (ВРК, сс. 42-44).

Отряды красной гвардии были немногочисленны и плохо вооружены, и вообще обстановка не внушала большевистским главарям больших надежд на победу. Они предлагали Ленину отсрочку восстания на несколько недель для лучшей подготовки его, но он с маниакальной настойчивостью требовал начинать дело немедленно и угрожал своим уходом из ЦК.

Наконец ВРК, толкаемый Лениным в шею, решил действовать. 21 октября он созвал общее собрание полковых комитетов петроградского гарнизона, которое приняло резолюцию, обещавшую «полную поддержку ВРК во всех его шагах, направленных к тому, чтобы теснее связать фронт с тылом в интересах революции» (ВРК, с. 60). Эта довольно туманная резолюция вовсе не обещала участия гарнизона в вооруженном восстании против Временного правительства, но все же «полная поддержка» — в чем-то — была обещана, и 22 октября ВРК послал своих представителей в штаб Петроградского военного округа «для совместной работы». Штаб отказался от этого непрошенного «сотрудничества», и ВРК объявил, что «порвав с организованным гарнизоном столицы, штаб становится прямым орудием контрреволюционных сил», и что отныне «никакие распоряжения по гарнизону, не подписанные ВРК, не действительны» (с. 63).

Это уже было, в сущности, открытое объявление войны Временному правительству, дополненное тем, что 23 октября ВРК назначил в полки и в «особо важные пункты столицы» своих комиссаров «для охраны революционного порядка от контрреволюционных покушений». Но прямого вооруженного восстания ВРК все еще не начинал, и 24 октября нетерпеливый и негодующий Ленин писал своему ЦК:

«Нельзя ждать!! Можно потерять все!! Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске. Надо, во что бы то ни стало, сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство... Теперь уже поистине промедление в восстании смерти подобно». (Ленин опасался, что Керенский призовет казаков и «ударников» с фронта и тогда революция погибла.)

Готовясь начинать восстание для захвата власти, ВРК, однако, 24 октября опубликовал следующее сообщение: «Вопреки всякого рода слухам и толкам, ВРК заявляет, что он существует отнюдь не для того, чтобы подготовлять и осуществлять захват власти, но исключительно для защиты интересов петроградского гарнизона и демократии»; по предложению Троцкого (бывшего в то время председателем Петроградского совета) были добавлены слова: «от контрреволюционных и погромных посягательств» (ВРК, с. 99).

Было одно обстоятельство, которое очень беспокоило

большевистских главарей накануне восстания: это было наличие в составе петроградского гарнизона трех донских казачьих полков. Вожди ВРК прекрасно понимали, что если бы три полка донцов атаковали слабые и плохо обученные отряды «красной гвардии», то они разбежались бы, и тогда «великая октябрьская революция» не состоялась бы. Поэтому большевики, от имени Петроградского совета, 21 октября обратились к «братьям-казакам» с красноречивым воззванием, в котором они уверяли их в своем дружеском отношении к трудовому казачеству и в том, что слухи о враждебных намерениях совета против казаков и о подготовке в Петрограде вооруженного восстания распространяются негодяями и провокаторами. Воззвание заканчивалось любезным приглашением «братьев-казаков», но не на революцию, а на... концерты: Петроградский совет протягивал казакам «братскую руку» и сообщал: «На 22 октября совет назначил мирные митинги, собрания и концерты, где рабочие и солдаты, матросы и крестьяне будут слушать и обсуждать речи о войне и мире, о народной доле. На эти мирные, братские митинги мы приглашаем и вас. Добро пожаловать, братья-казаки!» («Окт. восст.», с. 233).

Мне неизвестно, пожаловали ли казаки на братские митинги и концерты, но защищать вооруженной рукой шатавшееся правительство Керенского они не были склонны. Во время «корниловского выступления» правительство Керенского обвиняло донского атамана Каледина в соучастии в «корниловском мятеже», и тогда создалось такое положение, когда, по выражению одного современника, «казаки боялись Керенского, а Керенский боялся казаков». Когда затем большевистское «выступление» стало фактом и казакам пришлось решать вопрос, на чью сторону стать, они решили соблюдать нейтралитет.

А как же реагировало возглавляемое Керенским Временное правительство на объявленную ему большевиками войну? Увы, оказалось, что самое демократическое правительство в мире не имело под собою сколько-нибудь крепкой и устойчивой опоры. Керенский, бывший весной и в начале лета 1917 года кумиром интеллигенции и толпы, потерял свою популярность и подвергался нападкам справа и слева: справа — офицерство, казачество и буржуазия обвиняли его в демагогии и в потворстве большевикам, тогда как яростная агитация большевиков обвиняла его в том, что он «продался» русским помещикам и капиталистам и западным империалистам и хочет «сдать Питер немцам».

«Революционная демократия» — эсеры и меньшевики — сначала поддерживали Керенского «постольку, поскольку», а потом и вовсе перестали поддерживать, находя его внутреннюю и внешнюю политику недостаточно радикальной и относясь отрицательно к идее «коалиции с буржуазными элементами». Когда в начале большевистского выступления Керенский обратился за поддержкой к Предпарламенту, то последний, после долгих разговоров и споров, принял такую резолюцию, в которой было гораздо больше критики и упреков по адресу Временного правительства, чем обещаний поддержки в борьбе с большевиками; да и поддержка-то эта могла быть только «моральной», ибо «революционная демократия» находила недопустимой вооруженную борьбу с большевиками, так как хотя они и «заблуждались» в теории и в тактике, однако же они были «партией пролетариата», т. е. частью революционной демократии, и военный разгром большевистского движения повел бы к торжеству «темных сил реакции». Это пугало воображаемой контрреволюции справа все время стояло перед глазами революционной демократии и заслоняло от нее реальную опасность контрреволюции слева.

Вот как описывает В. Б. Станкевич реакцию Совета Республики на просьбу Керенского о помощи против большевистской угрозы:

«...Было волнение. Партии совещались по фракциям, столковывались между собой, но безрезультатно, так как эсеры проваливали в своей фракциии пятую по счету резолюцию и, по-видимому, теряли надежду столковаться на чем-нибудь. Я, между прочим, заговорил о необходимости организовать гражданскую оборону из студенчества, но меньшевики отшатнулись от меня, как от зачумленного. И так правительство наделало много глупостей, а вы хотите еще белую гвардию устраивать!» (с. 259).

Кроме всего прочего, большевикам помогало то, что петроградская интеллигенция, будучи идейными противниками большевиков, недооценивала большевистскую опасность и не относилась достаточно серьезно к предстоящему выступлению большевиков, считая его «авантюрой» и думая, что захватившее власть большевистское правительство не продержится дольше 2-3 недель или месяцев.

Что касается народной массы, то она, конечно, плохо разбиралась в разногласиях и спорах большевиков, меньшевиков и эсеров по вопросам программы и тактики, но она к осени 1917 года при продолжающейся войне и при возрастающей политической и хозяйственной разрухе внутри страны, не чувствовала никакого облегчения в своем положении, а фактическое отсутствие какой-либо авторитетной власти на местах повело к многочисленным «эксцессам» не только в области аграрных отношений, но и в области алкогольных напитков.

Осенью 1917 года в ряде городов произошли пьяные «бунты»: солдаты, рабочие и прочие жители разбивали закрытые винные склады, на которых с 1914 года хранились неприкосновенными огромные запасы водки (или, по официальной терминологии, «водочных изделий»), напивались и пьянством, буйством и разгромами «праздновали» новую свободу.

Наконец, и армия не оказала поддержки падавшему Временному правительству, которое, несмотря на все миролюбивые заявления, не «дало» мира, тогда как большевики, с полной уверенностью, обещали «дать» всеобщий демократический мир. Солдатская масса, конечно, плохо разбиралась в вопросах партийных программ и тактики («а чёрт вас разберет, кто из вас прав») и в споре Ленина и Керенского видела какую-то личную борьбу за власть. Интересный случай, несомненно, далеко не единственный, приводит в своих воспоминаниях В. Б. Станкевич. 26 октября, на другой день после большевистского переворота в Петрограде, комиссар низложенного Временного правительства на вокзале в Царском Селе обратился к собравшейся толпе солдат с горячей речью, в которой он призывал солдат не слушать большевиков и поддержать Временное правительство, стремящееся «дать народу честный мир, Учредительное собрание и землю». «Но едва я замолчал, уверенный в успехе речи, как какой-то пожилой солдат плюнул и со злобой, неизвестно на кого, начал кричать, что теперь уж он ничего не понимает. ’Все говорят, и все по-разному. Всякий со своими программами, партиями. Все перепуталось, ничего не пойму, к чёрту всяких ораторов’, — кричал он в исступленном негодовании. Впечатление речи сразу пропало, ведь все чувствовали тоже, что в голове (все) перепуталось» (с. 269).

Комиссар ВРК, посланный в 171-й пехотный полк, доносил (во время движения войск Керенского-Краснова на Петроград): «В полковом комитете мнение, что они дерутся за кого-то, а не по необходимости» (ВРК, с. 520).

В заседании ВРК 31 октября была принята делегация от Лужского совета рабочих и солдатских депутатов. «Цель делегации: переговоры о мирной ликвидации создавшегося положения. Рассказы делегатов о настроении лужских войск и степени их осведомления о событиях в Петрограде противоречивые. Так, один делегат заявляет, что они знают только, что есть две воюющие стороны, чего требуют — не знают» (ВРК, с. 424).

В «борьбе Ленина с Керенским» солдатская масса, в огромном своем большинстве, сохраняла нейтралитет (как многотысячные гарнизоны Гатчины и Царского Села при занятии этих городов казаками Краснова 27 и 28 окт.). С другой стороны, командный состав, генералы и офицеры весьма скептически относились к штатскому верховному главнокомандующему, которого они обвиняли в развале и дезорганизации армии (хотя солдатское «самоуправление» было введено до того, как Керенский стал военным министром и главнокомандующим). Неудивительно, что когда Керенский 25 октября выехал из Петрограда на Северный фронт, чтобы собрать верные Временному правительству войска и послать их к Петрограду для подавления большевистского восстания, то он не нашел там почти никакой поддержки; солдаты не хотели воевать «против своих», а командование не хотело снимать войска с противонемецкого фронта и посылать их в Петроград для участия в междоусобной гражданской войне. Получив известие о петроградских событиях 25 и 26 октября, главнокомандующий армиями Северного фронта ген. Черемисов телеграфировал (27 октября) подчиненным ему высшим военным начальникам директиву о невмешательстве армии в политическую борьбу: «Политическая борьба, происходящая в Петрограде, не должна касаться армии, задача которой остается прежняя — прочно удерживать ныне занимаемые позиции, сохраняя порядок и дисциплину» («Красн. арх.», т. 23, с. 176).

Начальник штаба Верховного главнокомандующего ген. Н. Н. Духонин был склонен оказать помощь Временному правительству в его борьбе с большевиками, но оказался бессильным победить преобладавший в армии «нейтрализм».

В конце концов Керенскому и комиссару Северного фронта Войтинскому удалось двинуть на Петроград только 3-й конный корпус под командой ген. Краснова, но под громким названием «конного корпуса» скрывалось лишь несколько сотен казаков (около 1.200 чел.). Движение красновского корпуса (26-28 окт.) до смерти напугало петроградских большевиков, но слабость отряда и встреченное им (под Петроградом) сопротивление остановили продвижение казаков и повели к заключению «перемирия» (в Гатчине) и бегству Керенского. Таким образом главной причиной столь прославленной (и еще прославляемой) победы большевистских войск в октябре 1917 года было то, что у них не было сколько-нибудь серьезного вооруженного противника.

Перед лицом большевистской опасности правительство Керенского оказалось совершенно изолированным, не имевшим ни военной, ни политической силы. Все же оно сделало попытку сопротивления: 24 октября утром министр юстиции Малянтович предписал судебным властям «начать расследование (!) деятельности ВРК, направленной против законной власти», и одновременно правительство решило закрыть две большевистские газеты «Рабочий путь» и «Солдат» (заодно, в качестве меры против мифической контрреволюции справа, были закрыты «правые» газеты «Новая Русь» и «Живое слово»).

Закрытие (или попытка закрытия) двух большевистских газет дало ленинцам желанный предлог для начала их атаки на правительство под видом «защиты» революции от «нападения» реакции. 24 октября ВРК издал воззвание:

«Солдаты! Рабочие! Граждане! Враги народа перешли ночью в наступление. Штабные корниловцы пытаются стянуть из окрестностей юнкеров и ударные батальоны, замышляется предательский удар против Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Газеты «Рабочий путь» и «Солдат» закрыты, типографии опечатаны. Поход контрреволюционных заговорщиков направлен против Всероссийского съезда советов накануне его открытия, против Учредительного собрания, против народа. Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов стоит на защите революции. Военно-революционный комитет руководит отпором натиску заговорщиков. Весь гарнизон и весь пролетариат Петрограда готовы нанести врагам народа сокрушительный удар» (ВРК, с. 83).

С утра 25 октября ленинцы начали активную «защиту» своей революции. Большевистские военно-революционные силы, под командой Военно-революционного комитета, перешли в открытое наступление. Отряды рабочих-красногвардейцев и небольшие кучки солдат из разных полков без всякого сопротивления заняли вокзалы, мосты, электростанции, почту, телеграф, телефонную станцию и иные пункты общественного значения. Заняли также Мариинский дворец и распустили заседавший в нем Предпарламент. Оставалось взять только Зимний дворец, где заседало Временное правительство, и здание главного штаба, но здесь вышла продолжительная задержка.

После своих легких успехов ВРК немедленно опубликовал несколько торжествующих обращений к населению, гласивших: «Революция восторжествовала!» «Временное правительство низложено». «Петроградский гарнизон и пролетариат низверг правительство Керенского». «Единодушно восставшие солдаты и рабочие победили без всякого кровопролития» (т. е. без всякого сопротивления). «Зимний дворец, штаб и прилегающие пункты окружены» (ВРК, сс. 106-107).

После этих бескровных побед происходит длительная задержка со взятием Зимнего дворца, несмотря на повторные сердитые понукания Ленина и на то, что защищавшие дворец военные силы были, как сейчас увидим, совершенно ничтожны. Задержка эта была бы совершенно непонятна, если бы слова большевистских реляций о «единодушно восставшем» (стотысячном) гарнизоне Петрограда были правдой. Из подробных советских описаний «военных действий» в Петрограде 25 октября можно усмотреть, что, по-видимому, только солдаты Павловского полка (неизвестно, в каком количестве) принимали непосредственное участие в «осаде» и «штурме» Зимнего дворца, тогда как примкнувшие к большевикам солдаты других полков (которые председатель ВРК, Подвойский, в своем описании военных действий 25 октября считает в составе своей военно-революционной армии) развлекались более мирными и безопасными занятиями: «высылали заставы» (которые иногда обезоруживали встретившихся им офицеров и юнкеров), «охраняли мосты», «прикрывали тыл наступающих (к Зимнему дворцу) цепей», «охраняли подступы к Смольному» (на который никто не нападал) и т. п. («Красн. лет». № 8, 1923, сс. 23-27).

Косвенным, хотя весьма важным и интересным подтверждением того факта, что действительное поведение большинства полков петроградского гарнизона в день 25 октября весьма сильно отличается от официальных сказок об их «единодушном восстании», служит весьма примечательный пробел в архивах ВРК. Недавно Академией наук СССР (институтом истории) были изданы в трех томах документы и материалы из архива Петроградского Военно-револю-онного комитета. Собрание это содержит множество самых разнообразных документов, более или менее важных и совсем не важных, как всякого рода удостоверения, записки, предписания по всяким случаям и т. д. Есть в нем, конечно, и донесения комиссаров ВРК, назначенных в разные воинские части петроградского гарнизона, но — «донесений комиссаров ВРК накануне восстания и в дни самого восстания, к сожалению, не сохранилось» (Предисловие, стр. 9), т. е. самая важная группа документов, действительно к сожалению, исчезла из архива ВРК. Очевидно, донесения комиссаров о настроении и поведении полков петроградского гарнизона в дни восстания так далеко расходились с официальными лубочными картинками, рисующими всеобщий революционный энтузиазм полков «единодушно восставшего» гарнизона, что донесения эти решено было уничтожить.

А что же происходило 25 октября в Зимнем дворце и какие военные силы были собраны для защиты дворца и заседавшего в нем Временного правительства? Увы, силы эти, с военной точки зрения, были совершенно ничтожны: несколько сот юнкеров из разных военных училищ, 130 (или 137) женщин-ударниц из женского батальона, 40 человек георгиевских кавалеров-инвалидов, небольшой отряд казаков; но когда казаки увидели, что во дворце только юнкера и «бабы», они скоро угрюмо удалились восвояси. Ни боевых, ни продовольственных запасов для защитников во дворце заготовлено не было; в управлении «военными силами», защищавшими дворец, царил беспорядок, близкий к хаосу. Вечером и юнкера стали расходиться, когда надежда их на приход Керенского с фронтовыми войсками не осуществилась, а силы осаждавших все увеличивались. Впрочем, и осады настоящей не было; большевистские цепи частично окружали Зимний дворец, но задние двери оставались открытыми и не охранялись достаточно юнкерскими караулами, так что люди через эти двери приходили во дворец и уходили из него.

Джон Рид, со своими двумя .спутниками и одной спутницей, беспрепятственно прошли во дворец и долго четверо американцев свободно бродили по коридорам и залам дворца и разговаривали со встречавшимися офицерами. Рид сам отмечает в своей книге странность положения, когда четверо неизвестных людей свободно разгуливали «в тылу оборонительных линий армии, ожидающей атаки неприятеля» (Джон Рид, с. 117). Приходили во дворец (и уходили из него) и большевистские парламентеры для переговоров с юнкерами о сдаче.

А что же происходило 25 октября в Петрограде за пределами той площади, на которой «революционные войска» осаждали «правительство помещиков и капиталистов»? Ничего особенного. Все наблюдатели, и русские и иностранцы (включая Джона Рида), согласно свидетельствуют, что жизнь города протекала совершенно нормально, без всяких признаков социальной или иной какой-либо революции; фабрики и заводы работали, как обычно, огромное большинство солдат сидело по своим казармам, в учебных заведениях шли обычные занятия, по Невскому, как обычно, гуляла публика, все магазины были открыты, трамваи ходили, как обычно, кинематографы и театры давали свои представления. Лишь изредка по улицам, привлекая любопытные взоры публики, проносились грузовые автомобили с кучками большевистских солдат.

Вечером, наконец, на помощь бессильной революционной «армии» пришли долгожданные балтийские матросы, по-видимому, тысячи три или четыре («Окт. восст.», сс. 706-707). Теперь большевистское командование имело огромный перевес сил и могло начать активные военные действия. Временному правительству было предъявлено ультимативное требование — сдаться, но ультиматум был отвергнут, и тогда началась пресловутая «бомбардировка» Зимнего дворца. Стоявший на Неве большевистский крейсер «Аврора» начал стрельбу, но «выстрелы, возвестившие рождение нового мира», были холостыми. Затем должна была начать бомбардировку артиллерия Петропавловской крепости, но тут вышла задержка. Вот что рассказывает об этом один из большевистских комиссаров Ф. Хаустов: «Накануне переворота солдаты крепости вынесли резолюцию — поддержать советы. Но резолюцией дело и ограничилось. Когда же настал час решительных действий, они заколебались, начали митинговать и заняли нейтральную позицию: огня не открывать, а ждать, когда юнкера и министры сами сдадутся. Попытки т. Сахарова переубедить солдат не имели успеха» (Ф. Хаустов. «В октябре», «Красн. лет.», № 2 (53), 1933 г., с. 193).

Пришлось большевистскому командованию звонить в Смольный с докладом о затруднительном положении, и «не прошло и часа как в крепость прибыли большевики-артиллеристы». Теперь крепостная артиллерия, наконец, заговорила и сделала 30 или 40 выстрелов, частью холостыми, частью боевыми снарядами. Но, по-видимому, и «большевики-артиллеристы» умышленно давали перелеты, ибо в здание дворца попали только два (шрапнельных) снаряда, повредившие карнизы и поцарапавшие штукатурку. После такой «артиллерийской подготовки» большевистское командование решило начать «штурм» дворца, но большевистские цепи, продвигавшиеся по площади к фасаду дворца, были остановлены пулеметным огнем юнкеров, которые соорудили баррикаду из дров, заготовленных на зимнюю топку.

Тем временем настала глубокая ночь и большевики предприняли более мирный и более безопасный «штурм» Зимнего дворца — с задних дверей, не охранявшихся или плохо охранявшихся юнкерами. Вот, что рассказывал об этом Дж. Риду матрос, принимавший участие в этом своеобразном штурме: «Около И часов вечера мы открыли, что у входов во дворец со стороны Невы не было юнкеров. Тогда мы ворвались в двери и начали по разным лестницам подниматься наверх, поодиночке или небольшими группами. Когда мы поднялись на верхний этаж, то юнкера задержали нас и отобрали у нас оружие. Но наши товарищи все подходили и подходили до тех пор пока мы не оказались в большинстве. Тогда мы обратились против юнкеров и отобрали оружие у них» (Джон Рид, с. 223).

Эта картина мирного заключительного «штурма» с задних дверей, в общем, совпадает с рассказами офицеров, защитников Зимнего дворца. Вот приведенный в сборнике «Октябрьское восстание» рассказ одного офицера:

«...ввиду нашей малочисленности и того, что мы, как оказалось, не везде расставили караулы там, где это было необходимо, в Зимний дворец стали проникать небольшие группы красногвардейцев... До той поры, пока группы красногвардейцев были немногочисленны, мы их разоружали, причем разоружение совершалось по-семейному, без всяких столкновений. Однако красногвардейцев становилось все больше и больше, появились матросы и солдаты Павловского полка. Началось обратное разоружение — юнкеров, причем опять-таки оно совершалось довольно мирным путем. Для переговоров в Зимний дворец прибыл комиссар Военно-революционного комитета Чуднов-ский,... и как раз во время этих самых переговоров в Зимний дворец проникли большие массы красногвардейцев, матросов и павловцев и т. д. Они не желали кровопролития. Нам пришлось сдаться. За всю осаду с нашей стороны были легко ранены три юнкера. Как мне передавали, имеется несколько раненых из женского батальона» («Окт. восст.», с. 426).

В несколько иных словах, но совершенно то же по существу докладывал 26 октября (в разговоре по прямому проводу) генералу Барановскому (генерал-квартирмейстеру Северного фронта) поручик Данилевич (исполн. обяз. штаб-офицера для поручений при начальнике кабинета военного министра): после отъезда Керенского из Петрограда 25 октября около 11 часов утра, «в его отсутствие оставшиеся члены Временного правительства, как и полагается ему, заседали и разговаривали. Петроградский штаб бездействовал. Было решено передать власть над Петроградом Кишкину и Пальчинскому и Рутенбергу, как его помощникам... В течение дня незначительные группы большевиков без всякого сопротивления заняли Мариинский дворец, телеграф и Государственный банк, в семь часов вечера и Петроградский штаб. Захват последнего был произведен группой человек в тридцать... До 11-ти было совершенно спокойно, лишь изредка юнкера, по своей нервности, открывали стрельбу по пустой

Дворцовой площади. Примерно в полночь несколько десятков большевиков забрались во дворец через открытые и никем не охранявшиеся входы и пробрались на третий этаж, в люки которого бросили во второй этаж, где находилось Временное правительство, несколько бомб. Это произвело необычайный эффект на юнкеров, и они рассыпались, как пыль. Когда стихло, они начали подбираться и арестовывать забравшихся. Таких оказалось человек 50, которые сдали свое оружие и бомбы. Наступило успокоение. Примерно через час большинство юнкеров забрало оружие и ушло в школы, и у нас осталась одна прапорщичья инженерная школа.                    '

В два часа утра поступило сведение, что четыреста повстанцев уже находятся в нижнем коридоре и идут наверх. Временное правительство решило оружие не применять, и повстанцы вошли в числе до двухсот человек, объявили Временное правительство арестованным и около половины третьего отправили в Петропавловскую крепость. Все это вышло просто до изумительного и может быть объяснено лишь невероятной халатностью и полным отсутствием сопротивления» («Красн. арх.», т. 23 (1927), с. 158).

Подобную же картину мирного заключительного «штурма» с задних дверей находим в упомянутых выше записках поручика А. Синегуба, адъютанта школы прапорщиков инженерных войск («Архив русской революции», кн. IV (1922), сс. 179-182).

Наконец, следует привести запись П. И. Нальчикского, бывшего товарища министра торговли и промышленности при Временном правительстве; 25 октября он был помощником последнего петроградского генерал-губернатора Кишкина. Запись — короткими отрывочными фразами или отдельными словами — была, по-видимому, сделана вскоре после ареста министров: «...Нет продовольствия. Нет плана. Отсутствие даже плана дворца. Растерянность и вялость офицеров и отсутствие настроения у юнкеров, о которых не было достаточно забот...» «Арест Чуднов-ского (член ВРК, пришедший для переговоров с юнкерами), освобожден по требованию юнкеров. Уход юнкеров...» Оставшиеся (школа инженерных прапорщиков) «не уходят, но волнуются, мнутся и почти ничего не делают... Прорыв по разным лестницам». «Разоружение прапорщиками группы человек 50, прорвавшихся по Эрмитажному ходу. Сдача без сопротивления. Павловцы внизу. Все двери открыты... Вновь прибывшие теряются и отдают оружие мне одному. Сообщение Ананьева (подполковник Ананьев, начальник обороны) о переговорах. Опять Чудновский... Занятие низа. Защита лестницы и коридора. Достаточно наличного числа для защиты, но при офицерах и организации. Слишком поздно. Нет офицеров, духа и провизии... Делегации из города... Каждые полчаса возвращение и уход. Решимость остаться до конца, не сдаваясь. Отвержение ультиматумов. Антонов и Чудновский. Прорыв наверх. Решение не стрелять. Выход к наступающим. Антонов теперь за руководителя. Арест Антоновым и Чудновским меня... Вывод... Марш. Мост — крепость» («Красн. арх.», т. 56 (1933), сс. 137-138).

Сведения о ничтожности потерь «воюющих сторон» подтверждаются и с другой стороны. В разговоре 26 октября по прямому проводу председателя «Цен-тробалта» Дыбенко с комиссаром «Центробалта» Ховриным (который с балтийскими матросами «штурмовал» Зимний дворец) Дыбенко спрашивает: «Скажи, сколько убитых и раненых у дворца?» Ховрин: «Убито 5 матросов и 1 солдат. Раненых много». Дыбенко: «Сколько с другой стороны?» Ховрин: «Никого» («Окт. восст.», с. 666).

Наконец, сам Ленин на собрании членов полковых комитетов петроградского гарнизона 29 октября заявил:

«Мы взяли власть почти без кровопролития. Если были жертвы, то только с нашей стороны».

Если без кровопролития, значит, без сопротивления и без сражений, ибо при сражениях, как известно, кровопролитие неизбежно.

А теперь, когда мы выслушали ряд участников и свидетелей «штурма» и обороны Зимнего дворца — и матросов, и комиссаров, и офицеров, и Пальчинского, и Ленина — и установили с несомненностью, что никакого «штурма» не было, послушаем, что рассказывает об этом «штурме» председатель ВРК Подвойский, командовавший большевистскими войсками 25 октября:

«Уже утром 25-го, при наступлении к дворцу, всех красногвардейцев и солдат влек вперед штурм Зимнего дворца и пленение Временного правительства. Цепи нервничали. Руководителям восстания приходилось десятки раз бывать на позициях и в каждой цепи доказывать, что задержка происходит потому, что в самом наступлении необходимо организовываться, накапливая силы, группируя их и перераспределяя».

И так большевистские цепи «нервничали» и «перераспределялись» до вечера. Вечером началась «общая усиленная перестрелка...» «В 23 часа перестрелка возобновилась вновь до того времени, пока «Аврора» не послала во дворец шестидюймовый снаряд, разорвавшийся в коридоре дворца и внесший смущение и расстройство в толпу его защитников⁴. Воспользовавшись этим, матросы, красногвардейцы и солдаты ринулись вперед. Это был героический момент революции, ужасный, кровавый, но прекрасный и незабываемый. Во тьме ночной, озаренные бледным затуманенным дымом светом и кровавыми мечущимися молниями выстрелами, со всех прилегающих улиц и из-за ближайших углов, как грозные, зловещие тени, неслись цепи красногвардейцев, матросов, солдат, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, но ни на секунду не прерывая своего стремительного, урагано-подобного потока. Смолкли дикие завывания и грохот трехдюймовок и шестидюймовок с Петропавловской крепости, и в воздухе, заглушая сухую непрерывную дробь пулеметов, винтовок, стоял сплошной победный крик «ура» вперемежку с другими дикими, не поддающимися ни передаче, ни восприятию звуками. Страшный, захватывающий все существо, объединяющий воедино всю разнородную массу, но крайне короткий момент. Мгновенная задержка перед баррикадами и трескотня пулеметов, на мгновение заглушившая крики. Упавшие тени, но уже более не поднимающиеся. Мгновение, когда во тьме и самые баррикады, и их защитники, и на них наступающие слились в одну темную сплошную массу, кипевшую, как вулкан, и в следующее мгновение победный крик уже по ту сторону баррикад, а людской поток заливает уже крыльцо, входы, лестницы дворца, а по сторонам трупы, разваленные баррикады, толпы людей, без шапок, с бледными лицами, трясущимися челюстями, поднятыми вверх, как призыв к пощаде, руками — враги... Дворец взят... С этой минуты Петроград — красная, первая в мире столица рабоче-крестьянской власти. Эта минута — первая минута, как будто рассекшая мир на две половины: на капиталистов, насильников, угнетателей, в одной части, и ранее загнанных, полу-задушенных — в другой, но уже не загнанных в подполье, не бессильных, а могучих, разящих, торжествующих. Однако, не видно еще тех, из-за кого шла пальба, по чьей вине лилась кровь, из-за кого на улицах, на дворе, в роскошных покоях дворца лежали костенеющие трупы». Наконец, эти преступники, министры Временного правительства («бледные, с трясущимися нижними челюстями») были найдены и арестованы. «Все было кончено. Из победы сверкал новый строй и новая рабочая и крестьянская власть» (Н. Подвойский. Военная организация ЦК РСДРП(б) и Военно-революционный комитет 1917. «Красн. лет.», № 8 (1923), сс. 25 и 28-30).

Вот с таких-то батально-лубочных картин, ничуть не похожих на историческую действительность, и срисовывается доныне «история Великой Октябрьской Революции».

Зимнцй дворец был взят и министры были арестованы в 2 часа 10 мин. ночи на 26 октября, и утром 26-го ВРК выпустил победное сообщение: «Зимний дворец, где засели под охраной юнкеров и женского батальона члены Временного правительства, был взят штурмом революционных войск. Министры арестованы и заключены в Петропавловскую крепость. Юнкера и женский батальон разоружены. Потери со стороны наступающих исчисляются в шесть человек... В городе царит образцовый порядок» (ВРК, с. 129).

Это правда — город спокойно спал в ночь на 26 октября (кроме политических деятелей различных партий), но в Зимнем дворце и после сдачи юнкеров и прекращения «военных действий» было весьма неспокойно, ибо толпа «победителей» произвела изрядный разгром и расхищение дворцового имущества, начиная с художественных ценностей и кончая содержимым винных погребов. 28 октября новый комендант Зимнего дворца и «комиссары ВРК по охране музеев и художественных коллекций» обратились «ко всем гражданам» со следующим воззванием: «Товарищи и граждане! В ночь с 25 на 26 октября, во время взятия Зимнего дворца революционными войсками, ворвавшейся с ними толпой дворец был разгромлен. Похищены предметы исключительной художественной и исторической ценности. Мы призываем всех граждан к содействию революционным властям в розыске предметов, составляющих национальную собственность». Далее воззвание угрожает скупщикам и укрывателям похищенных предметов суровыми карами и просит «все отбираемые предметы направлять в комендантство Зимнего дворца» (ВРК, с. 266).

Хотя приведенное воззвание и говорит о какой-то особой «толпе, ворвавшейся во дворец с революционными войсками», но тут возникают два недоуменных вопроса: во-первых, как и почему спящий город к двум часам ночи подготовил и послал ко дворцу какую-то особую толпу воров и громил, терпеливо ожидавшую окончания военных действий (кто мог знать, когда они окончатся)?, а во-вторых, почему победившие «революционные войска» не поставили у дверей стражу и не отогнали толпу громил? Не естественнее ли предположить, что дворцовые сокровища разграбили те самые «революционные войска» — красногвардейцы и матросы, — которые только что «завоевали» дворец.

Одержав свои бескровные «победы» над «буржуазией», петроградский гарнизон, на радостях (и от нечего делать), предался разгулу и пьянству, разыскивая повсюду и «потребляя» запасы спиртных напитков. К концу ноября пьяная «эпидемия» достигла угрожающих размеров. Смущенный этим пьянством Дж. Рид наивно приписывает его — проискам «контрреволюционеров», которые, де, «распространяли по полкам планы, показывающие расположение складов алкогольных напитков» (с. 364).

Командовавший в то время большевистскими войсками в Петрограде В. Антонов-Овсеенко рисует яркую картину состояния петроградского «революционного» гарнизона в то время: «Гораздо больше хлопот, чем учредил овцы (т. е. сторонники Учредительного собрания), мне лично доставил самый гарнизон, начавший совершенно разваливаться. До сих пор толком не выяснено, не было ли тут и хитроумной провокации, но только никогда не виданное бесчинство разлилось в Петрограде. То там, то сям появлялись толпы громил, большей частью солдат, разбивавших винные склады, а иногда громивших и магазины. Караульная служба замучивала немногих сохранявших дисциплину солдат и красную гвардию. Никакие увещания не помогали. Особенно остро встал вопрос с погребами Зимнего дворца. К этому времени сохранявший ранее свою дисциплину Преображенский полк, неся караул у этих погребов, спился окончательно. Павловский, — наша революционная опора, — также не устоял. Посылались караулы из смешанных частей — перепивались. Ставились «комитетские» караулы — не выдерживали. Посылались броневики разгонять толпу, команда их после некоторого променада также начинала подозрительно шататься. Как только наступал вечер, разливалась бешеная вакханалия. «Допьем романовские остатки!» — этот веселый лозунг владел толпой. Пробовали замуровать входы — толпа проникала сквозь окна, высадив решетки, и грабила запасы, пробовали заливать погреба водой, — пожарные во время этой работы напивались сами. Только когда за борьбу с пьяницами взялись гельсингфорские моряки, погреба Зимнего были обезврежены» (В. Антонов-Овсеенко. Записки о гражданской войне, т. I, 1924, с. 19).

Дело дошло до того, что ленинское правительство нашло нужным создать особый «комитет по борьбе с погромами», который 6 декабря объявил Петроград на осадном положении и издал обязательное постановление, в котором угрожал: «Попытки разгромов винных погребов, складов, заводов, лавок, магазинов, частных квартир й проч, будут прекращаемы пулеметным огнем без всякого предупреждения» (см.: Дж. Рид, сс. 366 и 392-393).

* * *

Такова была реальность «Великой Октябрьской Социалистической революции» в Петрограде. Из приведенного выше описания событий (основанного почти исключительно на советских источниках) явствует, что с точки зрения военных действий (включая мифический «штурм» Зимнего дворца) революция эта была только фарсом, или, как выражается Мельгунов, «трагической опереткой», однако, по своим последствиям ленинская революция стала величайшей трагедией международного масштаба, ибо Ленину и ленинцам удалось не только покорить Россию, но и зажечь тот мировой пожар, который постепенно охватил, в большей или меньшей степени, четыре континента и ныне, как 50 лет назад, стоит угрозой всему человечеству.

КТО ПОМОГ БОЛЬШЕВИКАМ УДЕРЖАТЬСЯ У ВЛАСТИ В 1917-1919 ГОДАХ?

С 22 апреля по 10 июня 1972 года в «Новом русском слове» было помещено восемь статей И. А. Курганова под общим заглавием: «Революция и офицерские кадры».

И. А. Курганов пишет свои статьи и книги на основании тщательного изучения исторических источников, и настоящая моя статья носит характер не столько возражения, сколько дополнения к его статьям.

В своих статьях И. А. Курганов утверждает, что в Красной армии работали десятки тысяч бывших царских офицеров, что они, в большинстве, работали усердно и добросовестно, и что без их работы Красная армия не была бы создана. Вот его заключение: «Красную армию построили и ее военные победы обеспечили царские офицеры. Без них не было бы ни Красной армии, ни ее побед. Но это значит — не было бы и коммунизма в России. Сто тысяч царских офицеров спасли коммунизм в России и, значит, дали ему зеленый свет во все страны современного мира».

Все это правда, но это не вся правда, и указание на царских офицеров как на спасителей коммунизма в России требует множества пояснений и дополнений. Замечу, прежде всего, что только ничтожная, относительно к общему числу офицеров, кучка царских офицеров добровольно пошла на службу ленинской власти, огромное большинство пошло по принуждению и работало под бдительным надзором политкомиссаров и под угрозой применения «высшей меры» наказания.

Я должен остановиться вкратце на истории образования Красной («рабоче-крестьянской») армии, причем я буду ссылаться на показания весьма авторитетного свидетеля — наркомвоенмора Л. Троцкого, создателя, руководителя и историка Красной армии; я цитирую его книгу: «Как вооружалась революция», т. I, Москва, 1923 г., а также привожу несколько цитат из сборника: «Материалы по истории Красной армии», Москва, 1923.

16 декабря 1917 года Совнарком издал декрет об организации Красной армии на началах добровольной службы и выборности командного состава, от взводных командиров до верховного главнокомандующего; командиры до полкового командира включительно должны были избираться «общим голосованием» своих частей, а командующие армиями, фронтами и верховный главнокомандующий должны были избираться соответственными съездами солдатских представителей (Материалы, с. 67-68).

Для создания такой небывалой и невероятной армии была создана «Всероссийская коллегия», которая обращалась к «трудящимся» с пламенными призывами: «Товарищи рабочие, солдаты и крестьяне!.. Все, кому дорого знамя русской революции, становитесь немедленно в ряды Красной армии... В Красную армию должны войти лишь те, кто добровольно желает служить под знаменем социалистической революции, в ком не потух еще священный огонь революционного энтузиазма» (Материалы, с. 194).

Однако весьма скоро обнаружилось, что в массе населения «священный огонь революционного энтузиазма» или вовсе «потух», или был засыпан густым пеплом более близких забот и интересов, чем служение социалистической революции: ни офицеры, ни унтер-офицеры, ни солдаты старой армии не устремлялись под знамена Красной армии, и уже в апреле 1918 года ленинское правительство было вынуждено отказаться и от принципа добровольности военной службы и от принципа выборности командного состава, и Троцкий должен был признать, что эта «революционно-политическая мера» — солдатские комитеты и выборные командиры — «с точки зрения управления войсками в бою и подготовкой войск для боя была недопустимой, чудовищной, убийственной» (Троцкий, с. 15).

Теперь под знамена Красной армии была принудительно собрана миллионная масса новобранцев, но для их обучения и для командования войсковыми частями нужны были, конечно, специалисты военного дела («военспецы»), и ленинское правительство очень скоро прибегло к мобилизации бывших офицеров и унтер-офицеров для службы в Красной армии. «Нам необходима, — утверждал Троцкий, — действительная вооруженная сила, построенная на началах военной науки. Активное и систематическое участие во всей нашей работе военных специалистов является поэтому делом жизненной необходимости» (с. 135). Троцкий констатирует также, что в 1918 году огромное большинство старого офицерства хотело бы уклониться от службы в Красной армии: «Девяносто девять сотых офицерства на словах заявляют, что не могут участвовать в «гражданской войне» (с. 144). — «С этим положением надо покончить. Офицерский паразитизм нетерпим, как и всякий другой. Принцип принуждения должен быть здесь применен с двойной силой. Офицеры получили свое образование за счет народа. Те, которые служили Николаю Романову, могут и будут служить, когда им прикажет рабочий класс» (с. 145: «Известия» ВЦИК, 23 июля 1918 г.).

Итак, с 1918 года бывшие царские офицеры командуют красными полками, работают в штабах, преподают военные науки в Академии генерального штаба и в иных военных школах, подготовляя «краскомов». А как они могли бы отказаться от этой работы? Ген. И. Данилов, вспоминая о своей подневольной службе у большевиков, пишет о начале работы красной Академии генерального штаба: «...состав профессоров был почти тот же, который был до революции... Профессора были все люди мобилизованные, взятые из тюрем, которым было предложено: «или читать лекции, или к стенке». Понятно, выбирали первое» («Архив русской революции», т. 14, с. 96).

Проф. Курганов замечает, что царские офицеры лояльно и усердно работали в красных штабах. А как они могли бы работать иначе, если над каждым из них стояло око коммунистического политкомиссара, который мог предать нерадивого или подозрительного офицера суду ревтрибунала?

И. А. Курганов полагает, что царский офицер, служащий в Красной армии по мобилизации, «относясь к коммунизму отрицательно, мог бы легко изменить коммунизму, т. е. перейти на сторону борющихся с коммунизмом белых армий, но случаи таких переходов «не были распространенным явлением». Нет, совершить такой переход было весьма нелегко, по многим причинам. — 30 сентября 1918 года Реввоенсоветом был издан следующий приказ: «Предательские перебеги лиц командного состава в лагери неприятеля, хотя и реже, но происходят до настоящего дня. Этим чудовищным преступлениям нужно положить конец, не останавливаясь ни перед какими мерами. Перебежчики предают русских рабочих и крестьян англо-французским и японо-американским грабителям и палачам. Пусть же перебежчики знают, что они одновременно предают и свои собственные семьи: отцов, матерей, сестер, братьев, жен и детей». — «Соответственным учреждениям» было предписано принять необходимые меры по задержанию семейств перебежчиков (Троцкий, с. 151). Так что за измену красных офицеров делу «социалистической революции» должны были расплачиваться их жены и дочери, матери и сестры (таковы были «ленинские принципы» в практическом применении).

Если, таким образом, огромное большинство царских офицеров служило большевикам и охраняло их власть только «за страх» и из-под палки, то были и в России и на Западе многие общественные группы, спасавшие весьма шаткую в 1917-1919 гг. ленинскую власть «не за страх, а за совесть», т. е. добровольно.

Если бы я был средневековым летописцем, то объяснил бы успех большевиков короткой и выразительной формулой: «Богу попущающу, а сатане действую-щу...», но так как я пишу не в 1172, а в 1972 году, то я должен представить читателям не религиозно-мистическое, а эмпирически-историческое повествование о том, когда, кто и как помог большевикам удержаться у власти.

В ночь на 25 октября, когда петроградский «Военнореволюционный комитет» начал военные действия против Временного правительства, его военные силы — до прихода вечером этого дня 2-3 тысяч балтийских матросов — были совершенно ничтожны: несколько сот (быть может, тысячи две) «красногвардейцев» из рабочих, да 200-300 солдат Павловского полка. Солдаты стотысячного петроградского гарнизона, в массе своей, соблюдали нейтралитет в борьбе «Ленина с Керенским», сидели по своим казармам и грызли семечки. Отряды красногвардейцев, под командой Подвойского, с раннего утра беспомощно топтались вокруг Зимнего дворца, защищаемого кучкой (несколько сот) юнкеров и «ударниц».

В это время в Петрограде стояли три Донских казачьих полка. Керенский (премьер-министр и «верховный главнокомандующий») послал им приказ выступить против большевистских инсургентов, но казаки помитинговали и решили соблюдать нейтралитет.

Здесь не место обсуждать мотивы их решения, но несомненно то, что если бы казаки — до прихода матросов — выступили против «армии» Подвойского, они легко разогнали бы малочисленные, плохо обученные и плохо вооруженные кучки красногвардейцев и столь же легко могли бы ликвидировать большевистский штаб в Смольном институте, и тогда «великая октябрьская социалистическая революция» не случилась бы.

Но она произошла и ленинцы захватили власть. Как же реагировала на это российская «революционная демократия», руководимая партиями социал-демократов меньшевиков и социалистов-революционеров? Об этом подробно рассказано в весьма содержательной книге С. П. Мельгунова: «Как большевики захватили власть».

Загипнотизированные призраком мнимой опасности «контрреволюции справа», социал-демократы и социалисты-революционеры, порицая большевистский переворот в своих резолюциях, считали недопустимой вооруженную борьбу с большевиками, ибо междоусобная война среди «социалистической демократии» грозила бы победой буржуазной и казачьей «контрреволюций». Орган центрального комитета партии с.-р. «Дело Народа» писал, что борьбу на два фронта — против большевиков и против донского атамана Каледина — надо вести по-разному: «против большевиков — силою организации, против Каледина — силою оружия» (Мельгунов, с. 256).

От резолюций, порицающих захват власти большевиками, им было ни тепло, ни холодно, но положение «советской» власти в конце 1917 и в начале 1918 гг. было весьма шатким ввиду отсутствия у нее военной силы, помимо буйной толпы балтийских матросов и текучих красногвардейских отрядов. Старая армия развалилась, Красная армия еще не была создана, а между тем, по всей стране вспыхивали антибольшевистские восстания.

Тогда на помощь Ленину явился 30-тысячный корпус (9 полков) латышских стрелков. В течение первого года советской власти они составляли надежную ленинскую лейб-гвардию, охраняли Кремль и, по приказам наркомвоенмора Троцкого, метались по всей стране — от Белоруссии до Урала и от Белого до Черного моря, — подавляя антибольшевистские восстания, и своими штыками и пулеметами принуждали русское население в селах и городах признать «свою родную советскую власть»; 6 июля 1918 года латыши подавили в Москве восстание левых эсеров, которое чуть-чуть не опрокинуло «советскую» власть (при нейтралитете русских полков московского гарнизона)¹.

Но, конечно, 30-ти тысяч латышских стрелков было недостаточно для длительного поддержания и укрепления большевистской власти; для этого нужно было создать миллионную Красную армию; царских офицеров и русских новобранцев пришлось мобилизовать принудительно (за недостатком добровольцев), но много добровольцев доставили Ленину «трудящиеся зарубежных стран» в лице военнопленных; из двух миллионов германских и австро-венгерских военнопленных около 200 тысяч откликнулись на ленинский призыв к участию в борьбе за международную пролетарскую революцию и вступили в Красную армию².

Солдат и офицеров Ленин кое-как набрал, но его правительству нужны были и деньги, а их был жестокий недостаток в 1918 году, ввиду полного расстройства хозяйственной жизни и государственных финансов. Тут частичная помощь пришла с иной стороны — из рук имперского германского правительства. Германский посол в Москве граф Мирбах писал в 1918 году своему правительству, что большевистское правительство испытывает жестокие финансовые затруднения, и что ему надо оказать финансовую помощь из опасения, что в случае падения большевиков власть в Москве может перейти в руки какой-либо общественной группы, дружественной западным державам. Доводы графа Мирбаха были признаны основательными, и миллионы германских имперских марок потекли в Москву — на поддержку дружественного (?!) ленинского правительства³.

А как отнесся к ленинской революции западный мир? Правда, летом 1918 года западные союзники произвели маленькую «интервенцию» и высадили небольшие десанты в Мурманске и в Архангельске, но эта интервенция, — вопреки сказкам советских и некоторых западных историков, — вовсе не была началом войны Запада против коммунизма: ее первой целью была охрана (от возможного захвата немцами) огромных складов военного снаряжения, доставленного западными союзниками в Россию, а в перспективе предвиделась возможность восстановления восточного антигерманского фронта. Вскоре после окончания войны с Германией западные державы прекратили интервенцию и отозвали свою небольшую армию домой (в 1919 г.).

Несмотря на все призывы Ленина к всемирной про* летарской революции, большевизм был признан «внутренним русским делом» и лишь немногие политические вожди Запада, как Клемансо и Черчилль, считали нужной активную помощь русским антибольшевистским силам.

Если большинство правящей верхушки западного мира желало соблюдать нейтралитет в «русском вопросе», то в рабочих массах Запада, обманутых искусной пропагандой, ленинский социализм нашел миллионы горячих поклонников и союзников: в конце 1918 и в течение 1919 года во всех западных странах образуются свои коммунистические партии, которые в марте 1919 года составляют, вместе с ленинской партией, интернациональный союз коммунистических партий («Коминтерн»), руководимый, конечно, Лениным и Троцким (формальным его президентом был старый оруженосец Ленина Зиновьев).

Не только коммунисты, но и многомиллионная армия социалистов западных стран решительно протестовала против поддержки русской «контрреволюции» (т. е. попытки Белого движения освободить Россию от террористической диктатуры ленинцев). И когда французское правительство, после падения Германской империи, послало свои войска и флот в порты Черного моря, то солдаты не хотели сражаться против «русской революции», а матросы на военных кораблях подняли открытый бунт, и французское командование (ранней весной 1919 г.) постепенно эвакуировалось со своими войсками (чуть ли не бежало) из Одессы и Крыма.

Резюмирую. Что царские офицеры своей (подневольной) службой помогли большевикам создать Красную армию и удержать их власть над Россией — это правда; но это не вся правда, а только один уголок в обширном, сложном и запутанном лабиринте трагических событий русского лихолетья.

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ЛЕНИНА 1914 - 1923 гг.

1. Ленинизм в эпоху мировой войны

Говоря о национальных государствах (включая Россию), Ленин многократно напоминал своим последователям установленную Марксом (в «Коммунистическом манифесте») «основную истину социализма», что «рабочие не имеют отечества», и потому социалисты никогда и ни при каких условиях не должны защищать интересы «своих» (пишется в иронических кавычках) государств, созданных «феодалами» и «буржуазией». В частности, относительно Российской многонациональной империи Ленин уже после захвата власти не раз заявлял, что он и его партия нисколько не заинтересованы в сохранении территориальной целости Российского государства. В декабре 1917 года Ленин говорил в речи по национальному вопросу: «Нам говорят, что Россия раздробится, распадется на отдельные республики, но нам нечего бояться этого... Для нас важно не то, где проходит государственная граница, а то, чтобы сохранился союз между трудящимися всех наций для борьбы с буржуазией каких угодно наций»... (Ленин, Соч., т. 22, с. 100).

Международная борьба пролетариата должна, по Ленину, привести к разрушению всех существующих «буржуазных» государств и к созданию на их развалинах всемирной социалистической республики или «соединенных штатов мира» (т. 18, с. 232).

Ленин люто ненавидел национальную Россию, в которой он видел царство «помещиков и капиталистов»,

однако в предвоенные годы, вопреки модным тогда мистическо-поэтическим мрачным предсказаниям о грядущей гибели петербургской России, он не ожидал скорого пришествия революции и после Февральской революции (в мае 1917 г.) он, не без основания, писал: «Не будь войны, Россия могла бы прожить годы и даже десятилетия без революции против капиталистов» (т. 20, с. 342). Понятно, поэтому, с какой возбужденной радостью и с какими надеждами Ленин встретил начало мировой войны в августе 1914 года, ибо война открывала ему широкие и далекие революционные перспективы.

Война застала Ленина с его большевистским «штабом» в Галиции; после кратковременного ареста их местными австрийскими жандармами и освобождения их по приказу из высших сфер, ленинцы перебрались в Швейцарию. По прибытии в Берн Ленин составил (в начале сентября 1914 г.) свои, ставшие знаменитыми, тезисы о «задачах революционной социал-демократии в европейской войне» (т. 18, сс. 44-46). Вот эти тезисы (привожу в сокращенном виде):

• 1. «Европейская всемирная война имеет ярко определенный характер буржуазной, империалистической, династической войны. Борьба за рынки и грабеж чужих стран»...

• 2. «Поведение вождей немецкой с.-д. партии, голосовавшей за военный бюджет, ...есть прямая измена социализму»...

• 3. «Такого же осуждения заслуживает поведение вождей бельгийской и французской с.-д. партий, которые предали социализм, вступая в буржуазные министерства».

• 4. «Измена социализму большинства вождей 2-го Интернационала (1889-1914) означает идейно-политический крах этого Интернационала»...

• 5. ...«С точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России, наименьшим злом было бы поражение царской монархии и ее войск, угнетающих Польшу, Украину и целый ряд народов России»...

• 6. «Лозунгами социал-демократии в настоящее время должны быть: всесторонняя, распространяющаяся и на войско и на театр военных действий, пропаганда социалистической революции...; в особенности борьба с царской монархией и великорусским, панславистским шовинизмом и проповедь революции в России, а равно, освобождения и самоопределения угнетенных Россией народов».

В течение 1914-17 гг. Ленин неустанно, с маниакальной настойчивостью, в своих статьях, речах и письмах, проповедовал лозунг: «превращение войны империалистической в войну гражданскую» (его литературным органом в эти годы был журнал «Социал-Демократ», выходивший в Женеве).

В конце августа (в начале сент. н. ст.) 1915 года в швейцарском городке Циммервальде состоялась международная конференция левых и «центристских» социалистических партий, включая представителей русских большевиков (Ленина и Зиновьева) «меньшевиков-интернационалистов» (Мартова) и эсеров (Чернова). Конференция приняла и опубликовала свой известный манифест, призывающий «пролетариев всех стран» «начать борьбу за мир без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения наций» и «за освобождение подавленных народов и порабощенных классов» (текст «манифеста» см. т. 18, приложения, сс. 412-415).

Ленин возглавлял на конгрессе так наз. «циммер-вальдскую левую», которая настаивала, чтобы в «манифест» был включен прямой призыв к социальной революции, однако ленинская формула «превращения империалистической войны в войну гражданскую» не получила большинства на конгрессе, и скоро Ленин объявил циммервальдских «центристов» такими же «изменниками», как все социалисты, считавшие нужным защищать свою страну от внешних врагов (так наз. «оборонцы»).

Денежные средства ленинцев для ведения их пораженческой пропаганды против русского «царизма» были в первый год войны весьма скромны, но скоро их финансовые дела значительно поправились.

(Стремясь устранить чрезмерные повторения, кото-рые^ конечно, неизбежны при печатании сборника статей, написанных в разное время и для разных органов печати, мы решились на некоторые сокращения. Поэтому здесь мы отсылаем читателя к статье «Тайный союз Ленина с Вильгельмом II», сс. 20-52, где тот же комплекс вопросов изложен более подробно, чем в данной статье, и переходим сразу к главке 2.)

2. Брестский мир

Для немцев главной целью пораженческой пропаганды и главным результатом воцарения Ленина в России должно было быть заключение сепаратного мира с Россией, который дал бы им возможность сосредоточить всю армию на Западном фронте и разгромить армии западных союзников.

На другой день после захвата власти большевиками (26 октября) большевистский Съезд советов принял «декрет о мире»; этот мир должен был быть всеобщим и демократическим, без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов (Документы, I, П-14)¹. Но, по существу, это была пустая риторика, ибо немцы требовали мира совершенно иного рода.

7 ноября Совет народных комиссаров, возглавляемый Лениным, послал верховному главнокомандующему русской армии генералу Духонину приказ о немедленной приостановке военных действий на фронте и о начале переговоров о перемирии с германским и австрийским командованием. Духонин отказался исполнить приказ и 9 ноября он был смещен с должности, а верховным главнокомандующим был назначен большевик, прапорщик Крыленко; 20 ноября «контрреволюционная ставка» была «ликвидирована», причем генерал Духонин был зверски убит.

В ноябре советское правительство начало опубликование тайных договоров, заключенных императорским правительством с западными державами, и объявило о своем отказе от «империалистических» целей войны, предусмотренных этими договорами.

15 ноября советское правительство обратилось по радио «к правительствам и народам» всех воюющих стран с предложением начать переговоры о перемирии. Германское и австрийское правительства, конечно, согласились, западные союзники ничего не ответили на ленинский призыв, и советскому правительству пришлось действовать «сепаратно». Местом переговоров был назначен Брест-Литовск, где 2 декабря между большевиками и центральными державами был заключен договор о перемирии на всех фронтах.

Переговоры о заключении мира начались в Брест-Литовске 9 декабря. Германскую делегацию возглавляли генерал Гофман (начальник штаба главнокомандующего Восточным фронтом принца Леопольда Баварского) и министр иностранных дел фон Кюльман, австрийскую — министр иностранных дел граф Чер-нин, советскую — Иоффе. На первом пленарном заседании советская делегация огласила свою декларацию об известных принципах мира «без аннексий и контрибуций» и о самоопределении всех «национальных групп, не пользовавшихся политической самостоятельностью», путем референдума (Документы, I, 59-61). Кюльман и Чернин ответили, что их правительства в принципе готовы согласиться с этими условиями, однако лишь в том случае, если все воюющие державы примут эти принципы.

По инициативе советской делегации мирные переговоры были прерваны, чтобы привлечь к участию в них все воюющие страны, но западные державы снова игнорировали советские призывы.

Одно мероприятие советского Цравительства повело к еще ббльшему отчуждению бывших союзников. 28 января 1918 года ВЦИК (Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет) издал декрет об аннулировании всех дореволюционных займов; пункт 3-й декрета гласил: «Безусловно и без всяких исключений аннулируются все иностранные займы» (Документы, I, 97).

Отказ западных держав от участия в мирных переговорах поставил перед Лениным и его партией тяжелую проблему. До захвата власти большевики многократно и крикливо обещали народу и армии, по приходе к власти, закончить войну «всеобщим демократическим миром, без аннексий и контрибуций, на основе самоопределения народов». Придя к власти, они очень скоро убедились, что эта популярная формула — лишь фантастическая и неосуществимая иллюзия; что мир, который они могут получить из рук германского императора, будет миром сепаратным, с аннексиями и контрибуциями и без всяких «самоопределений путем референдума». Тогда в рядах большевистской партии возникли смятение и раздоры. Те, кто был искренно предан своим идеалам и помнил о своих обещаниях, заявляли о неприемлемости капитуляции и о необходимости «революционной войны» для защиты «социалистического отечества». Троцкий, с группой сторонников, находя неприемлемой позорную капитуляцию, но видя невозможность продолжать войну при полном разложении армии, выбросил лозунг: «ни войны, ни мира», то есть отказ от подписания «похабного мира» (по выражению Ленина) вместе с заявлением о прекращении военных действий и с демобилизацией армии. Но твердокаменный Ленин имел одну мысль и одно желание: сохранить в России власть большевистской партии, и с этой целью он готов был заключить мир с кем угодно и какой угодно.

В своих январских «тезисах по вопросу о немедленном заключении сепаратного и аннексионистского мира» (т. 22, сс. 194-197) Ленин настаивал на заключении такого мира, ибо он необходим для спасения советской власти.

Однако безоговорочно-капитулянтская позиция Ленина встречала серьезную оппозицию в партии, и на заседании большевистского ЦК 11(24) января Ленин продолжал свои настояния. «...Несомненно, мир, который мы вынуждены заключить сейчас, — мир похабный, но если начнется война, то наше правительство будет сметено, и мир будет заключен другим правительством». — «Нам необходимо додушить буржуазию, а для этого нам необходимо, чтобы у нас были свободны обе руки». — «Конечно, мы делаем поворот направо, который ведет через весьма грязный хлев, но мы должны его сделать» (т. 22, сс. 200-202).

Однако многие из партийных товарищей Ленина все еще не соглашались лезть в «весьма грязный хлев», куда их настойчиво толкал их вождь. На заседании ЦК 11 января было решено «всячески затягивать подписание мира»; за формулу Троцкого («ни войны, ни мира») голосовало 9 против — 4 («Протоколы ЦК РСДРП(б), 1917-18», Москва, 1958, с. 173), и в партии продолжалась горячая полемика по вопросу о заключении «похабного» мира.

Мирные переговоры в Бресте возобновились, когда туда прибыла (в конце декабря ст. ст.) советская делегация, возглавляемая Троцким (в это время он был «наркоминдел ом»).

В январе 1918 года политическое положение значительно осложнилось «активизацией» украинского вопроса. В январе 1918 года Украинская центральная рада в Киеве провозгласила Украину свободной и независимой республикой, и в Брест прибыла делегация рады для заключения, особого от Советской России, мирного договора с германскими державами. Австро-германская делегация немедленно признала и независимость Украинской республики и полномочия украинской делегации, и 9 февраля был заключен мир между Украинской республикой, с одной стороны, и Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией, с другой. По этому договору немцы обещали Украинской республике свою военную помощь/ что фактически означало оккупацию Украины австро-германскими войсками.

Труднее шли переговоры с советской делегацией. Троцкий настойчиво напоминал немцам о признании ими принципа «мира без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов», но немецкие дипломаты разъяснили, что Польша, Литва и прибалтийские провинции, оккупированные немецкими войсками, а теперь и Украина, уже самоопределились, заявив через своих представителей о своем желании отделиться от России, и потому никакие референдумы не нужны. К этому Гофман саркастически добавил, что советское правительство в своей стране не устраивает никаких референдумов среди подвластных ему народов.

Не видя возможности соглашения, 10 февраля Троцкий, от имени российской делегации и советского правительства, огласил свою известную поэтическо-политическую декларацию²: «...Мы более не желаем принимать участия в этой чисто империалистической войне, где притязания имущих классов явно оплачиваются человеческой кровью... — В ожидании того, мы надеемся, близкого часа, когда угнетенные трудящиеся классы всех стран возьмут в свои руки власть подобно трудящемуся народу России, мы выводим нашу армию и наш народ из войны... Мы отдаем приказ о полной демобилизации наших армий... Мы ждем и твердо верим, что другие народы скоро последуют нашему примеру. В то же время мы заявляем, что условия, предложенные нам правительствами Германии и Австро-Венгрии, в корне противоречат интересам всех народов... Народы Польши, Украины, Литвы, Курляндии и Эстляндии считают эти условия насилием над своей волей; для русского же народа эти условия означают постоянную угрозу... Мы отказываемся санкционировать те условия, которые германский и австро-венгерский империализм пишет мечом на теле живых народов. Мы не можем поставить подписи русской революции под условиями, которые несут с собой гнет, горе и несчастье миллионам человеческих существ... Мы выходим из войны, но мы вынуждены отказаться от подписания мирного договора».

В ответ на эту декларацию Германия объявила о разрыве договора о перемирии, и 18 февраля немцы взяли Двинск и перешли в наступление на широком фронте; наступление развивалось весьма успешно, поскольку деморализованные и дезорганизованные толпы солдат, бывших некогда русской армией, быстро откатывались на восток, не оказывая неприятелю почти никакого сопротивления, вопреки запоздалым призывам и приказам «главнокомандующего» прапорщика Крыленко.

Теперь перед Лениным вплотную стал вопрос о существовании советской (т. е. большевистской) власти в России, и он с несокрушимой энергией стал проводить политику капитуляции перед «империалистическими разбойниками».

На вечернем заседании большевистского ЦК 18 февраля, когда выяснился серьезный характер немецкого наступления, Ленин категорически потребовал немедленного обращения к немцам с заявлением о готовности принять немецкие условия мира: «Теперь нет возможности ждать. Это значит сдавать русскую революцию на слом. Если бы немцы сказали, что требуют свержения большевистской власти, тогда, конечно, надо воевать... На революционную войну мужик не пойдет... Сказать, что демобилизация прекращена, это значит слететь». На этот раз предложение Ленина было принято большинством 7 против 5, при 1 воздержавшемся (Протоколы, 201-204).

Ответ германского правительства на миролюбивую ноту советского правительства от 19 февраля содержал еще более тяжелые условия мира, чем те, которые были отвергнуты Троцким. По новым условиям Россия теряла всю территорию Польши, Литвы и Прибалтики, часть Белоруссии; должна была отдать Турции Батум, Карс и Ардаган с их округами; произвести полную демобилизацию армии; вывести войска из Финляндии и Украины и заключить мир с Украинской народной республикой. Условия эти должны были быть приняты в трехдневный срок и мирный договор ратифицирован в течение двух недель.

По получении германского ультиматума Ленин столь же ультимативно потребовал от своей партии немедленной и полной капитуляции. На заседании ЦК 23 февраля и одновременно в «Правде» Ленин категорически заявил: «Теперь политика революционной фразы окончена. Я лично, разумеется, ни секунды не остался бы ни в правительстве, ни в ЦК нашей партии, если бы политика фразы взяла верх» (т. 22, с. 276). Немецкие условия, заявлял Ленин на заседании ЦК, «советской власти не трогают», — главным или единственно важным «принципиальным» вопросом для Ленина было удержание политической власти в руках большевистской партии, то есть в его руках.

Угроза ленинской отставки не могла не подействовать на членов ЦК и теперь за принятие германского ультиматума голосовало 7 против 4, при 4-х воздержавшихся. Вместе с тем было единогласно решено «готовить немедленно революционную войну» (Протоколы, 213-215).

В ночь на 24 февраля было созвано пленарное собрание ВЦИК, на котором Ленин заявил, что условия, предъявленные германским империализмом, суть «безмерно тяжелые, безмерно угнетательские, хищнические», но что «иного выхода, как подписать эти условия, у нас нет». Утешал предсказанием, что к нам на помощь придет «наш союзник, международный пролетариат» (т. 22, с. 283). — При голосовании за принятие немецких условий голосовало 116, против 84, воздержалось 26.

Германское наступление продолжалось до конца февраля и в течение каких-нибудь десяти дней немецкие войска далеко продвинулись на восток, заняв Луцк, Минск, Полоцк, Юрьев, Ревель, Псков.

В конце февраля новая советская делегация (возглавляемая Сокольниковым) отправилась в Брест и 3 марта подписала немецкие условия мира (без обсуждения их).

Краткое и существенное содержание немецкого ультиматума было приведено выше. Статья 2-я основного договора содержала обязательство, что «договаривающиеся стороны будут воздерживаться от всякой агитации или пропаганды против правительства или государственных и военных установлений другой стороны». — Основной текст договора состоял всего из 14 статей; затем следовал ряд обширных приложений, регулировавших финансово-экономические отношения между сторонами и, в частности, предусматривавших восстановление действия русско-германского торгового договора 1904 года и вознаграждение германских и австро-венгерских подданных за убытки, причиненные им во время революции³.

По Брестскому договору от России было отторгнуто 780 тысяч кв. км. территории с населением 56 млн. (около 1/3 всего населения бывшей Российской империи); на этой территории находилась треть железнодорожной сети страны, производилось 73% железа и добывалось 89% каменного угля (А. Чубарьян, «Брестский мир», Москва, 1964, сс. 189-190). Западные границы Российской республики передвинулись в пределы Курской губернии.

На съезде большевистской партии 6-8 марта 1918 года Ленин утешал своих товарищей своими обычными предсказаниями: «Международная социалистическая революция придет... Наше спасение от всех трудностей во всеевропейской революции... Если немецкая революция не наступит, — мы погибли» (это — «абсолютная истина»). Все повороты истории очень тяжелы, но надо уметь отступать: «Если ты не сумеешь приспособиться, не расположен идти ползком на брюхе, в грязи, тогда ты не революционер, а болтун». — «Конечно, мы нарушаем (Брестский. — С. П.) договор.., и нас поймает Гофман на нарушении мира. Только мы постараемся, чтобы он поймал не скоро» (т. 21, с. 319-328).

Съезд одобрил ратификацию Брестского договора большинством 30 против 12, при 4-х воздержавшихся. Вместе с тем съезд принял секретное дополнение к резолюции, не подлежавшее разглашению ни в печати, ни в частных разговорах, о чем все члены съезда должны были выдать «личную подписку»: «Съезд особо подчеркивает, что Центральному Комитету дается полномочие во всякий момент разорвать все мирные договоры с империалистическими и буржуазными государствами, а равно объявить им войну» (т. 22, с. 344), — такова была тайная дипломатия ленинизма, только что предавшего анафеме всякую тайную дипломатию...

Для формальной ратификации Брестского договора советское правительство должно было созвать (IV) всероссийский чрезвычайный съезд советов, который на заседании 15 марта, в согласии с предложением Ленина, принял решение о ратификации большинством 724 против 276, при 118 воздержавшихся. Ленин снова и снова утешал делегатов предсказаниями, что «обожравшись, империалисты лопнут», и что тогда «мы начнем вторую социалистическую революцию уже в мировом масштабе» (т. 22, сс. 402, 409).

По заключении мира между Германией и РСФСР должны были установиться «нормальные» дипломатические отношения, и в Москву прибыл германский посол граф Мирбах.

Положение советской власти весною и летом 1918 года было чрезвычайно трудным и шатким. Правительственный аппарат и надежная армия еще не были созданы (одно время единственной надежной опорой ленинского правительства были батальоны латышских стрелков), оппозиция в стране, усилившаяся после заключения «похабного» Брестского мира, доходила до открытых восстаний, хозяйственная разруха создавала для правительства чрезвычайно трудное финансовое положение.

С другой стороны, западная антигерманская коалиция начала свою маленькую «интервенцию», высадив небольшие военные отряды в Мурманске и в Архангельске, и эта маленькая интервенция наделала большой шум.

При таких условиях для германского правительства было весьма важным сохранение в Москве дружественной «советской» власти. Опубликованные ныне секретные документы германского Министерства иностранных дел обнаружили, что имперское германское правительство систематически снабжало графа Мир-баха миллионами немецких марок для поддержки ленинского «социалистического» правительства.

13 мая граф Мирбах телеграфирует в Министерство иностранных дел: «...мне думается, что наши интересы требуют сохранения власти большевистского правительства... — ...было бы в наших интересах продолжать снабжать большевиков минимумом необходимых средств, чтобы поддерживать их власть» (Земан, документ № 124).

В мае и июне 1918 года западные державы пытались, через своих агентов, нащупать почву в Москве для выяснения возможности сближения между советским правительством и державами Антанты. Возможность такого сближения, конечно, очень беспокоила немцев, и для предотвращения этой опасности они посылали в Москву все новые и новые миллионы. 18 мая статс-секретарь Кюльман телеграфировал своему московскому послу: «Пожалуйста, тратьте большие суммы, так как весьма в наших интересах, чтобы большевики удержались у власти» (Док. № 129).

3 июня граф Мирбах телеграфировал в министерство: «Ввиду сильной конкуренции Антанты необходимы 3 миллиона марок в месяц» (Док. № 131).

В меморандуме, который статс-секретарь Кюльман получил от советника Траутмана и который он «строго секретно» сообщил 8 июня статс-секретарю Министерства финансов Редерну, сообщались следующие сведения: «Во время недавних усилий Антанты в России убедить совет рабочих депутатов принять требования Антанты, принятие которых могло бы привести к ориентации России в сторону Антанты, граф Мирбах вынужден был истратить значительные суммы, чтобы предотвратить принятие какого-либо решения в этом направлении... Граф Мирбах донес, что ему нужно теперь 3 миллиона марок в месяц для расходов на этот предмет. Однако, в случае изменения политической ситуации, может понадобиться сумма в два раза большая. Фонд, который мы имели до сих пор в своем распоряжении для распределения в России, весь истрачен. Поэтому необходимо, чтобы секретарь имперско-ко казначейства предоставил в наше распоряжение новый фонд. Ввиду вышеуказанных обстоятельств, фонд этот должен быть не менее 40 миллионов марок» (Документ № 133).

11 июня статс-секретарь Министерства финансов Редерн сообщил статс-секретарю иностранных дел о своем согласии ассигновать 40 миллионов марок на указанный предмет (Документ № 135).

В июле 1918 года советско-германским отношениям угрожал серьезный кризис, когда во время июльского мятежа левых эсеров в Москве, 6 июля, был убит германский посол граф Мирбах. Ленин был до крайности возмущен и напуган этим террористическим актом «негодяев лево-эсерства» (по его выражению), который, как он опасался, привел советскую Россию «на волосок от войны» с Германией. Но германское правительство, конечно, не желало возобновления войны на восточном фронте и отказалось от каких-либо репрессий, удовлетворившись дипломатическими извинениями.

В октябре 1918 года положение Германии и ее союзников, под ударами французско-британско-американских армий и в тисках «голодной блокады», проводимой британским флотом, сделалось совершенно безнадежным. Сначала один за другим отпали все германские союзники — Болгария, Турция и Австро-Венгрия, а 8 ноября рухнула и Германская империя (император бежал в Голландию) и 11 ноября на западном фронте было заключено перемирие.

• 13 ноября советское правительство объявило Брестский договор аннулированным.

В советской литературе принято до небес восхвалять мудрость и прозорливость Ленина, проявленную им в эпоху заключения Брестского мира. При этом всегда игнорируется та весьма существенная «подробность», что от оков Брестского договора Советскую Россию освободила не социальная революция в Европе (и в частности, в Германии), которую Ленин всегда предсказывал и которая так и не пришла, а поражение, нанесенное Германии армиями западных «империалистов» (которым Ленин пророчил близкую и неминуемую гибель).

По эвакуации немецкими войсками занятых ими областей бывшей Российской империи советскому правительству надо было урегулировать свои отношения с населением этих областей и с возникшими здесь новыми государственными образованиями. В 1919-20 гг.» занятое и ослабленное борьбой с Белыми армиями, советское правительство стремилось во внешней политике проявить свое «миролюбие». Оно признало независимость новообразовавшихся прибалтийских государств — Эстонии, Латвии и Литвы, а также Финляндии, и в 1920 году заключило мирные договоры с буржуазными правительствами этих стран.

Осенью 1920 года, после поражения красных войск под Варшавой, советское правительство решило прекратить войну с Польшей (отказавшись от своей цели — создания в Польше «рабоче-крестьянской», т. е. коммунистической, власти»), чтобы перебросить все свои силы на южный фронт против Русской армии ген. П. Н. Врангеля; 12 октября 1920 года между Польшей и советской Россией было заключено перемирие, а 18 марта 1921 года в Риге был заключен мирный договор, по которому независимое Польское государство включало в свой состав не только этнографическую Польшу, но также Восточную Галицию, Волынь и Западную Белоруссию.

В мае 1920 года советское правительство заключило мирный договор с независимой Грузией, но в феврале 1921 года Красная армия низвергла грузинское меньшевистское правительство и превратила Грузию в «советскую» республику.

• 3. Отношения с Западом в 1920-1923 гг.

Настоящий очерк посвящен истории отношений ленинского правительства с европейскими странами. Об отношениях с США говорит особый очерк (см. ниже «Ленин и США»). Истории отношений с Востоком я здесь не излагаю, хочу лишь напомнить ее общий характер. Конечной целью международного социалистического движения Ленин считал создание всемирной советской республики. Для осуществления этой цели надо было привлечь к борьбе отсталые и «колониальные» народы Востока, «порабощенные европейским империализмом». Ленин еще не думал о возможности социалистической революции в отсталых странах Востока, поэтому он поставил перед европейским коммунистическим движением задачу поддерживать «национально-освободительные» движения на Востоке под лозунгом борьбы против европейского империализма.

Ярким проявлением этой политики был созванный большевиками в сентябре 1920 года в Баку многолюдный и шумный «конгресс народов Востока», под председательством Зиновьева. На конгрессе марксист, материалист и атеист Зиновьев в пламенной речи призывал мусульманские народы Востока к «священной войне» против европейского, главным образом британского империализма. С тех пор революционная агитация среди народов Востока стала важной составной частью большевистской внешней политики.

Переходя к европейским отношениям в ленинскую эпоху, прежде всего надо установить, что бесконечно повторяемая советскими авторами и политиками сказка о «ленинской политике мирного сосуществования государств с различными общественно-политическими системами» есть именно сказка, одна из многочисленной коллекции советских сказок. В действительности Ленин многократно, настойчиво и категорически утверждал, что сколько-нибудь длительное мирное сосуществование социалистических и капиталистических государств невозможно, что в борьбе между теми и другими возможны только перемирия, но никак не мир, и борьба эта должна (и может) окончиться лишь тотальной победой одной системы и гибелью другой. Ленин, конечно, предсказывал победу социализма и гибель «международного капитализма»: «Пока остались капитализм и социализм, мы мирно жить не можем: либо тот, либо другой, в конце концов, победит; либо по Советской республике будут петь панихиды, либо по мировому капитализму (т. 25, с. 512). — «Вопрос стоит так и только так: либо диктатура буржуазии, прикрытая учредилками, всякого рода голосованиями, демократией и т. п. буржуазным обманом, которым ослепляют дураков, либо диктатура пролетариата» (т. 23, с. 482). — «Мы живем не только в государстве, но и в системе государств, и существование Советской республики рядом с империалистическими государствами продолжительное время немыслимо. В конце концов либо одно, либо другое победит. А пока это наступит, ряд самых ужасных столкновений между Советской республикой и буржуазными государствами неизбежен» (т. 24, с. 122).

Революция в России и учреждение советской республики, по Ленину, — лишь первый шаг по пути мировой революции, имеющей целью установление диктатуры пролетариата в мировом масштабе и учреждение «всемирной советской республики» (т. 25, с. 346): «Русская революция была в сущности генеральной репетицией всемирной пролетарской революции» (т. 24, с. 121). — «Мы рассматриваем себя только как один из отрядов международной армии пролетариата» (т. 24, с. 591). — «Мы никогда не скрывали, что наша революция только начало, что она приведет к победоносному концу только тогда, когда мы весь свет зажжем таким же огнем революции» (т. 25, с. 49). — «Не понять даже теперь (в 1919 г. — С. П.), что в России идет (и во всем мире начинается или зреет) гражданская война пролетариата с буржуазией, мог бы лишь круглый идиот» (т. 24, сс. 459-460).

Эта борьба носит и должна носить характер «бешеной, отчаянно-жестокой классовой борьбы»; прежние войны заканчивались мирными договорами или «сделками» между воюющими сторонами, в этой же войне не может быть ни соглашения, ни примирения, ибо «в гражданской войне угнетенный класс направляет усилия к тому, чтобы уничтожить угнетающий класс до конца, уничтожить экономические условия существования этого класса» (т. 24, с. 303).

В переходную эпоху сосуществования с капиталистическими государствами задачей международной политики пролетарского государства должно быть, по Ленину, всемерное поощрение и использование розни и вражды между капиталистическими странами, чтобы легче было нанести им последний удар: «Основным правилом» советской международной политики — «до окончательной победы социализма во всем мире» — должно быть «использование вражды между капиталистическими странами, стравливая их друг с другом», или «натравливая их друг на друга» (т. 25, сс. 498, 502). Ленин выражал надежду, что победившие в мировой войне «звери капитализма» передерутся между собою и «додерутся эти звери до того, что останутся одни хвосты» (т. 24, с. 217).

После Версальского мира в Европе, по мнению Ленина, «получилось, хотя и крайне непрочное, крайне неустойчивое, но все же такое равновесие, что социалистическая республика может существовать, конечно, недолгое время, в капиталистическом окружении» (т. 26, с. 428). Это «недолгое время» «социалистическая республика» должна использовать для увеличения своей военной и экономической мощи, готовясь к предстоящим неизбежным войнам с международным империализмом.

Надежды Ленина на социальную революцию в Европе оживились после политической революции в Германии, но здесь его ждало горькое разочарование. Германские социал-демократы, пришедшие к власти после падения монархии, решительно отказались от устройства социальной революции по рецепту Ленина, подавили вооруженной рукой коммунистический мятеж (в январе 1919 г.), выслали вон из Германии советского полпреда Радека, посланного для «углубления» немецкой революции, и порвали дипломатические отношения с Москвой.

Разъяренный Ленин, в апреле 1919 года дал следующую характеристику вождям германской социал-демократии: «Во главе всемирно-образцовой марксистской рабочей партии Германии оказалась кучка отъявленных мерзавцев, самой грязной продавшейся капиталистам сволочи, от Шейдемана и Носке до Давида и Ле-гина, самых отвратительных палачей из рабочих на службе у монархии и контрреволюционной буржуазии» (т. 24, с. 249).

По иронии судьбы ленинскому правительству удалось только тогда восстановить добрососедские отношения с Германией, когда там снова пришли к власти «буржуазные» партии.

В эпоху гражданской войны (особенно в 1919 году) главной деятельностью советской дипломатии было составление и рассылка западным державам множества нот с протестами против «интервенции» и «блокады» и против помощи русским Белым армиям.

По окончании мировой и гражданской войны и до смерти Ленина ленинская внешняя политика была ярким примером «двурушничества» (употребляя популярное советское выражение, которое, однако, к Ленину там не применяется): она шла двумя параллельными путями, на которых Ленин маневрировал одновременно и правой и левой рукой. Его правой рукой был нар-коминдел Г. В. Чичерин, отпрыск аристократической фамилии, один из весьма немногих хорошо образованных ленинских дипломатов; ему было велено проповедовать теорию мирного сосуществования Советской России с «буржуазными» странами и писать дипломатические ноты западным правительствам, убеждая их в миролюбии советского правительства и в необходимости и обоюдной выгоде установления нормальных (и даже «дружественных») политических и экономических отношений с Советской Россией.

Левой рукой Ленина был его старый партийный товарищ и преданный слуга Г. Зиновьев; ему было велено возглавить III Интернационал («Коминтерн») и раздувать изо всех сил пламя мировой социалистической революции.

Сам Ленин, Троцкий и ряд других руководящих большевиков усердно работали («по совместительству») и в советском правительстве и в Коминтерне, но Чичерин в руководящие органы Коминтерна не входил, — видно, было бы уж слишком зазорно, если бы Запад видел одну и ту же подпись и под призывами к мирному и дружественному сосуществованию «капиталистических» держав с РСФСР и под призывами к их тотальному разрушению посредством пролетарской социалистической революции.

Полное расстройство хозяйственной жизни в Советской России, создавшееся в результате гражданской войны и ленинских мероприятий в эпоху «военного коммунизма», побуждало советское правительство обратиться на Запад за помощью в деле восстановления хозяйственной жизни страны. Однако найти эту помощь оказалось нелегко. Германское правительство порвало всякие отношения с советским правительством. Франция и США отказывались признать его законность и, кроме того, не верили в его прочность. Оставалась Англия. Из лидеров западного мира только британский премьер Ллойд Джордж готов был разговаривать с большевиками и установить с ними «нормальные» отношения хотя бы только в области торговли (ведь Англия имела многовековую практику в деле «торговли с людоедами»). С другой стороны, британская рабочая партия проявляла интерес и даже симпатию к «социалистическому эксперименту» в России; в мае 1920 года делегация британских тред-юнионов посетила Москву и встретила там торжественный и дружественный прием (конечно, организованный правительством).

25 августа 1920 года наркоминдел Чичерин от имени советского правительства обратился к британскому правительству с нотой, в которой он заявлял о желании «установить возможно скорее отношения дружбы и доброжелательства» и уверял, что «будучи подлинно народным правительством, советское правительство является по своей природе миролюбивым и испытывающим отвращение к завоеваниям» (!) (Документы III, 144-146).

В Лондон отправился советский представитель Красин, которому после длительных и утомительных переговоров с британским правительством удалось заключить (16 марта 1921 г.) торговое соглашение с «Правительством Его Британского Величества». В договор этот было включено обязательство, «чтобы каждая сторона воздерживалась от враждебных действий или мероприятий против другой стороны, равно как от ведения вне собственных ее пределов какой-либо официальной, прямой или косвенной пропаганды против учреждений Британской Империи или Российской Советской Республики, по принадлежности», в особенности же, чтобы советское правительство воздержалось от всякой антибританской пропаганды в Азии (Документы, III, 608).

Ленин был очень доволен заключенным с Англией соглашением, а по вопросу о пропаганде он заявил (на коммунистическом собрании 21 декабря 1920 года, т. е. еще до формального заключения договора): «Наша политика в Центральном Комитете идет по линии максимальных уступок Англии. И если эти господа думают поймать нас на каких-либо обещаниях, то мы заявляем, что никакой официальной пропаганды наше правительство вести не будет, никаких интересов Англии на Востоке мы трогать не намерены. Если они надеются сшить себе на этом шубу, пусть попробуют, мы от этого не пострадаем» (т. 26, с. 13).

После выборов 1922 года в Англии на смену радикальному кабинету Ллойд Джорджа пришло консервативное министерство Бонар Лоу. Еще до этого британское правительство заметило, что в «шубе», сшитой из ленинских обещаний, имеется много дыр, т. е. что антибританская пропаганда большевиков в Азии по-прежнему идет полным ходом. Уже в сентябре 1921 года британское правительство заявило советскому правительству по этому поводу протест, на который заместитель наркоминдела Литвинов 27 сентября 1921 года ответил британскому министру иностранных дел Керзону нотой, которая должна была «разъяснить» происшедшее «недоразумение». Дело в том, что антибританскую пропаганду на Востоке ведет вовсе не советское правительство, а III Интернационал, который британская нота ошибочно отождествляет «с Российским Правительством». — «Российское Правительство желает воспользоваться этим случаем, чтобы снова подчеркнуть, как оно это делало неоднократно раньше», что факт пребывания Исполкома Коминтерна в Москве, «а также тот факт, что некоторые члены Российского Правительства как отдельные лица принадлежат к Исполнительному Комитету (Коминтерна)», вовсе не дают оснований для отождествления III Интернационала с «Российским Правительством». «Кроме того, Исполнительный Комитет III Интернационала состоит из 31 члена, из которых только 5 русских» (Документы, IV, 375). Литвинов, конечно, «упустил из виду», что голос «5 русских», включая Ленина и Троцкого, весит в Исполкоме Коминтерна гораздо больше, чем покорные голоса 26-ти не-русских.

Британским государственным деятелям было трудно усвоить себе ту замысловатую идею советской дипломатии, что Ленин и Троцкий, поскольку они возглавляют советское правительство, не имеют ничего общего с теми Лениным и Троцким, которые возглавляют III Интернационал; британское правительство повторяло свои тщетные протесты против анти-британской деятельности «русских агентов» в Азии, «российское правительство» повторяло, что это не его дело, и таким образом политическая «дружба» между двумя правительствами не осуществилась.

В экономических отношениях между двумя странами прогресс тоже был невелик, ибо Советской России (превратившейся в декабре 1922 года в «Советский Союз») нечем было торговать. Внешняя торговля еще в 1918 году была «национализирована», и для управления ею было создано особое ведомство — «Внешторг», но обнищавшая страна не могла производить много товаров для вывоза; за привозимые товары платить можно было бы золотом (унаследованным от «старого режима»), но запасы его были недостаточны и их надо было приберегать для уплаты субсидий «братским партиям» во всем мире; бумажная же советская валюта в то время была в полном расстройстве, и на внешнем рынке бумажные советские миллионы и миллиарды не стоили ничего.

Видя необходимость восстановления производительных сил России и не надеясь, что это может быть достигнуто работой коммунистической бюрократической машины, Ленин в конце 1920 года пришел к мысли — призвать на помощь для хозяйственного возрождения России иноземных капиталистов, предоставив им право разработки естественных богатств России на максимально выгодных для них условиях.

23 ноября 1920 года для этой цели был издан декрет Совнаркома РСФСР о концессиях (Документы, III, 338-9). Концессионерам обещаются всевозможные экономические выгоды и «торговые преимущества» и продолжительные сроки концессий, и главное, «Правительство РСФСР гарантирует, что вложенное в предприятие имущество концессионера не будет подвергаться ни национализации, ни конфискации, ни реквизиции».

Опубликование декрета о концессиях вызвало некоторое недоумение и волнение в партийной среде: как же так! своих капиталистов прогнали, а чужих приглашаем... Защищая свою политику и успокаивая опасения своих коммунистических подданных, Ленин, в своем докладе на партийном собрании 21 декабря 1920 года (т. 26, сс. 5-23), уверял их, что концессии означают не мир с капиталистами, а «продолжение войны в иной форме, другими средствами». Заманивая иноземных капиталистов «сугубой прибылью» и соглашаясь временно платить им «дань», советская страна, с помощью чужих капиталов и техники, восстановит свою экономическую мощь для будущей победы над капитализмом.

Правоверных коммунистов особенно смущало обещание декрета 23 ноября, что вложенное в концессионное предприятие имущество не конфискуется и не реквизируется. По этому поводу хитроумный вождь дал такое, завуалированное весьма прозрачной вуалью, разъяснение: имущество концессионера, по декрету 23 ноября, не конфискуется и не реквизируется, но «судебная власть на нашей территории остается в наших руках. В случае столкновения (интересов концессионера и советского правительства) решать вопрос будут наши судьи. Это не будет реквизиция, а будет применение законных судебных прав наших судебных учреждений» (т. 26, с. 17).

Надо думать, что ленинские концессионные планы осуществились лишь в незначительной мере. Западные правительства, при отсутствии дипломатических отношений и следовательно, при отсутствии своего дипломатического и консульского персонала в Советской России не могли бы взять под свою защиту и покровительство своих подданных, отправившихся в ленинское царство за «сугубой» прибылью, и значит, концессионеры должны были рисковать своими капиталами и личной безопасностью, полагаясь только на ленинские обещания и на советское «правосудие», а число таких оптимистов не могло быть велико.

В 1922 году перед ленинским правительством как будто открылись перспективы более широкого экономического сотрудничества с «буржуазными» странами, к которому Ленин стремился с начала нэпа. Правительства Западной Европы решили созвать международную экономическую конференцию по вопросам хозяйственного восстановления Центральной и Восточной Европы. Конференция эта состоялась в Генуе в апреле и мае 1922 года и к участию в ней были приглашены и советское, и германское правительства.

Ленин был чрезвычайно доволен этим приглашением, хотел сам ехать в Геную и назначил себя председателем советской делегации, но не поехал, и его замещал в Генуе наркоминдел Чичерин.

Готовясь к участию в Генуэзской конференции, Чичерин, от имени советского правительства, обратился (15 марта 1922 г.) к правительствам Великобритании, Франции и Италии с нотой, которая, возражая против «клеветнической кампании части западной прессы» о царящих в Советской России беспорядках и бесправии, уверяла, что в России царствует правовой строй с полным обеспечением личных и имущественных прав и советских граждан, и иностранцев и с благоприятными условиями для развития частной инициативы во всех областях народного хозяйства (Документы, V, 154-5).

На первом пленарном заседании Генуэзской конференции, 10 апреля 1922 года, «Российская делегация» (как она себя называла) заявила от имени «Российского Правительства», что «экономическое сотрудничество между государствами, представляющими две системы собственности (т. е. капитализм и социализм), является повелительно необходимым для всеобщего экономического восстановления» (Документы, V, 192). Делегация заявила также, что она «намерена предложить всеобщее сокращение вооружений». Однако западные делегации отказались обсуждать вопрос о разоружении, как не входящий в программу конференции⁴.

Долгие переговоры двух сторон в Генуе не могли привести их к соглашению. Делегации западных держав настаивали на уплате старых русских долгов и на вознаграждении иностранных подданных за убытки, причиненные им в годы революции. Советская делегация, со своей стороны, указывала на -огромные убытки, причиненные «интервенцией» и «блокадой». Она добивалась признания советского правительства «де-юре» и немедленного предоставления ему значительных долгосрочных кредитов.

В меморандуме, представленном 20 апреля 1922 года, советская делегация заявляла: «Быстрое возрождение хозяйственной мощи России может быть достигнуто путем немедленной и энергичной помощи русскому народу силами европейского капитала и техники в форме долгосрочного товарного и денежного кредита, а не путем разорения русского народа и задержки экономического развития России ради удовлетворения интересов какой-то группы иностранных капиталистов» (Документы, V, 234).

В том же меморандуме советская делегация повторно утверждала, что в Советской России существует свобода хозяйственной деятельности и правовой строй, включая «гражданские суды с участием юристов»⁵.

Наконец, 24 апреля советская делегация подала заявление, содержавшее, по ее мнению, уступки, достаточные для заключения соглашения: «При условии оказания России немедленной и достаточной финансовой помощи и признания де-юре Российского Советского Правительства: 1. Российское Правительство объявляет себя готовым платить по финансовым обязательствам бывшего российского императорского правительства, заключенным до 1 августа 1914 года, по отношению к иностранным державам и их подданным». Далее оно соглашается вознаградить частных лиц-иностранцев за причиненные им убытки и готово вознаградить иностранцев, бывших собственников конфискованных и национализированных иму-ществ, восстановлением их в правах пользования их бывшими имуществами на концессионных началах или путем сдачи их им в аренду... «6. Возобновление платежей, вытекающих из финансовых обязательств, принятых на себя Российским Правительством, включая уплату процентов, начнется через 30 лет (!) со дня подписания настоящего соглашения» (Документы, V, 268-269).

«Уступки», сделанные советской делегацией, показались западным дипломатам недостаточными. На заключительном пленарном заседании конференции, 19 мая 1922 года британский премьер Ллойд Джордж (возглавлявший британскую делегацию) объяснил советским делегатам, что соглашению мешают некоторые буржуазные предрассудки, существующие в западных странах: «Первый предрассудок, существующий у нас в Западной Европе, заключается в том, что когда вы продаете кому-либо товар, вы рассчитываете, что вам за него заплатят. Второй заключается в том, что когда вы даете взаймы человеку, и он обещает уплатить вам, вы ждете, что он вам уплатит. Третий (предрассудок) заключается в следующем: вы приходите к человеку, уже ссудившему вам деньги, и говорите: «Дадите ли вы мне еще взаймы?» — Он говорит вам: «Намерены ли вы уплатить мне то, что я вам дал?» — А вы говорите: «Нет, у меня принцип не отдавать долгов». — В умах Запада существует в высшей степени странный предрассудок, не позволяющий продолжать предоставлять займы на таких условиях» (Документы, V, 413).

Рассерженный Чичерин зло отвечал Ллойд Джорджу: «Г-н премьер-министр Великобритании говорит мне, что, если мой сосед ссудил мне деньги, то я обязан ему уплатить. Хорошо, я соглашаюсь в данном особом случае (!) из желания примирения; но я должен прибавить, что, если этот сосед ворвался в мой дом, убил моих сыновей, уничтожил мою мебель и сжег мой дом, он должен, по крайней мере, начать с возвращения мне уничтоженного» (Документы, V, 411),

— так отражалась маленькая и нерешительная западная «интервенция» в пылкой фантазии наркомин-дела...                                                          '

Чтобы несколько завуалировать неудачу Генуэзской конференции, было решено созвать вскоре новую конференцию для обсуждения финансово-экономических вопросов. Конференция эта состоялась в Гааге, в июле того же 1922 года. Советская делегация повторила свои предложения, западные делегации повторили свой отказ, и делегаты разъехались — кто на запад, кто на восток.

Однако путешествие Чичерина в Геную оказалось, в иной плоскости, весьма полезным для советского правительства, ибо Чичерину здесь удалось заключить как бы второй сепаратный мир с Германией — 16 апреля 1922 года в Рапалло, близ Генуи, Чичерин и германский министр иностранных дел Вальтер Ратенау подписали договор между РСФСР и Германией о восстановлении дипломатических отношений, об отказе от возмещения военных расходов и убытков частных лиц и об обоюдном содействии в области экономических отношений (Документы, V, 223-4). — Договор, с виду совершенно «невинный», произвел большую сенсацию и волнение в западных странах, предполагавших наличие в нем секретных статей политического и даже военного характера. Чичерин категорически опровергал эти слухи...

За исключение Рапальского успеха Чичерина, отношения советского государства с другими великими державами к концу ленинского периода оставались для него неутешительными: отношения с Англией были натянутыми, Франция и США по-прежнему отказывались от признания советского правительства и от дипломатических отношений с ним.

• 4. Коминтерн

Мы представили краткий обзор деятельности правой руки Ленина, т. е. официальной советской дипломатии, посмотрим теперь, как действовала его левая рука, управлявшая Коминтерном.

Уже в начале мировой войны Ленин, предав проклятию европейских социалистов II Интернационала, ставших на позицию защиты «своего отечества» (иронические кавычки), требовал, чтобы истинно революционные социал-демократы образовали III Интернационал, который поставил бы своей целью тотальное разрушение «капиталистических» государств и создание на их развалинах сначала всеевропейской, а потом всемирной социалистической республики.

Захватив власть в России и опираясь на ее ресурсы, Ленин мог приступить к осуществлению своих глобальных планов.

1 марта 1919 года в Москве открылся международный съезд левых социал-демократических партий, который 4 марта объявил себя первым конгрессом Коммунистического Интернационала. Ленин открыл конгресс, произнес вступительную и заключительную речи и заседал в президиуме. В предисловии к протоколам конгресса (изданным в Москве в 1933 г.) редакция утверждает, что «первый конгресс Коммунистического Интернационала — одна из важнейших вех на пути мировой коммунистической революции» и что «в исторических тезисах Ленина к I конгрессу был со всею яркостью освещен великий путь Коммунистического Интернационала — путь борьбы за диктатуру пролетариата во всем мире» (это писалось в 1933 году, когда коммунистическое «советское» правительство уже получило дипломатическое признание от «буржуазных» государств).

Открывая конгресс, Ленин обнадежил делегатов: «...победа за нами, победа всеобщей коммунистической революции обеспечена» (Протоколы, с. 4), и в заключительной речи он повторил свое оптимистическое пророчество: «Победа пролетарской революции во всем мире обеспечена. Грядет основание международной советской республики» (бурные аплодисменты).

Конгресс принял манифест («от России» подписанный Лениным) с призывом к «пролетариям всего мира» и к «колониальным рабам Азии и Африки» объединяться, чтобы «ускорить победу коммунистической революции во всем мире»! (Протоколы, с. 202).

Для руководства деятельностью Коминтерна в мировом масштабе был избран Исполнительный Комитет в составе 31 человека, представлявший коммунистические партии разных стран; «от России» в Исполком Коминтерна вошли 5 человек, в том числе Ленин и Троцкий. Председателем Исполкома был избран (и на следующих конгрессах переизбирался) преданный слуга Ленина Г. Зиновьев.

В мае 1919 года в Москве-Петрограде начал издаваться журнал «Коммунистический Интернационал» — орган Исполкома Коминтерна — под редакцией Зиновьева и «при ближайшем участии» Бухарина, Каменева, Ленина, Луначарского, Покровского, Раковского, Рязанова, Троцкого, т. е. почти всего возглавления РКП(б), но без «участия» наркоминдела Чичерина...

II конгресс Коминтерна открылся 19 июля 1920 года в Петрограде и с 23 июля до 7 августа заседал в Москве. В предисловии к его протоколам (изд. 1934 г.) редакция подчеркивает: «...в центре внимания II конгресса стояли основные вопросы программы, стратегии, тактики и организации Коминтерна. Решения II конгресса по всем этим вопросам, выработанные под непосредственным руководством Ленина, легли в основу про-

граммы и всей работы Коминтерна и до сих пор имеют огромное значение для коммунистов всех стран».

Ленин в конце своей речи на первом заседании конгресса провозгласил свой неизменный лозунг: «Наше дело есть дело всемирной пролетарской революции, дело создания всемирной Советской республики» (долгие аплодисменты, оркестр играет «Интернационал». Протоколы, с. 29).

Далее, председатель Исполкома Зиновьев на нескольких заседаниях поучал делегатов, как это дело надо организовать: «Решающим средством борьбы для нас является вооруженное восстание, а для этого требуется организация революционных сил на военную ногу, а следовательно, централизованная партия» (с. 82).

В соответствии с этими задачами, конгресс принял устав Коминтерна как единой международной коммунистической партии с национальными «секциями» в разных странах⁶.

В своей заключительной речи Зиновьев порадовал иностранных делегатов конкретным обещанием помощи: «Российская коммунистическая партия считает долгом величайшей чести прийти на помощь братским партиям всем, чем она может» (с. 465).

Принятая конгрессом резолюция об основных задачах Коммунистического Интернационала гласила: «Только насильственное свержение буржуазии, конфискация ее собственности, разрушение всего буржуазного государственного аппарата снизу доверху, парламентского, судебного, военного, бюрократического, административного, муниципального и проч... могут обеспечить торжество пролетарской революции» (с. 469). Для ее успеха международная коммунистическая партия должна быть построена «на основе железного пролетарского централизма» и «военной дисциплины» (сс. 488, 490).

Кроме резолюций и устава, конгресс принял еще весьма многословный и агрессивный «манифест» ко всем трудящимся всего мира с призывом «убить империализм, чтобы род человеческий мог дольше жить» (с. 549).

Однако для жизни международной военно-революционной организации — кроме марксизма, революционного энтузиазма, резолюций, уставов и манифестов — нужны были еще и деньги, а где же их было взять, если не в «братской» Москве. В отчете Исполкома II всемирному конгрессу об этом упоминается весьма кратко (и без цифровых данных): «...было решено обратиться к Российской коммунистической партии с предложением временно взять на себя главное бремя материальных издержек по работе Исполнительного Комитета». — «Российская коммунистическая партия, разумеется, сочла долгом чести для себя пойти навстречу этому предложению Исполнительного Комитета» (Протоколы, 608-609).

Между II и III конгрессами Коминтерна в Советской России произошли весьма важные события. Мероприятия ленинского «военного коммунизма» произвели полное расстройство в хозяйственной жизни страны и всеобщее недовольство, выразившееся ярко в крестьянских восстаниях (восстание в Тамбовской губернии приняло форму настоящей войны) и в восстании кронштадтских матросов. Ленин увидел и признал, что «мы потерпели тяжелое поражение на экономическом фронте», и объявил «новую экономическую политику».

В 1921-22 гг. Ленин уже не думал о том, чтобы посылать Красную армию на завоевание «буржуазной» Европы; вместо того он, через своих дипломатов, обращался на Запад с просьбами об экономической помощи и старался заманить западных капиталистов в Советскую Россию прибыльными концессиями.

22 июня 1921 года в Москве собрался III «всемирный» конгресс Коминтерна, заседавший до 12 июля. На конгрессе по-прежнему звучали революционные речи и принимались революционные резолюции⁷.

Открывший конгресс Зиновьев закончил свою речь обычным восклицанием: «Да здравствует мировая революция!»

Троцкий на заседании 2 июля произнес длинную речь, которую резюмировал так: «Мы должны положить буржуазию на обе лопатки и умертвить ее. Такова задача» (Отчет, с. 308).

Доклад Ленина о тактике РКП (сс. 353-363) носил более умеренный характер и не содержал в себе призывов к немедленному умерщвлению мировой буржуазии. Он констатировал, что «в международном положении наступило известное равновесие» (хоть относительное и «весьма неустойчивое»), и что, хотя «развитие мировой революции, которую мы предсказывали, идет вперед, но это поступательное движение не такое прямолинейное, как мы ожидали». Говоря об экономических уступках крестьянству, о свободе торговли и о концессиях иностранным капиталистам, Ленин подчеркивал, что все эти мероприятия необходимы, чтобы «пролетариат» «мог удержать руководящую роль и государственную власть» («это является нашим единственным принципом»). Все мероприятия нэпа имеют целью выиграть время для подготовки нового общего наступления против капитализма.

По поводу ленинского плана предоставления выгодных концессий западным капиталистам делегат германской компартии Закс указал, что это поведет к усилению капиталистической буржуазии в западных странах и что, таким образом, «существует некоторое противоречие между интересами революционных рабочих западных стран и интересами советской власти» (с. 364).

А красная барыня тов. Коллонтай атаковала всю политику нэпа, как нарушение коммунистических принципов.

Выслушав критические замечания «слева», Ленин довольно бесцеремонно заявил: «Нам, русским, эти • левые фразы уже до тошноты надоели... Компромиссы, при известных условиях, необходимы» (т. 26, с. 441).

Конечно, большинство конгресса не осмелилось осудить верховного вождя, его партию или его тактику. В принятых резолюциях «конгресс единодушно одобряет политику РКП» и заявляет, что «Советская Россия остается первой и важнейшей твердыней мировой революции» и «безоговорочная поддержка Советской России и была и есть первейшая обязанность коммунистов всех стран» (т. 26, Приложение, сс. 609, 612).

В принятых конгрессом «тезисах» по общему вопросу о тактике Коминтерна говорится, что подготовка мировой революции путем «организации пролетариата в боевую, победоносную силу потребует длительного периода революционной борьбы» и что теперь важнейшей задачей Коминтерна является «завоевание исключительного влияния на большинство рабочего класса», которое до сих пор находится вне коммунистического влияния (особенно в Англии и в Америке) (там же, сс. 592, 594).

В заключительной речи Зиновьев уверял делегатов, что «положение в Европе остается революционным, и поэтому мы должны лучше готовиться, чтобы вернее бить, ...но если уже бить, то удар должен поразить врага в самое сердце» (Отчет, с. 493).

Воинственные выкрики Зиновьева и Троцкого не могли скрыть того факта, что Коминтерн отказывается от общего «штурма капитализма» в ближайшем будущем и переходит к тактике медленной и постепенной подготовки этого «штурма» путем идеологической и организационной обработки большинства рабочего класса.

IV конгресс Коминтерна открылся 5 ноября 1922 года в Петрограде и, полюбовавшись военным парадом по случаю пятилетия советской власти, перенес свои заседания в Москву, где заседания продолжались до 5 декабря. Конгресс, по выражению Троцкого, «развивал, углублял, проверял и уточнял работы III конгресса и убедился, что он был прав во всем основном» (Л. Троцкий: «Пять лет Коминтерна», Москва, 1924, с. 545).

Конгресс принял «тезисы о тактике единого рабочего фронта», которые признали допустимым для коммунистических партий, при сохранении полной организационной обособленности, входить во временные соглашения с социалистическими партиями в тех особых случаях, когда этого требуют общие интересы рабочего класса в его борьбе с буржуазией.

Принятая конгрессом длинная резолюция «о русской революции» до небес восхваляет Советскую Россию и ее «бессмертные заслуги в деле освобождения эксплуатируемых и притесняемых всех стран». Резолюция оканчивается обычным коммунистическим припевом: «IV конгресс призывает пролетариат всех капиталистических стран по примеру Советской России приступить к решительнейшему напору против капитализма и отдать все свои силы мировой революции» (т. 27, Приложения, сс. 488-489).

Речь Ленина на IV конгрессе (на заседании 13 ноября, т. 27, сс. 342-355) полна «самокритикой», признает, что «мы совершили огромное количество глупостей», порицает резолюции III конгресса Коминтерна, но не дает определенных указаний на пути и способы достижения целей коммунистического движения.

Вообще выступления Ленина в последние годы его жизни⁸ производят впечатление, что та абсолютная уверенность в «неизбежной» победе мировой революции и коммунизма, которой он был полон в 1917-1920 годах, поблекла, сменившись сомнениями и неопределенными, условными надеждами. Во всяком случае, пока Ленин был Лениным, главной ставкой его учения и его политики была ставка на социальную пролетарскую революцию в Европе, а потом во всем мире. Но эта всемогущая и всеспасительная всемирная революция, так страстно ожидаемая и так часто предсказываемая Лениным как неизбежная и «грядущая», так и не пришла на его зов.

ЛЕНИН О СОСУЩЕСТВОВАНИИ

Когда Хрущев и другие советские вожди многократно и громогласно уверяют, что они ведут ленинскую политику «мирного сосуществования» и сотрудничества государств с различными социально-политическими системами и полного «невмешательства во внутренние дела других государств», я прихожу в полное недоумение. Неужели же теперь в Советском Союзе никто не знает, не помнит и не читает Ленина, если у советских вождей поворачивается язык говорить такие небылицы советским гражданам (иностранцам-то они давно привыкли рассказывать сказки, следуя «заветам великого Ильича» и пользуясь их невежеством в «русском вопросе»).

Профессиональная обязанность историка побуждает меня напомнить действительное учение Ленина о международных отношениях в эпоху «сосуществования» коммунистической и капиталистической систем. Учение Ленина по этому вопросу я изложу преимущественно его собственными словами, цитируя его речи и статьи за 1917-1921 гг. по второму изданию его сочинений, тт. 22-26.

По учению Ленина, между советскими республиками, которые свергли «иго капитализма» и установили у себя «диктатуру пролетариата», с одной стороны, и между государствами так называемого капиталистического мира, с другой, неизбежна жестокая, смертельная борьба, которая может прерываться только короткими перемириями и которая должна закончиться гибелью «международного капитализма»: «Капитализм — сила международная, и потому уничтожить его можно только во всех странах, но не в одной» (т. 23, с. 191). «Теперь ясно для всех, — говорил Ленин в конце 1918 года, — что может существовать либо победивший империализм (по определению Ленина, империализм есть «новая, высшая и последняя ступень капитализма». — С. II.), либо Советская власть, — середины нет» (т. 23, с. 288). — «Пока остались капитализм и социализм, мы мирно жить не можем: либо тот, либо другой, в конце концов, победит; либо по Советской республике будут петь панихиды, либо по мировому капитализму» (т. 25, с. 512). — «Вопрос стоит так и только так. Либо диктатура буржуазии, прикрытая учредилками, всякого рода голосованиями, демократией и т. п. буржуазным обманом, которым ослепляют дураков.., либо диктатура пролетариата» (т. 23, с. 482). — «Мы живем не только в государстве, но и в системе государств, и существование Советской республики рядом с империалистическими государствами продолжительное время немыслимо. В конце концов либо одно, либо другое победит. А пока это наступит, ряд самых ужасных столкновений между Советской республикой и буржуазными государствами неизбежен» (т. 24, с. 122).

Режим парламентской демократии, существующий в «капиталистических» странах, по учению Ленина, — лишь форма буржуазной диктатуры, орудие подавления и угнетения «пролетариата»: «Буржуазный парламент, хотя бы самый демократический в самой демократической республике, в которой сохраняется собственность капиталистов и их власть, есть машина для подавления миллионов трудящихся кучками эксплуататоров» (т. 23, с. 496). — «Самая демократическая буржуазная республика не была никогда и не могла быть ничем иным, как машиной для подавления трудящихся капиталом, как орудием политической власти капитала, диктатурой буржуазии» (т. 24, с. 251). Те социалисты, которые принимают всерьез парламентскую демократию, по Ленину, оппортунисты и изменники делу рабочего класса (т. 22, с. 219). Так, во главе германской социал-демократической партии оказалась, по мнению Ленина, «кучка отъявленных мерзавцев, самой грязной, продавшейся капиталистам сволочи» (т. 24, с. 249). Таковы же, по Ленину, со-циалисты-«оппортунисты» и в других странах.

Для освобождения пролетариата от ига капитала необходима мировая социальная революция, которая должна закончиться полным разрушением парламентарно-демократического строя и полной «экспроприацией» буржуазии. Революция в России и учреждение Советской республики — это лишь первый шаг или этап по пути мировой революции, имеющей целью установление диктатуры пролетариата в мировом масштабе и учреждение всемирной советской республики: «Конечно, окончательная победа социализма в одной стране невозможна» (т. 22, с. 217). — «Если бы наша революция осталась одна, ...то наше дело было бы безнадежным»... (т. 22, с. 319). — «Русская революция была в сущности генеральной репетицией или одной из репетиций всемирной пролетарской революции» (т. 24, с. 121). — «Мы рассматриваем себя только как один из отрядов международной армии пролетариата» (т. 24, с. 591). — «Не понять даже теперь (т. е. в 1919 году), что в России идет (и во всем мире начинается или зреет) гражданская война пролетариата с буржуазией, мог бы лишь круглый идиот» (т. 24, сс. 459460).

«Мы никогда не скрывали, что наша революция только начало, что она приведет к победоносному концу только тогда, когда мы весь свет зажжем таким же огнем революции» (т. 25, с. 49). — «Осуществив советскую власть, — поучает Ленин, — мы нащупали международную, всемирную форму диктатуры пролетариата» (т. 24, с. 115). — «Международный союз партий, руководящих движением пролетариата к свержению ига капитала, имеет теперь под собой невиданную по прочности базу: несколько Советских республик, которые в международном масштабе воплощают в жизнь диктатуру пролетариата» (т. 24, сс. 247-248). — «Наша задача, — говорил Ленин в 1918 году, — удержать власть Советов до того времени, когда восстанет рабочий класс всех стран и воздвигнет великое знамя всемирной социалистической республики» (т. 23, с. 150). — «Наше дело есть дело всемирной пролетарской революции, дело создания всемирной Советской республики» (т. 25, с. 346).

Борьба международного пролетариата против буржуазии носит, и должна носить, характер «бешеной, отчаянно-жестокой классовой борьбы»; «гражданская война — более серьезная и жестокая, чем всякая другая» (т. 24, с. 303), ибо прежние войны могли заканчиваться и заканчивались мирными договорами или «сделками» между воюющими сторонами, в этой же войне не может быть ни соглашения, ни примирения сторон, ибо «в гражданской войне угнетаемый класс направляет усилия к тому, чтобы уничтожить угнетающий класс до конца, уничтожить экономические условия существования этого класса» (т. 24, с. 303).

После того как большевикам удался захват власти над Россией, и в условиях послевоенной разрухи в Европе в 1918-1919 гг., Ленину казалось, что «социальная революция зреет в Западной Европе не по дням, а по часам, а также в Америке» (т. 24, с. 545), и что, каковы бы ни были трудности текущего момента, «издыхающий зверь международного империализма погибнет, и социализм победит во всем мире» (т. 24, с. 179).

Свою уверенность в победе международной революции Ленин мотивировал двумя соображениями: во-первых, ростом влияния коммунистов среди пролетариата различных стран (включая, будто бы, Англию и США), а во-вторых, неизбежными конфликтами интересов и предстоящими военными столкновениями между «капиталистическими» державами. В эпоху мирных переговоров после победы союзников над Германией Ленин радовался, что Ллойд Джордж, Вильсон, Клемансо и Орландо в течение нескольких месяцев не могли договориться об условиях мира; он утверждал: это — «звери, которые награбили добычу со всего мира» и теперь не могут поделить ее, и выражал радостную надежду: «Додерутся эти звери до того, что останутся одни хвосты» (т. 24, с. 217).

Задачей международной политики пролетарского государства в переходную эпоху его сосуществования с «капиталистическими» государствами должно быть, по Ленину, всемерное поощрение и использование розни и вражды между капиталистическими странами для того, чтобы легче было нанести им последний удар. «Основное правило» советской международной политики — «до окончательной победы социализма во всем мире» — заключается в следующем: «Надо использовать противоположности и противоречия между двумя системами капиталистических государств, натравливая их друг на друга» (т. 25, с. 498). — «В настоящее время мы находимся между двумя врагами. Если их обоих нельзя победить, надо уметь поставить свои силы так, чтобы они передрались между собой, так как всегда, когда два вора дерутся, честный человек (?!) от этого выигрывает, но как только.мы будем настолько сильны, чтобы сразить весь капитализм, мы немедленно схватим его за шиворот» (т. 25, с. 500). — «Практическая задача коммунистической политики» есть задача «использования вражды между капиталистическими странами, стравливая их друг с другом» (т. 25, с. 502).

Находясь в «капиталистическом окружении», пролетарское государство, по Ленину, должно уметь временно отступать, лавировать и маневрировать, и в это время вооружаться и собираться с силами для нового натиска на «международный империализм». Для этого оно должно, по мере необходимости, заключать мирные и торговые договоры с «капиталистическими» государствами — с тем, чтобы при первой представившейся возможности эти договоры нарушить. «Вы знаете, — поучал Ленин своих верноподданных в мае 1918 года, — чего стоят договоры и чего стоят законы перед лицом разгоревшихся международных конфликтов, это — не более, как клочок бумаги» (т. 23, с. 6).

Мастерским шагом своей политической стратегии Ленин считал заключение Брестского мирного договора с Германией, в котором заключались громадные территориальные и экономические уступки правительству императора Вильгельма, но который дал «Советской республике» возможность «передышки», чтобы собраться с силами для новой борьбы и чтобы «доду-шить (русскую. — С. П.) буржуазию»: «Несомненно, — говорил Ленин на заседании большевистского ЦК в январе 1918 года, — мир, который мы вынуждены заключить сейчас, мир похабный, но если начнется война, то наше правительство будет сметено... нам необходимо упрочиться, а для этого нужно время. Нам необходимо додушить буржуазию, а для этого нам необходимо, чтобы у нас были свободны обе руки. Сделав это, мы освободим себе обе руки и тогда мы сможем вести революционную войну с международным империализмом» (т. 22, сс. 200-201).

Съезд РКП в марте 1918 года, после больших споров, одобрил заключение «тягчайшего и унизительнейшего мирного договора с Германией» (т. 22, с. 339), но в то же время принял секретное «дополнение к резолюции», которым «Центральному Комитету дается полномочие во всякий момент разорвать все мирные договоры с империалистическими буржуазными государствами, а равно объявить им войну» (т. 22, с. 344). Сравнивая Брестский договор с Тильзитским миром 1807 г., Ленин говорил, что как немцы нарушали последний, так и «мы, конечно, нарушим и нарушаем Брестский договор, и Гофман (глава немецкой делегации при ведении мирных переговоров. — С. П.) нас поймает на этом; только мы постараемся, чтобы он поймал не скоро» (т. 22, сс. 327-328).

В своей международной политике советское государство должно, по учению Ленина, руководствоваться исключительно интересами международной пролетарской революции, а отнюдь не интересами того или иного национального государства, например, России: «Тот не социалист, — поучает Ленин, — кто не понимает, что ради победы над буржуазией, ради перехода власти к рабочим, ради начала международной пролетарской революции, можно и должно не останавливаться ни перед какими жертвами... Тот не социалист, кто не доказал делами своей готовности на величайшие жертвы со стороны «его» отечества, лишь бы дело социалистической революции было фактически двинуто вперед» (т. 23, с. 181).

В декабре 1917 года Ленин говорил (в речи по национальному вопросу): «Нам говорят, что Россия раздробится, распадется на отдельные республики, но нам нечего бояться этого. Сколько бы ни было самостоятельных республик, мы этого страшиться не станем. Для нас важно не то, где проходит государственная граница, а то, чтобы сохранился союз между трудящимися всех наций для борьбы с буржуазией каких угодно наций... Пусть буржуазия затевает презренную жалкую грызню из-за границ, рабочие же всех стран и всех наций не разойдутся на этой гнусной почве» (т. 22, с. 100). — «Вопрос о том, как определить государственные границы, теперь, на время, — ибо мы стремимся к полному уничтожению государственных границ, — есть вопрос не основной, неважный, второстепенный» (т. 24, с. 657), — «...для интернационалиста вопрос о границах государства — вопрос второстепенный, если не десятистепенный» (т. 24, с. 645).

Единственное место, где «интернационалистам» надлежит принимать во внимание национальные чувства и интересы, — это «угнетенные империализмом колонии и народы Востока», которые «интернационалистам» надлежит поднять на борьбу с «международным империализмом». На съезде коммунистических организаций народов Востока, в ноябре 1919 года, Ленин поучал своих слушателей: «Социалистическая революция не будет только борьбой революционных пролетариев в каждой стране против своей буржуазии; нет, она будет борьбой всех угнетенных империализмом колоний и стран, всех зависимых стран против международного империализма... Теперь нашей Советской республике предстоит сгруппировать вокруг себя все просыпающиеся народы Востока, чтобы вместе с ними вести борьбу с международным империализмом... Вам придется базироваться на том буржуазном национализме, который пробуждается у этих народов и который имеет историческое оправдание», а «трудящимся массам» каждой страны надлежит внушить, что «единственная надежда на освобождение заключается в победе международной революции и что международный пролетариат является единственным союзником всех трудящихся и эксплуатируемых сотен миллионов людей Востока» (т. 24, сс. 550-551).

От оков Брестского мира освободила советское государство не победа международного пролетариата, которую предсказывал Ленин, а победа союзников на западном фронте и заключение ими Версальского мирного договора с Германией. После поражения Германии Ленин, конечно, поспешил аннулировать Брестский мирный договор, но западных союзников и заключенный ими мир подверг жестокой и поносительной критике, утверждая, что «Версальский мир является в сто раз более грабительским, чем Брестский, который нам был навязан германскими грабителями» (т. 24, с. 545). «Это — не мир, а условия продиктованные разбойником с ножом в руке беззащитной жертве» (т. 25, с. 417).

После Версальского мира в Европе, по мнению Ленина, «получилось, хотя и крайне непрочное, крайне неустойчивое, но все же такое равновесие, что социалистическая республика может существовать, конечно, недолгое время, в капиталистическом окружении» (т. 24, с. 428). Это «недолгое время» «социалистическая республика» должна использовать для увеличения своей военной и экономической мощи, готовясь к новым неизбежным войнам с международным империализмом. «При этих условиях, — как утверждает программа РКП, — лозунги пацифизма, международного разоружения при капитализме, третейских судов и т. п. являются не только реакционной утопией, но и прямым обманом трудящихся, направленным к разоружению пролетариата и отвлечению его от задачи разоружения эксплуататоров» (т. 24, Прилож., с. 693).

Для усиления своей мощи советская республика в это переходное время нуждается в торговых сношениях с капиталистическими государствами, — в данный момент, говорил Ленин в декабре 1920 года, «наша цель добиться торговых сношений с капиталистическими державами», хотя «в прочные торговые сношения с империалистскими державами мы ни на секунду не верим: это будет временный перерыв» (в борьбе); Ленин проектирует заключить торговое соглашение с Англией и добавляет: «Если эти господа думают поймать нас на каких-либо обещаниях, то мы заявляем, что никакой официальной пропаганды наше правительство вести не будет, никаких интересов Англии на Востоке мы трогать не намерены. Если они надеются сшить себе на этом шубу, пусть попробуют, мы от этого не пострадаем» (т. 26, сс. 12-13).

Таковы были принципы «марксизма-ленинизма» и «заветы» Ленина в области международной политики.

ЛЕНИН И США

Настоящая статья является как бы продолжением моей статьи «Россия и США» («Новый журнал», кн. 88), где я рассказал об обоюдных симпатиях и столетней дружбе в отношениях правительств и народов США и России с конца XVIII века до 80-х годов XIX века. Президент Джефферсон в письмах к императору Александру I и Линкольн в письмах к императору Александру II, помимо (или вместо) общепринятого официального обращения к монарху «Ваше Величество», употребляли выражение «мой великий и добрый друг». Симпатии к Америке выражали в России все, начиная от российских императоров, кончая русскими революционерами (декабристы, Герцен, Чернышевский).

Причинами, по которым русско-американская дружба в конце XIX и начале XX века пошла на убыль, были, во-первых, легальная дискриминация евреев в России и еврейские погромы, вызвавшие усиленную эмиграцию русских евреев в Америку, и, во-вторых, агрессивная политика российского правительства на Дальнем Востоке, пришедшая в конфликт с американской политикой «открытых дверей» в отношении Китая.

С другой стороны, на левом фланге русской общественности, вместо прежних симпатий, росла неприязнь к Америке по причинам идеологического характера. В 90-х гг. XIX века в левых кругах российской интеллигенции широко распространилось учение марксизма, по которому, как известно, всякое «буржуазнокапиталистическое» государство, независимо от его внешних форм, по существу представляет собой организацию классового господства буржуазии или «машину» для угнетения и эксплуатации рабочего класса, и потому США, как страна сугубо «капиталистическая», никак не могли пользоваться симпатией российских марксистов, особенно когда в XX веке из марксизма вырос так называемый марксизм-ленинизм.

Посетивший Америку в 1906 году прославленный писатель Максим Горький (друг и единомышленник Ленина) в своих статьях «Город желтого дьявола» (что значит — Нью-Йорк), «Царство скуки» и «Моб» представил злобную карикатуру на американскую жизнь и на американский народ.

Творец марксизма-ленинизма в ряде речей и статей (особенно в 1918-19 гг.) многократно выражал свою озлобленно-непримиримую ненависть к США —- как главному оплоту «капиталистического» мира, который Ленин хотел бы завоевать и разрушить. Вот несколько цитат из одного только 23 тома сочинений Ленина.

Из письма к американским рабочим (авг. 1918 г.): «Америка стала одной из первых стран по глубине пропасти между горсткой обнаглевших, захлебывающихся в грязи и роскоши миллиардеров, с одной стороны, и миллионами трудящихся, вечно живущих на грани нищеты, с другой. Американский народ оказался в капиталистическом наемном рабстве у кучки миллиардеров, оказался играющим роль наемного палача, который в угоду богатой сволочи в 1898 году душил Филиппины под предлогом «освобождения» их, а в 1918 году душит российскую социалистическую республику под предлогом «защиты» от немцев» (сс. 176 и 179). В Америке «нагло господствует кучка миллиардеров, а весь народ в рабстве и неволе. Рядом с демократической республикой мы видим крепостное рабство миллионов трудящихся и беспросветную нищету» (с. 201). «Идеализированная демократическая республика Вильсона оказалась на деле формой самого бешеного империализма, самого бесстыдного угнетения и удушения малых народов» (с. 292). Республиканско-демократический строй Америки «нисколько не мешает тому, что империализм там действует так же зверски, что там не только линчуют интернационалистов, но что толпа вытаскивает их на улицу, обливает смолою и зажигает» (с. 316). Англо-американские империалисты «накричали, что ни ведут освободительную войну» (против германского империализма); в действительности же, по мнению Ленина, «англоамериканские империалисты такой же зверь, по отношению к которому справедливость может быть только в том, чтобы удушить его» (с. 267).

Такой же лютой ненавистью к Америке, как Ленин, и таким же горячим желанием «удушить американский империализм» был преисполнен ближайший сподвижник Ленина в революционные годы Л. Троцкий (см. его брошюру «Европа и Америка». Госиздат, 1926).

Февральская революция была сочувственно и даже восторженно принята общественным мнением и правительством США. По инициативе американского посла Д. Фрэнсиса, американское правительство поспешило, раньше других союзных держав, заявить о признании им Временного правительства. Президент Американской федерации труда Гомперс прислал председателю петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Чхеидзе телеграмму с поздравлениями и добрыми пожеланиями от имени американских рабочих. Президент США Вильсон в своем обращении к Конгрессу 20 марта (2 апр.) приветствовал формальное вступление России (которая «в своем сердце и своем быту и раньше была демократической») в семью свободных и демократических наций. Правительство США предоставило Временному правительству крупный заем в сумме 188 млн. долларов (главным образом для оплаты закупок в США) и послало в Россию особую «миссию дружбы» для поддержания духа и энергии новой республики.

Но проявления американской дружбы, как и вступление США в войну на стороне союзников (в апреле 1917 г.), не могли задержать морального, политического и хозяйственного российского развала в стране и армии. Пораженческая пропаганда большевиков шла беспрепятственно и успешно развивалась вширь и вглубь. По вступлении Америки в войну «американский империализм» стал одним из главных объектов злобной и клеветнической пропаганды ленинцев.

Большевистский манифест, составленный Центральным Комитетом партии по поручению VI съезда РСДРП(б), состоявшегося в Петрограде в конце июля и в начале августа, гласил: «Вступление в войну Америки еще более окрылило союзных империалистов. Они отлично знали цену этой «великой демократии», которая казнит электричеством своих социалистов, с оружием в руках душит маленькие народы и устами своих беспримерных по наглому цинизму дипломатов толкует о вечном мире. Американские миллиардеры, наполнившие свои погреба золотом, перечеканенным из крови умирающих на полях опустошенной Европы, присоединили свое оружие, свои финансы, свою контрразведку и своих дипломатов для того, чтобы разгромить своих немецких коллег по международному грабежу и затянуть потуже удавную петлю на шее русской революции. Российская буржуазия оказалась связанной с капиталистами Европы и Америки общими целями и тяжелой золотой цепью, концы которой сходятся в банкирских домах Лондона и Нью-Йорка... И ликующие тузы банка и биржи нагло бросают теперь вызов демократии, открыто заявляя о своем желании вести войну «до конца», то есть без конца, до тех пор пока не лопнут от напора золота погреба американских Морганов, пока кровавая роса не промочит насквозь (?) полей истерзанной земли» (Ленин, Соч., т. 21, Приложения, сс. 481-483).

После захвата власти большевиками главной заботой Ленина было как можно скорее (и на каких бы то ни было условиях) заключить мир с Германией, чтобы потом без помехи приняться за «социалистическое строительство» и «додушить буржуазию» в России. Заключив с немцами (в начале декабря 1917 г.) договор о перемирии и готовясь начать переговоры о мире, советское правительство обратилось к правительствам и народам западных стран, включая США, с призывом присоединиться к переговорам о заключении всеобщего демократического мира на основе самоопределения народов. Особое воззвание было обращено к трудящимся массам всех стран с призывом принять непосредственное участие в борьбе за мир (Документы, I, сс. 58-59). 2 янв. (н. ст.) государственный секретарь США Роберт Лансинг представил президенту Вильсону по этому поводу докладную записку, в которой он подверг большевистские мирные предложения, и большевистское правительство вообще, весьма основательной критике.

Полное осуществление права на самоопределение всех национально-территориальных единиц повело бы к раздроблению Европы на множество «суверенных» государств, к множеству локальных конфликтов и к анархии в международных отношениях. Обращение «к трудящимся массам» или специально к пролетариату, которому предлагалось овладеть государственной властью, означает угрозу существующему социальному строю, а осуществление программы «классового господства пролетариата» означало бы худшую из всех возможных форм деспотизма. Само большевистское правительство в Петрограде захватило власть насильственным переворотом и образовало «деспотическую олигархию», которая удерживает власть исключительно насилием, но не волей народа. При таких условиях было бы ниже достоинства США отвечать на большевистские мирные предложения¹.

8 января (н. ст.) 1918 года президент Вильсон в послании к Конгрессу изложил свою программу мира в известных «14 пунктах»; из них 6-й, относящийся к России, требовал освобождения русской территории, оккупированной немецкими войсками, и предоставления русскому народу свободного решения вопросов его внутреннего устройства.

3 марта 1918 года делегация советского правительства в Брест-Литовске подписала мирный договор с центральными державами, отодвигавший границу России в пределы Курской губернии. По требованию немцев, Брестский договор должен был быть ратифицирован в течение двух недель, и с этой целью советское правительство должно было созвать чрезвычайный (IV) съезд советов, который на заседании 15 марта принял предложение Ленина о ратификации Брестского договора (большинством 724 против 276, при 118 воздержавшихся). Для утешения съезд принял резолюцию с выражением «глубочайшего убеждения, что международная рабочая революция не за горами, и что полная победа социалистического пролетариата обеспечена» (Ленин, т. 22, с. 411).

Президент США Вильсон, регулярно осведомляемый послом Фрэнсисом обо всем происходящем в России, обратился к IV съезду советов с телеграммой, в которой выражал сочувствие русскому народу «в особенности теперь, когда Германия двинула свои вооруженные силы в глубь страны», и выражал уверенность, что правительство США, не имеющее возможности ныне оказать России непосредственную поддержку, в будущем «использует все возможности обеспечить России снова полный суверенитет и полное восстановление ее великой роли в жизни Европы и современного человечества».

Ленин, по-видимому, был очень рассержен дипломатической «интервенцией» американского президента, и съезд послал президенту великой «капиталистической» республики весьма социалистический ответ: «Съезд выражает свою признательность американскому народу... по поводу выражения президентом Вильсоном сочувствия русскому народу... и твердую уверенность, что недалеко то счастливое время, когда трудящиеся массы всех буржуазных стран свергнут иго капитализма и установят социалистическое устройство общества, единственно способное обеспечить. прочный и справедливый мир» (Документы I, сс. 211-212).

Летом 1918 года западные союзники предприняли весьма скромную по размерам, но наделавшую повсюду много шума, военную интервенцию на севере России, высадив в Мурманске и Архангельске небольшие военные отряды, первоначальной задачей которых была охрана огромных складов разного рода военного снаряжения, доставленного союзниками в Россию. Более значительные, японские военные силы были высажены во Владивостоке.

Некоторые из западных политиков предполагали, что военная интервенция в России могла бы повести к восстановлению восточного фронта против Германии, но лидеры западных держав не надеялись на успех такого сложного предприятия и ограничились немногим. Однако и маленькая интервенция и, главное,, тот факт, что командование союзных отрядов входило в контакт с местными антибольшевистскими группами, чрезвычайно беспокоили и раздражали Ленина, который в своем письме к американским рабочим в августе 1918 года горько жаловался на участие американского правительства в интервенции: «...теперь американские миллиардеры, эти современные рабовладельцы, открыли особенно трагическую страницу в кровавой истории кровавого империализма, дав согласие на вооруженный поход англо-японских зверей с целью удушения первой социалистической республики» (т. 23, с. 176).

В действительности вожди западного мира вовсе не собирались «удушить» ленинскую республику военной силой. Только американский посол в России Фрэнсис предлагал организовать интервенцию в крупном масштабе, которая, по его мнению², повела бы к падению большевистской тиранической власти, но президент Вильсон твердо стоял на позиции «невмешательства во внутренние дела России», а британский премьер Ллойд Джордж не хотел и слышать о каких-либо «военных авантюрах» в России.

В августе 1918 года, после покушения на Ленина, по всей России прокатилась волна массового террора, вызвавшая всеобщее возмущение. В сентябре американский консул в Москве Д. Пул протестовал перед большевистским правительством против массовых убийств ни в чем не повинных людей, и правительства нескольких нейтральных держав, побужденные к тому циркулярной телеграммой Лансинга, также заявили свои протесты. На эти протесты наркоминдел Чичерин в ответной ноте представителям нейтральных держав сначала заявил, что их протесты представляют собой недопустимое вмешательство во внутренние дела России, а затем оправдывал красный террор, значительно преуменьшая его размеры, и гневно обличал белый террор и угнетение, которому «буржуазия» в иных странах подвергает «трудящиеся массы» (Внешн. отнош., 1918, Россия, I, сс. 705-708). В ответ на протест главы американской миссии Красного Креста в России А. Уордвелла Чичерин вообще отрицал наличие массового террора и утверждал, что смертной казни подвергаются только «наиболее активные и опасные контрреволюционеры» (там же, с. 715).

В октябре 1918 года Ленин, обеспокоенный союзной «интервенцией», велел Чичерину послать президенту Вильсону ноту с резкими и дерзкими упреками за интервенцию и с нелепым «предложением», «чтобы в основу союза народов положена была экспроприация капиталистов всех стран» (Документы I, с. 536), словно бы приглашая Вильсона возглавить вместе с ним, Лениным, социальную революцию против «капиталистов всех стран». Вильсон, конечно, ничего на эту ноту не ответил.

Ленин злобно ненавидел Вильсона, но, очевидно, он скоро после отсылки чичеринской ноты сообразил, что ему нет никакой выгоды ссориться с президентом могущественной заокеанской республики, и в декабре Вильсону была послана (за подписью замнаркоминдела М. Литвинова) нота прямо противоположного характера, преисполненная миролюбия и дружелюбия (Документы I, сс. 628-630). Нота уверяла Вильсона, что «большинство пунктов Вашей мирной программы входят в более далеко идущую и обширную программу русских рабочих и крестьян»; что «так называемый ’красный террор’, который за границей грубо преувеличивается и не понимается», был «прямым результатом и последствием вторжения союзников на русскую территорию», что «рабочие и крестьяне России не желают ничего кроме своего собственного счастья и международного братства, не представляющего угрозы для других наций», что они «готовы пойти на все возможные уступки, если им удастся обеспечить при этом условия, позволяющие им мирно развивать свою социальную программу», и что продолжение борьбы и «интервенция» грозят великими бедствиями и могут вызвать «полное истребление русской буржуазии отчаявшимися массами». В заключение Литвинов взывал «к чувству справедливости и беспристрастности» американского президента.

Собравшаяся в январе 1919 года в Париже мирная конференция, возглавляемая «великой четверкой» (Вильсон, Ллойд Джордж, Клемансо и Орландо), много и долго говорила о «русской проблеме», но не могла найти путей для ее решения. И немудрено. Россия в это время находилась в состоянии полного развала, терзаемая множеством политических, социальных и национальных конфликтов. Представители спорящих партий и национальностей засыпали парижскую конференцию множеством писем, деклараций, меморандумов и разного рода обращений, полных взаимно противоречащих сообщений и проектов.

Президент Вильсон проектировал созыв конференции на о. Принкипо (на Мраморном море), где спорящие в России стороны могли бы прийти к какому-либо соглашению, но созвать такую конференцию оказалось невозможно. Тогда Вильсон решил попытаться получить «из первых рук» сведения о том, что происходит в России. С этой целью в Москву был послан из Парижа служащий гос. департамента Вильям Буллит, которому было поручено войти в непосредственные переговоры с советскими вождями и представить доклад о политическом и экономическом положении в Советской России. Буллит пробыл в России всего одну неделю (в марте 1919 г.), имел продолжительные разговоры с Чичериным, Литвиновым и Лениным и... был ими очарован. В своем докладе президенту и государственному департаменту (Внешн. отнош. 1919, Россия, сс. 81-95) Буллит доверчиво повторяет все сказки, которые ему рассказывали его собеседники. Советское правительство и коммунистическая партия стоят твердо и устойчиво, «сильные политически и морально» (!), они пользуются всеобщей поддержкой населения, в оппозиции остаются только левые с.-р. и анархисты. В Петрограде и Москве царит полный порядок. Террор прекратился (в 1919 году!), и все преступники судятся нормальными судами. В области образования, под руководством Луначарского, достигнуты большие успехи (Буллит даже это успел рассмотреть). Всем этим светлым картинам, однако, противостоит тяжелое экономическое положение страны: промышленность разрушена, в городах все население (включая, будто бы, членов Совета народных комиссаров) голодает; главной причиной этого является, будто бы, «блокада», а затем расстройство транспорта внутри страны. Буллит привез из Москвы в Париж мирные предложения советского правительства, с требованием прекращения интервенции и с обещанием амнистии всем, кто участвовал в борьбе против советской власти. Однако ни Буллит, ни Чичерин не могли преодолеть скептицизма государственного секретаря Лансинга, и он положил доклад Буллита «под сукно»³.

А «русский вопрос» продолжал стоять перед западными союзниками неразрешимой загадкой. В частности, весьма серьезным было расхождение лидеров британского и американского правительств по вопросу о будущем России в среде других европейских государств. Ллойд Джордж считал желательным распадение России на несколько независимых государств, из которых ни одно не было бы достаточно сильно, чтобы угрожать международному миру (Внешн. отношения, 1919, Россия, с. 129). Лансинг отвечал, что правительство США не может согласиться с поддержкой политики расчленения России. Использовать в таком направлении современное несчастье русского народа было бы морально ошибочным и политически вредным, ибо это открывало бы путь к новым конфликтам в будущем. Разделенная на части Россия не могла бы противостоять ни территориальным притязаниям Японии, ни возможному возрождению германского империализма, и таким образом представляла бы большую опасность для Британской империи, чем единая демократическая Россия, способная защищать себя, но не расположенная к нападениям (там же, с. 130).

Но если в политике вождей Западного мира в эти послевоенные годы царило разномыслие и разногласие, то единый вождь коммунистического мира действовал смело и решительно, хотя вовсе не так успешно, как это изображают советские авторы. Его попытка в эпоху военного коммунизма построить сразу социалистическое общество окончилась, по его собственному признанию, «тяжелым экономическим поражением». Полная хозяйственная разруха, волна крестьянских восстаний, наконец, восстание кронштадтских матросов принудили Ленина круто свернуть с коммунистической дороги и отступить на позиции «новой экономической политики» (нэп).

Внешняя политика Ленина, целями которой были, с одной стороны, подготовка мировой коммунистической революции, а с другой — получение от западных стран (особенно от США) экономической помощи для восстановления советского хозяйства, была ярким примером «двурушничества» (употребляя популярное советское выражение, которое, однако, к Ленину в советской литературе не применяется). Политика эта все время шла двумя параллельными путями, на которых Ленин маневрировал. Его «правой» рукой был нарком-индел Г. В. Чичерин, отпрыск аристократической фамилии, один из весьма немногих хорошо образованных й вполне интеллигентных ленинских дипломатов; ему было велено проповедовать теорию мирного сосуществования Советской России с «буржуазными» странами и писать дипломатические ноты западным правительствам, убеждая их в необходимости и обоюдной выгоде установления нормальных (и даже дружеских) политических и экономических отношений с Советской Россией. «Левой» же рукой Ленина был его старый партийный товарищ и преданный слуга Григорий Зиновьев; ему было велено возглавить III Интернационал («Коминтерн») и раздувать из всех сил пламя мировой революции. Сам Ленин, Троцкий и ряд других руководящих большевиков усердно работали («по совместительству») и в советском правительстве и в Коминтерне, но Чичерин в организацию Коминтерна формально не входил. Видно, было бы уж слишком нагло, если бы Запад видел одну и ту же подпись и под призывом к мирному сосуществованию с «капиталистическими» державами и под призывами к их тотальному разрушению путем мировой пролетарской революции.

1919-1920 гг., бывшие в России годами гражданской войны, были довольно бурными и в США. В 1919 году по стране прокатилась волна крупных рабочих забастовок, некоторые сопровождались беспорядками и насилиями. В том же году образовались две коммунистические партии (объединившиеся в 1921 г.), и правительство чувствовало за стачками и беспорядками руку большевистской Москвы. Были произведены многочисленные аресты, среди арестованных оказалось много «красных» из Европы; в декабре в Россию был отправлен транспорт с 249 «красными», депортированными как «нежелательные иностранцы». Общественное мнение было встревожено; Сенат образовал особую комиссию, которая собрала значительный материал о коммунистической пропаганде. Однако было в США и пробольшевистское течение. Были псевдолибе-ральные сенаторы, — сенатор Бора, возглавлявший небольшую группу единомышленников, в начале 20-х годов добивался (тщетно) признания советского правительства. Были интеллектуальные снобы женского и мужского пола, влюбленные в идею и в слово «революция», независимо от того, какое конкретное содержание вкладывала жизнь в данную «революцию». Были, наконец, и богатые капиталисты, надеявшиеся, что с началом нэпа в Советской России можно делать хорошие дела. В 1919 году в США образовалось «Общество технической помощи Советской России» (и некоторые инженеры и техники из США принимали участие в восстановлении советской промышленности, главным образом на юге России). В 1921 году возникло «Общество друзей Советской России»; образовался особый «Женский комитет за признание Советской России».

Советское правительство не раз обращалось к правительству США со своими мирными и «дружественными» предложениями, но правительство Вильсона-Лансинга твердо стояло на позиции «непризнания», ибо, как заявил президент Вильсон в своем обращении к Конгрессу и народу (в сентябре 1919 г.), «нынешние правители России не имеют мандата от народа и не представляют никого, кроме самих себя»⁴.

Тогда Ленин решил действовать «нахрапом» и прислать в США свою «дипломатическую миссию» без всякого признания, приглашения или хотя бы согласия американского правительства. В марте 1919 года в Нью-Йорк явился Л. К. Мартенс как «представитель РСФСР в США», расположился как дома, открыл свое бюро и послал в государственный департамент обширный меморандум — об РСФСР и о своей миссии (Документы, II, сс. 97-105). В своем меморандуме он сообщал государственному департаменту, что советское правительство создано «в результате спонтанного восстания трудящихся масс России»; что оно «является правительством, контролируемым и ответственным перед всеми теми слоями населения, которые хотят заниматься полезным трудом»; что таких лиц «по меньшей мере 90% взрослого населения» и «все эти лица обладают всеми политическими и гражданскими правами» и «непосредственно участвуют в управлении обществом». Далее, что «экономическое процветание всего мира, включая Советскую Россию, зависит от непрерывного обмена товарами между различными странами» и потому «советское правительство России желает установить торговые отношения с другими государствами, и особенно с США... на условиях платежа, полностью удовлетворяющих обе стороны». «В случае возобновления торговли с Соединенными Штатами российское правительство готово немедленно разместить в банках Европы и Америки золото на сумму в 200 миллионов долларов для оплаты стоимости первых закупок».

Однако государственный департамент решил игнорировать самозванного советского посла и ничего не ответил на его обращение, а вскоре опубликовал сообщение, что правительство США не признает «так называемого советского правительства» и рекомендует «крайнюю осторожность» в обращении с теми, кто выдает себя за представителей «большевистского правительства» (Внешн. отнош., 1919, Россия, с. 144).

Правительство США по-прежнему признавало российским представителем Б. А. Бахметьева, назначенного на этот пост Временным правительством в 1917 году. (Бахметьев потерял свой дипломатический «статус» в США только в 1922 году.)

Но несмотря на свое нелегальное положение, Мартенс начал переговоры с американскими фирмами о торговых сношениях с РСФСР. Вероятно, его бюро вело сношения и иного рода и с иными кругами. По крайней мере, наблюдавшая за ним военная разведка сообщала в государственный департамент, что бюро Мартенса по видимости — учреждение экономического характера, в действительности же — ведет опасную революционную пропаганду (там же, с. 147).

Несмотря на всю американскую «нелюбезность» к Мартенсу, советское правительство всячески старалось удержать своего «посла» в США. В письме 27 мая 1919 года замнаркоминдел М. Литвинов писал Мартенсу: «Через всю нашу внешнюю политику за последний год красной нитью проходит стремление к сближению с Америкой... Мы не упускали случая отмечать наше особенное желание войти в контакт с Америкой... Мы готовы давать всяческие экономические концессии

американцам преимущественно перед другими иностранцами» (Документы, II, сс. 176-177). Сам Мартенс старался, как мог, убедить Америку в советском миролюбии и дружелюбии. В письме к «либеральному» сенатору Дж. Уодсуорту, 5 ноября 1919 года, Мартенс, отрицая всякие обвинения в революционной пропаганде, уверял, что «российское советское правительство строго воздерживается от какого-либо вмешательства во внутренние дела Вашей страны», и подтверждал готовность советского правительства «предоставить Соединенным Штатам большие экономические преимущества по сравнению со всеми другими странами» (Документы, II, сс. 274-275).

По поводу слухов об опасности вторжения советских армий в Европу, Мартенс 16 января 1920 года опубликовал заявление, утверждавшее, что «внешняя политика Советской России — не империалистическая и не агрессивная, а направлена к подлинному братству и сотрудничеству между всеми странами» (Документы, II, с. 326).

Но ни уверения в дружбе, ни обещания советского золота не смягчили сурового сердца американской правящей администрации. 12 июня 1919 года в помещении «советского представительства» полицией штата Нью-Йорк был произведен обыск, который Мартенс (в своей жалобе государственному департаменту) характеризует как «налет» и «погром», причем сам «посол» и его служащие в течение двух часов «были лишены свободы» (Документы, II, сс. 194-197). По этому поводу наркоминдел Чичерин прислал государственному департаменту негодующую ноту протеста. Однако американская административная машина продолжала работать (хоть и довольно медленно). Наконец, в декабре 1920 года был издан декрет о депортации Мартенса, и 22 января 1921 года неудавшийся советский посол покинул негостеприимные для него берега Америки, ухитрившись, однако, «поработать» здесь без малого два года.

В декабре 1919 года, незадолго перед своей отставкой, государственный секретарь Лансинг представил президенту Вильсону меморандум, в котором по-прежнему весьма отрицательно характеризовал советское правительство как «военную диктатуру, контролируемую небольшой группой непосредственного окружения Ленина», и как «революционных авантюристов, стремящихся к ниспровержению демократических правительств повсюду» (Внешн. отнош., 1920, III, сс. 440 и 437). Однако Лансинг допускал возможность, для частных лиц и корпораций, торговых сношений с Советской Россией, — ив следующем, 1920, году запрещение вывоза товаров из США в РСФСР было отменено. В феврале 1920 года Лансинг вышел в отставку, и его заменил на посту государственного секретаря Б. Колби.

Советское правительство настойчиво продолжало стремиться к экономической «дружбе» с США, и в конце февраля 1920 года снова обратилась к американскому правительству с предложением начать мирные переговоры, уверяя, что «США могут сыграть гигантскую роль в великом деле восстановления экономической жизни России» и, с другой стороны, советское правительство не имеет «ни малейшего намерения вмешиваться во внутренние дела Америки» (Документы, II, сс. 387-388). Однако новый государственный секретарь оказался таким же непримиримым противником «ленинизма», каким был Лансинг. В своем письме американскому послу в Лондоне Дэвису, 2 августа 1920 года, Колби писал: «Американское правительство считает, что признание советского режима или переговоры с ним означали бы отказ от моральных принципов с целью достижения материальных выгод, которые оказались бы временными и купленными слишком дорогою ценою. Правительство США полагает, что длительное и справедливое решение проблем Восточной Европы не может быть достигнуто таким путем. Правительство США разделяет отвращение цивилизованного мира к тирании, которая ныне господствует в России, и которая отвергает все принципы, на которых основаны отношения между народами» (Внешн. отнош., 1920, III, с 462).

В том же августе 1920 года (во время польско-советской войны) итальянский посол в Вашингтоне Авеззана обратился к государственному департаменту с запросом об отношении правительства США к советскому правительству и вообще к политическому положению в Восточной Европе. В своей ответной ноте (10 августа 1920 г.) Колби обстоятельно изложил принципиальную позицию американского правительства в русском вопросе. Правительство США с полной симпатией относится к великому русскому народу, помнит старую дружбу России и США и желало бы оказать русскому народу возможную помощь. Оно отказывается поддерживать расчленение бывшей Российской империи и готово признать независимыми государствами только Финляндию, Польшу (в этнографических пределах) и Армению. (В 1922 г. правительство США признало независимость трех прибалтийских государств — Эстонии, Латвии и Литвы.) Оно не может установить нормальных и дружественных отношений с нынешними правителями России, которые тиранически правят страной без согласия большинства русского народа и которые в международной политике отрицают все моральные принципы и все обычаи, на которых держатся отношения между народами. Большевистское правительство поддерживает и субсидирует III Интернационал, открыто ставящий своей целью ниспровержение законных правительств и всего социального строя в некоммунистических государствах; оно не признает для себя обязательным соблюдение соглашений, заключенных с «капиталистическими» странами, и его дипломатические миссии в этих странах являются, по своему назначению, органами («каналами») интриг и революционной пропаганды против учреждений и законов этих стран (Внешн. отнош., 1920, III, сс. 463-468). Государственный секретарь просил итальянского посла сообщить европейским правительствам текст американской ноты.

Нечего и говорить, что советское правительство было до крайности возмущено нотой Колби. В циркулярной телеграмме, 10 сентября 1920 года, советским представителям за границей наркоминдел Чичерин протестовал против «грубых клеветнических обвинений» американской ноты и уверял, что советский строй является демократией; что советское правительство «неуклонно держится того взгляда, что коммунистический строй не может быть навязываем силой другому народу», и что «Российское советское правительство считает необходимым установить и неуклонно соблюдать мирные и дружественные отношения с существующими правительствами других стран» (Документы, III, сс. 171-177).

Чтобы заманить иностранных предпринимателей и их капиталы на помощь разоренному войной и «военным коммунизмом» народному хозяйству, ленинское правительство 23 ноября 1920 года издало декрет о концессиях, имевший целью предоставить разработку естественных богатств России иностранным капиталистам. Концессионерам обещались всевозможные экономические выгоды и «торговые преимущества»; им были обещаны достаточно продолжительные сроки концессий для обеспечения «полного вознаграждения концессионера за риск и вложенные в концессию технические средства» и, главное, правительство РСФСР гарантировало, что «вложенное в предприятие имущество концессионера не будет подвергаться ни национализации, ни конфискации, ни реквизиции» (Документы, III, сс. 338-339).

По поводу декрета 23 ноября в компартии пошли недовольные толки: своих капиталистов прогнали, а чужих приглашаем... Защищая эту политику, Ленин повторно и настойчиво уверял товарищей, что концессии представляют собой не мир с капитализмом, а продолжение войны, только в иной форме и иными средствами (т. 26, сс. 5-18). Западные капиталисты, привлеченные «сугубой прибылью», помогут восстановить народное хозяйство, особенно промышленность в России, и «мы выигрываем время... в эпоху, когда наши иностранные товарищи подготовляют их революцию. А чем основательнее она будет подготовлена, тем вернее победа. Ну, а до тех пор мы будем вынуждены платить дань» (III Всемирный конгресс Коминтерна. Стенографический отчет, 1922, с. 360). В речи на коммунистическом собрании в Москве 26 ноября 1920 года Ленин сказал по поводу концессий и временных уступок капитализму: «...но как только мы будем сильны настолько, чтобы сразить весь капитализм, мы немедленно схватим его за шиворот» (т. 25, с. 500).

В этой хитроумной игре Ленину особенно хотелось найти партнеров среди американских капиталистов, более богатых и предприимчивых, чем капиталисты захудалой послевоенной Европы. И действительно, таких можно было найти, хоть и не так много. В сентябре 1920 года в Москву приехал предприимчивый американский инженер Ванд ер лип (которого Ленин ошибочно принял за миллиардера Вандерлипа) и обратился в Совет народных комиссаров с предложением сдать в концессию или продать «синдикату Вандерлипа» Камчатку для разработки там нефтяных источников и устройства русско-американской военно-морской базы (для защиты против Японии). В своем обращении в Совнарком, 18 сентября 1920 года (Документы, III, сс. 676-679), Вандерлип писал: «Я приехал к вам из Америки в качестве представителя группы самых крупных предпринимателей, живущих в настоящее время на Тихоокеанском побережье. Американский народ думает, что надо положить конец хаосу, царящему в Европе. Главным условием этого является признание Российской Советской Республики Соединенными Штатами. Мы намерены настаивать перед президентом и конгрессом Соединенных Штатов на признании Советской России для того, чтобы великие пути торговли и промышленности, бывшие открытыми в течение полутора столетий, могли опять функционировать и связать дружескими узами 250 миллионов людей, между которыми до вступления в управление страной настоящего американского правительства не было и тени раздора».

Усматривая причину «раздора» между США и РСФСР в личной политике президента Вильсона, Вандерлип надеялся, что американская политика в русском вопросе коренным образом изменится с предстоящей на ближайших выборах победой республиканской партии и со вступлением в управление страной сенатора Гардинга. В заключение своего письма Ван-

дерлип восхваляет русскую революцию, означавшую «освобождение от тысячелетнего рабства и угнетения могучей России с ее 150-ю миллионами белого населения», и утверждает: «То, что вы совершили только вчера, мы совершили уже 154 года назад», т. е. приравнивает революцию Ленина и Троцкого («освободившую» Россию от демократической республики) к революции Вашингтона и Франклина... В Москве Ван-дерлип встретился и поговорил с Лениным, и оба остались очень довольны друг другом. О своих надеждах, связанных с будущими американскими (и иными) концессиями, и о своей встрече с Вандерлипом Ленин подробно докладывал 21 декабря 1920 года на собрании коммунистической фракции VIII съезда советов (т. 26, сс. 5-23). Ленин принял Вандерлипа весьма любезно, — «мы с ним обменивались всякими любезностями», «хотя, конечно, перспектива побеседовать с такой капиталистической акулой не принадлежит к числу приятных».                      ’

По существу обсуждаемых вопросов Ленин указал, что за предложение отдать Камчатку в концессию американцам «мы должны ухватиться обеими руками. Мы даем сейчас Америке Камчатку, которая по существу все равно не наша, ибо там находятся японские войска. Бороться с Японией мы в настоящий момент не в состоянии»; а «привлекая американский империализм против японского», мы держимся «основной линии» нашей внешней политики — всячески использовать рознь империалистических держав и затруднять соглашения между ними. Весьма важным и выгодным для Советской России является тот факт, что Вандерлип ведет в Америке агитацию за признание советской власти и установление экономических отношений.

Уходя от Ленина, Вандерлип сказал: «Да, надо признаться, что у мистера Ленина рогов нет, и я должен буду это сказать всем своим знакомым в Америке». В Америке Вандерлип в ряде газетных статей всячески рекомендовал соглашение с советской властью и в одной газете написал даже, что он сравнивает Ленина с Вашингтоном. Но если Вандерлип сравнивал Ленина с Вашингтоном, то у Ленина было для него менее лестное сравнение: «Мы получили возможность бросить в это болото (т. е. в «буржуазный» мир. — С. П.) камень — в лице Вандерлипа», и это важно, ибо «наш главный интерес — добиться восстановления торговых отношений, а для этого надо иметь хоть некоторую часть капиталистов на своей стороне».

Однако просоветская агитация Вандерлипа и его единомышленников не достигла своей цели, им не удалось убедить правительство и общественное мнение США в необходимости и пользе соглашения с московским «Вашингтоном».

Отчет Народного комиссариата иностранных дел VIII съезду советов (в конце декабря 1920 г.) рисует безотрадную картину советско-американских отношений, характеризующихся «со стороны Америки той же упорной, но мало активной враждебностью, как за все время после американских грандиозных стачек. После отвода американских войск из Архангельска и Сибири, закончившегося в начале этого года, Америка не принимала официального участия в вооруженных нападениях против России, но она всячески поддерживала блокаду и ставила всевозможные препятствия к установлению торговых сношений. Правительство Америки время от времени официально выступало с злостными нападками по адресу Советской России. — Представитель НКИД в Америке тов. Мартенс подвергался всяческим преследованиям со стороны американских властей и, наконец, был присужден к высылке из пределов Америки. Вместе с выступлением против Мартенса происходили зверские преследования коммунистического движения в Америке. Коммунисты арестовывались тысячами, в особенности в связи с развивающимся там революционным движением рабочих масс. — С другой стороны, в полном контрасте с отрицательным отношением правительства Америки к Советской России частные американские капиталисты и группы капиталистов проявляют определенное стремление к возобновлению торговых сношений с Россией. Предложения продажи американских товаров и других деловых сделок часто поступают к нам и... большое количество американского товара уже прибыло в Россию» (Документы, II, сс. 722-723). Впрочем, в «1919-20 гг. ...весь американский экспорт в Россию составил всего лишь 200 тысяч долларов» (там же, прим. 31, с. 738).

* ♦ *

В то время как «правая» рука Ленина — его официальная дипломатия — повторно и настойчиво предлагала правительству и «деловому миру» США соглашение и дружбу, его «левая» рука — Коминтерн — столь же усердно работала в противоположном направлении. Ленин и коммунисты понимали, что достижение их главной цели — всемирной социалистической советской республики — невозможно, пока существует могучая «капиталистическая» и «империалистическая» заокеанская республика, и потому социальная революция в США представлялась им совершенно необходимой. Исполком Коминтерна старался как можно более обстоятельно и убедительно внушить это американским рабочим в своем обращении к ним (№ 15, «Коммунистический Интернационал», 20 дек. 1920 г.) под заглавием: «Американская революция. Воззвание Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала к рабочему классу Северной и Южной Америки». Воззвание начиналось словами: «В настоящий момент мировой революции главнейшей задачей рабочего класса является подготовка его в духовном и материальном отношениях к революционному завоеванию власти, к ниспровержению капитализма и империализма». И далее: «Коммунистический Интернационал не служит ответом ни на специально русские требования, ни на требования революции в одной только стране. Наша организация и наши цели имеют всемирно-исторический горизонт. Все сознательные рабочие Европы, Америки, Азии, чернокожие, желтокожие, белые включены в Коммунистический Интернационал и борются за осуществление его целей. Задача Коммунистического Интернационала — сломить могущество мирового империализма. Для ее выполнения Интернационал должен объединить революционную борьбу рабочих всего мира... Борьба рабочих против империализма есть гражданская война, которая, по необходимости, переходит в открытую вооруженную борьбу за власть. Коммунистический Интернационал — это генеральный штаб такой гражданской войны и мировой революции. Мы обращаемся прямо к вам, рабочие обеих Америк, потому что ваша задача является наиболее важной задачей для мировой революции. Только ваша победа может обеспечить окончательную победу мировой революции. Ниспровержение американского империализма — самого сильного и самого свирепого во всем мире, последнего оплота интернационального капитализма — рабочими Соединенных Штатов и Латинской Америки будет решающим фазисом мировой революции. Это является вашей и, вместе с тем, и нашей задачей!»

Однако призывы Коминтерна к социальной революции не нашли отклика в широких массах американских рабочих. Советский историк рабочего движения в США горько жалуется на идейную и политическую «отсталость» американского рабочего класса: «В США массы больше чем где бы то ни было находились под влиянием идей буржуазно-демократического парламентского реформизма». «Политическая отсталость американского пролетариата усугублялась тем, что АФТ (Американская федерация труда) — единственная массовая тред-юнионистская организация — еще с конца XIX столетия совершенно отказалась от борьбы за идейную и политическую самостоятельность рабочего класса и его социалистические цели. Ее политика так называемой «нейтральности» тред-юнионов на деле означала признание буржуазной политики и отказ от социалистической» (С. Ованесьян. «Подъем рабочего движения в США в 1919-1921 гг.», Москва, 1961, II, с. 247).

Во главе АФТ долгое время стоял Самуил Гомперс, обладавший здравым смыслом и ясным политическим разумением, и «гомперсистское руководство АФТ» (по советскому выражению) относилось совершенно отрицательно и к «советской власти» и к коммунистическому движению в США, и под этим мудрым руководством «отсталый» рабочий класс Америки не пошел по той «прогрессивной» коммунистической дороге, которая на Востоке привела к сталинским концентрационным лагерям и маоцзэдуновской «культурной революции».

Правда, на съезде АФТ, состоявшемся в июне 1919 года, в момент сильного развития стачечного движения и общего политического волнения в стране, политика «гомперсистского руководства» в «русском вопросе» встретила довольно сильную оппозицию. Съезд высказался против военной интервенции США в Советской России, но одобрил политику непризнания советского правительства законным правительством России. И последующие съезды АФТ высказывались против признания большевистского правительства.

В том же бурном и беспокойном 1919 году в США образовались две коммунистических партии, которые в 1921 году объединились, но и число их членов (около 12.000 в 1921 г.) и успех их агитации в рабочих массах были весьма незначительны, и коммунисты оставались в рабочем движении США маленькими сектантскими кучками на крайне левом фланге.

Так, социальная революция в США, к которой призывал Коминтерн, оставалась политической иллюзией, а «буржуазное» правительство в Вашингтоне оставалось твердым политическим фактом. Американская конституционно-парламентская машина действовала нормальным образом; на выборах в ноябре 1920 года одержала победу республиканская партия, и с марта 1921 года президентом США стал В. Гардинг, а государственным секретарем — К. Юз.

Немедленно по вступлении в должность президента Гардинга официальная Москва поспешила протянуть новому президенту свою «правую» руку для дружеского рукопожатия и снова рука эта безответно повисла в воздухе. Председатель ВЦИК («всероссийский староста») М. Калинин 20 марта 1921 года обратился к президенту Гардингу со следующим письмом: «С первых дней своего существования Советская Россия надеялась на возможность скорого установления дружественных отношений с великой Северо-Американской Республикой и твердо рассчитывала, что между обеими республиками создадутся тесные и устойчивые отношения к взаимной выгоде. Но президент Вильсон, без всякой причины и без объявления войны напавший на Российскую Республику, за все время своего управления проявлял растущую враждебность к Российской Республике. Советская Россия надеется, что Американская Республика не будет упорствовать на этом пути, и что новое Американское Правительство ясно поймет, какую громадную пользу принесет обеим республикам возобновление между ними деловых сношений, и примет во внимание интересы обоих народов, повелительно требующие устранения разделяющей их теперь стены. Советская Республика, всецело поглощенная работой в деле внутреннего восстановления и воссоздания своей хозяйственной жизни, не намерена ни в малейшей мере вмешиваться во внутренние дела Америки, и настоящим Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет категорически заявляет об этом... Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет обращается к Вам с официальным предложением установить между Россией и Америкой торговые отношения. Для этой цели должны быть вообще урегулированы отношения между обеими республиками (очевидно, имеется в виду признание советского правительства. — С. П.). Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет обращается поэтому с предложением отправить в Америку специальную делегацию для ведения переговоров с Американским Правительством и для разрешения вопроса о деловых отношениях и о возобновлении торговли между Россией и Америкой» (Документы, IV, сс. 9-10).

На это новое предложение дружбы из Вашингтона скоро был получен вразумительный ответ (от 25 марта 1921 г.): «Правительство Соединенных Штатов относится с глубокой симпатией и серьезным сочувствием к тяжелому положению русского народа и желает помочь всеми мерами и содействовать всяким возможностям для восстановления торговых отношений на прочном фундаменте. (Но) для Правительства Соединенных Штатов является очевидным, что при существующих обстоятельствах не может быть никакой уверенности в развитии торговли... Только в развитии производительных сил кроется источник надежды для русского народа, и было бы напрасно ожидать восстановления торговых отношений до того, как будет заложен прочный хозяйственный фундамент. Необходимыми условиями производства являются личная безопасность, признание и полные гарантии частной собственности, святость договоров и право на свободный труд. Если предполагаются коренные изменения, предусматривающие надлежащую неприкосновенность личности и собственности и установление существенных для поддержания торговли условий, то Правительство Соединенных Штатов будет счастливо иметь убедительные доказательства проведения в жизнь таких изменений. Но до сих пор, пока Правительство Соединенных Штатов не получит этих доказательств, оно не может считать, что существует надлежащая база для рассмотрения вопроса о торговых сношениях» (Внешн. отнош., 1921, II, с. 768; Документы, IV, сс. 10-11).

Итак, советскому правительству, несмотря на все его усилия, не удавалось установить с США ни политических, ни торговых отношений. Но 1921-22 гг. увидели широкое русско-американское сотрудничество на иной почве — на почве общественной благотворительности. В эти годы тяжелый голод постиг обширные пространства России, особенно Поволжье. Голод был результатом, с одной стороны, катастрофического неурожая, с другой — экономических мероприятий ленинского правительства в деревне в эпоху «военного коммунизма». Советское правительство оказалось бессильным справиться с тяжелым бедствием и было вынуждено обратиться к западному миру с призывом о помощи. Американское правительство и общество широко и великодушно отозвались на этот призыв. В 1919 году была создана широкая организация, точнее, союз благотворительных организаций (поддерживаемый правительством) для оказания экономической помощи странам и народам, пострадавшим от мировой войны и ее последствий. Называлась эта союзная организация «Америкэн Релиф Алминистрешн» или, в сокращенном русском обозначении, «АРА». Во главе этой организации стоял министр торговли Герберт Гувер (будущий президент США). 20 августа 1921 года в Риге замнаркоминдела Литвинов и директор АРА в Европе В. Л. Браун подписали соглашение об организации и условиях работы АРА в России (Документы, IV, сс. 281-288), и с 1 октября АРА начала свою работу. Работа эта особенно широко развернулась в 1922 году и закончилась в июне 1923 г. В первом издании Большой Советской Энциклопедии (т. 3, изд. 1926), на стр. 190-192, находим объективную фактическую статью о работе АРА в России, с приведением цифровых данных.

«В 1922 году число детских (дополнительных) пайков было доведено до 5 милл.; в том же 1922 г. А. приняла на себя дополнительное питание и взрослых (в июле-сент. также до 5 милл. чел.), так что в период максимального развития своей деятельности она выдавала дополнительно питание приблизительно 10-ти милл. чел.». Аппарат АРА в России составляли 300 человек, приехавших из Америки, и свыше 10.000 нанятых русских.

В приложениях к 27-му тому 2-го издания сочинений Ленина, вышедшему в 1930 году, когда память о работе АРА, спасшей от голодной смерти миллионы русского населения, была еще слишком свежа в стране, находится краткая, но все еще правдивая заметка: АРА, организованная для помощи пострадавшему от войны населению Европы, работая в 1921-23 гг. в России, «обслуживала 37 губерний, пострадавших от голода, оказывая помощь продовольствием, медикаментами, одеждою, обувью и пр., израсходовав за время своей деятельности свыше 135 миллионов золотых рублей» (сс. 513-514).

По окончании деятельности АРА в России, Совет Народных Комиссаров счел своей обязанностью поблагодарить АРА и ее лидера Гувера от имени русского народа, который никогда не забудет помощь, оказанную ему американским народом через АРА⁵. Однако с течением времени традиционная марксистско-ленинская ненависть к «буржуазной» Америке взяла свое, и во 2-м издании БСЭ (т. 2, изд. 1950), на с. 582, мы находим злостно-клеветническую заметку, в которой о действительной работе АРА в России не сказано ни слова (и самое слово «работа» взято в иронические кавычки), а сказано вот что: АРА была создана в 1919 году в США «для борьбы с революционным движением и укрепления экономических и политических позиций американского империализма в пострадавших во время первой мировой войны 1914-18 гг. европейских странах под видом оказания им продовольственной и всякой иной помощи». Возглавлялась АРА «известным реакционером» Гувером. В Россию АРА пришла в августе 1921 г. «Предоставленные ей возможности создания своего аппарата в Советской России «А» использовала для шпионско-подрывной деятельности и поддержки контрреволюционных элементов. Контрреволюционные действия «А» вызвали решительный протест трудящихся Советской России.

«Работа» АРА в РСФСР была прекращена с июня 1923 г.».

* * *

В 1922 году правительства западноевропейских держав решили созвать в Генуе международную конференцию для обсуждения финансово-экономических вопросов, связанных с экономическим восстановлением Европы после потрясений мировой войны. Советское правительство было приглашено и с радостью согласилось принять участие в Генуэзской конференции, но правительство США отказалось «принимать участие в этих бесполезных разговорах» (Внешн. отнош., 1922, II, сс. 791, 811), какими они и оказались в действительности.

Настойчивые старания советского правительства добиться установления «обоюдно выгодных» экономических отношений оказывались тщетными не только потому, что правительство США отказывалось вступить в какие-либо отношения с «так называемым советским правительством». Конечно, и этот юридический фактор имел свое значение, особенно в отношении концессий, обещанных иностранцам в Советской России. При отсутствии дипломатического и консульского представительства в РСФСР (или, с начала 1923 г., в СССР) американские предприниматели, отправлявшиеся туда за «сугубой прибылью», которой их заманивал Ленин, не могли рассчитывать на легальную защиту своего правительства и, значит, должны были рисковать своими капиталами и личной безопасностью, полагаясь только на ленинские обещания и советское «правосудие», а число таких оптимистов не могло быть велико. Торговые отношения между двумя странами не могли развиваться и по причинам чисто экономического характера. Правительство США еще в 1920 году отменило запрещение вывоза американских товаров в РСФСР и предоставило частным лицам и корпорациям вести торговые сношения на свой риск и страх. Но «советской» стране в то время нечем было торговать и нечем было бы оплачивать импортированные американские товары. Советское правительство могло бы платить золотом («унаследованным» от «старого режима»), но запасы его были недостаточны и их надо было приберегать для уплаты субсидий «братским партиям» во всем мире (и, в частности, в США); бумажная же советская валюта в начале 20-х гг. была в полном расстройстве и на внешнем рынке ничего не стоила.

Если правительство США твердо и неуклонно проводило свою политику «непризнания» советского правительства, то в американском обществе, конечно, была и оппозиция, требовавшая «признания России». На крайнем левом фланге рабочего движения действовала американская компартия, снабжаемая инструкциями и субсидиями из Москвы. Кроме коммунистов, в пестрой компании советских друзей в США были и псевд©либеральные сенаторы, и предприимчивые промышленники и инженеры, заинтересованные советским «экспериментом», и мнимо-прогрессивные «дамы общества». Но руководство профессионального рабочего движения (АФТ) твердо стояло на своей позиции отрицательного отношения к большевистской власти. 9 июля 1923 года президент Американской федерации труда Гомперс, с целью выяснить отношение правительства к вопросу о «признании», обратился к государственному секретарю Юзу с письмом, в котором заявлял, что руководство АФТ решительно возражает против «признания». Несмотря на некоторые изменения в экономическом положении населения России в связи с введением «новой экономической политики», АФТ, «стоя на американских принципах права, справедливости и демократии», считала признание советского правительства недопустимым: «Было и остается убеждением АФТ, что советская власть не может быть признана, ибо она есть автократия, навязанная русскому народу без его согласия и вопреки его воле и поддерживаемая таким же образом». «Для американских рабочих настоящая тирания в России есть явление презренное и нетерпимое на практике, не говоря уже о принципиальных соображениях» (Внешн. отнош., 1923, II, сс. 758-760). Государственный секретарь ответил Гомперсу обширным письмом, в котором еще раз подробно изложил основания, не позволяющие правительству США признать «большевистское правительство» (там же, сс. 760-764).

В августе 1923 года президент США Гардинг умер и президентом стал, по конституции, вице-президент Кулидж. В своем послании Конгрессу, 6 декабря 1923 года, новый президент сказал, что в международной политике «Россия представляет значительные трудности. Мы всемерно желаем, чтобы великий народ, который является нашим традиционным другом, снова занял свое место среди народов земного шара. Мы с величайшей щедростью пришли ему на помощь в постигшем его бедствии (имеется в виду работа АРА. — С. П.). Наше правительство не имеет ничего против того, чтобы наши граждане вступали в торговые сделки с русскими... Как только будет проявлено желание компенсировать наших граждан, которым нанесен ущерб, и признать долги, сделанные у нашего правительства не царем, а вновь образовавшейся Российской республикой; как только будет покончено с враждебным отношением к нашему строю, ...тогда наша страна первой окажет России экономическую и моральную помощь» (Документы, VI, сс. 628-629).

Советское правительство решило воспользоваться этим случаем и* еще раз предложить правительству США свою «дружбу». 16 декабря 1923 года нарком-индел Чичерин послал президенту Кулиджу следующую телеграмму: «Советское правительство постоянно стремилось к восстановлению дружеских отношений с США, основанных на взаимном доверии. Имея в виду эту цель, оно неоднократно выражало готовность вступить в переговоры с Американским правительством и устранить все недоразумения и разногласия между обеими странами. Ознакомившись с Вашим посланием Конгрессу, Советское Правительство, искренне желая установить наконец прочную дружбу с народом и правительством Соединенных Штатов, извещает Вас о своей полной готовности обсудить совместно с Вашим правительством все вопросы, затронутые в Вашем послании, причем в основу этих переговоров будет положен принцип обоюдного невмешательства во внутренние дела другой стороны. Советское Правительство будет продолжать твердо держаться этого принципа (?!)...» (Документы, VI, с. 547).

Но и на это объяснение в любви из Вашингтона тотчас же пришел суровый ответ. Государственный секретарь Юз 18 декабря 1923 года телеграфировал американскому послу в Ревеле для передачи Чичерину через советского представителя в Эстонии следующий ответ американского правительства: «В настоящее время нет оснований для переговоров. Американское правительство, как сказал Президент в своем послании Конгрессу, не намерено отказываться от своих принципов... Если советское правительство готово возра-тить американским гражданам конфискованную у них собственность... оно может это сделать. Если оно готово отказаться от декрета, отменяющего русские долговые обязательства в отношении США и признать эти обязательства, оно может это сделать. Для того, чтобы осуществить эти меры, не нужны ни конференции, ни переговоры, и их осуществление было бы доказательством доброй воли Москвы... Весьма серьезным фактом является продолжающаяся пропаганда с целью ниспровержения американского строя («американских учреждений»). Правительство США не может входить ни в какие переговоры, пока антиамериканские «усилия», направляемые из Москвы, не будут прекращены» (Внешн. отнош., 1923, II, с. 188).

Суровым ответом, полученным советским правительством от государственного секретаря Юза в декабре 1923 года, закончились официальные советско-американские отношения при жизни Ленина.

В январе 1924 года Ленин умер. В его американской политике его двурушническая работа потерпела полную неудачу. Его «правой» руке — Чичерину, — несмотря на все старания, не удалось добиться «дружеских отношений» с США (и извлечь из этой «дружбы» экономические выгоды). Его «левой» руке — Зиновьеву — не только не удалось зажечь в США пожар социальной революции, но даже не удалось привлечь к коммунизму симпатии сколько-нибудь значительной части американских рабочих. Американские профсоюзы, в том же 1923 году, устами своега лидера Гом-перса, не только категорически отказались от всякой дружбы с большевистской Москвой, но сурово осудили тираническую диктатуру компартии.

ПРИМЕЧАНИЯ К СТАТЬЯМ

ТАЙНЫЙ СОЮЗ ЛЕНИНА С ВИЛЬГЕЛЬМОМ II

В 1915—1918 гг.

Статья впервые напечатана: «Новое русское слово», Нью-Йорк, 21-24 янв. 1962, а также журнал «Наши дни» № 2 (30), изд. «Посев», 1962.

• ¹ Полное Собрание Законов, т. 16, № 12089.

• ² Д. Шуб: «Ленин и Вильгельм II», «Новый журнал, № 57, 1959.

• ³ Germany and the Revolution in Russia, 1915-’918. Documents from the Archives of the German Foreign Ministry. Edited by Z. A. B. Zeman. London, 1958.

Я буду передавать содержание документов в русском переводе или в кратком пересказе, указывая № документа.

• ⁴ Земан. Приложение I, сс. 140-152.

• ⁵ «Новый журнал», № 57, с. 246.

• ⁶ Я цитирую, переводя на русский язык, труды Людендорфа — «Воспоминания 1914-1918 гг.» и «Ведение войны и политика»: Erich Ludendorff: «Meine Kriegserinnerungen 19141918», Berlin, 1919; «KriegsfUhrung und Politik», 2. Aufl., Berlin, 1922.

• ⁷ «Ведение войны и политика», с. 199.

• ⁸ «Воспоминания», с. 407.

• ⁹ В своих «Апрельских тезисах» Ленин провозгласил, что и при Временном правительстве война со стороны России «остается грабительской империалистической войной», и потому недопустимы ни малейшие уступки «революционному оборончеству» и ни малейшая поддержка Временного правительства; власть должна перейти в руки рабочих и беднейших крестьян, а солдаты на фронте должны немедленно начать «братанье» с немецкими солдатами — это «непосредственный путь» к прекращению империалистической войны. Эти и другие «тезисы» Ленина сначала встретили оппозицию даже в большевистской партии, но его непререкаемый авторитет преодолел оппозицию, и партия приняла его программу и тактику.

• ¹⁰ «Воспоминания», с. 328.

• ¹¹ «Ведение войны и политика», с. 198.

• ¹² Милюков: «История второй русской революции», т. I, с. 136.

• ¹³ Д. Шуб: «Новый журнал», № 57, 1959, сс. 254-255.

• ¹⁴ Д. Шуб: «Новый журнал», № 57, 1959, сс. 260-261.

• ¹⁵ Точные размеры немецких субсидий Ленину, вероятно, останутся неизвестными. Однако из опубликованных Земаном документов явствует, что они намного превысили те 50 млн. марок, о которых писал Эдуард Бернштейн. В золотой валюте марка стоила 47 коп. Предполагая, что сумма немецких субсидий, полученных ленинцами в течение одного 1917 г. (когда было истрачено значительное большинство этих субсидий), не превышала 25 млн. золотых руб., спросим, что можно было купить на эти деньги?

Один человек мог благополучно жить на 600 руб. в год, следовательно, ленинцы с затратой 6 млн. руб. могли оплачивать работу 10000 партийных агитаторов, а также рабочих и служащих «десятков» типографий, печатавших большевистские газеты и листовки. Большинство агитаторской и пропагандистской работы в армии и на флоте исполняли большевистские ячейки в воинских частях и на военных судах, то есть солдаты и матросы, бывшие на содержании правительства. При стоимости 5 коп. за номер газеты, за 15 млн. руб. можно было напечатать 300 млн. экземпляров газет или «бесчисленное множество» листовок; 4 млн. руб. оставалось бы еще на расходы центра и на службу связи. Так что, даже если размеры немецкой помощи Ленину в 1917 г. не превышали суммы 50 млн. марок, все же помощь эта была весьма существенной.

ОКТЯБРЬСКИЙ ПЕРЕВОРОТ 1917 ГОДА БЕЗ ЛЕГЕНД

Впервые напечатана: «Новый журнал», № 89, 1967

Материалами для настоящей статьи послужили главным образом документы, изданные в Советском Союзе. Наиболее важным для меня источником были два следующих обширных собрания документов: 1) Петроградский Военно-революционный комитет. Документы и материалы. Т. I. Москва, 1966 (цитируется: ВРК). 2) Великая Октябрьская социалистическая революция. Документы и материалы. Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде. Москва, 1957 (цит.: «Окт. восст.»). Далее, разнообразные документы и материалы, опубликованные в советских исторических журналах «Красный архив» (цитир.: «Красн. арх.») и «Красная летопись» (цит.: «Красн. лет.»). Я пользовался 2-м изданием Собр. соч. Ленина. К 1917 году относятся тома 20, 21 и 22 (сочинения расположены в хронологическом порядке, поэтому при цитатах достаточно указать дату).

Важным источником является известная книга американского «интернационалиста» Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир». Она не раз издавалась и по-русски, и по-английски; я пользовался нью-йоркским изданием 1960 г., но цитаты привожу по-русски. Слепо влюбленный в (воображаемую) социалистическую революцию, Рид в своей книге, однако, стремится правдиво рассказать о том, что он видел и слышал в Петрограде в октябрьские дни. Интересны (хотя слишком эмоциональны и многословны) записки одного из защитников Зимнего дворца, поручика А. Синегуба: «Защита Зимнего дворца» («Архив русской революции», кн. IV, Берлин, 1922). Интересны «Воспоминания» В. Б. Станкевича (Берлин, 1920), бывшего осенью 1917 г. комиссаром Северного фронта, а потом комиссаром при Ставке верховного главнокомандующего. Пришлось мне заглянуть и в книгу большевистского командарма В. А. Антонова-Овсеенко, «Записки о гражданской войне», т. I, Москва, 1924.

Историческая и псевдоисторическая литература, посвященная октябрьской революции, поистине необъятна. Из нее я выделю только одну книгу, которая дает наиболее обстоятельное и правдивое описание октябрьского переворота: С. П. Мельгунов, «Как большевики захватили власть». Октябрьский переворот 1917 года. Париж, 1953. Изд. на англ, языке: S. Р. Melgunov. The Bolshevik Seizure of Power. Edited and abridged by S. G. Pushkarev, translated by James S. Beauer. Clio Press, Santa Barbara, Calif., 1972.

• ¹ Remota iustitia quid sunt regna nisi magna latrocinia? quia et latrocinia quid sunt nisi parva regna?

• ² Петроградский гарнизон, как известно, имел завидную привилегию не идти на фронт, а пребывать в столице для охраны завоеваний революции.

• ³ Один из двух главных вождей революционной демократии 1917 года (я имею в виду Чернова и Церетели) впоследствии честно признал ошибку этой демократии, не видевшей, что «главная опасность, угрожавшая революции, шла слева», что «левый экстремизм представлял для демократии несравненно более реальную опасность, чем экстремизм правый», и что противники большевиков «не отдавали себе отчета ни в подлинном характере, ни в истинном значении большевистской опасности» (И. Г. Церетели. «Воспоминания о февральской революции», книга 2-я, 1963. «Причины поражения демократии», сс. 410, 414, 417).

• ⁴ Не странно ли, что никто из бывших во дворце не заметил разрыва шестидюймового снаряда, который должен был бы произвести в здании огромные разрушения.

КТО ПОМОГ БОЛЬШЕВИКАМ УДЕРЖАТЬСЯ У ВЛАСТИ В 1917— 1919 гг.?

Впервые напечатана: «Новое русское слово», Нью-Йорк, 27 авг. 1972; журн. «Часовой», Брюссель, № 562, апрель 1973,

• ¹ О роли латышских стрелков в 1917-18 г. см. книгу латышского коммуниста А. И. Спреслиса: «Латышские стрелки на страже завоеваний Октября, 1917-18 гг.». Рига, 1967, и статью С. Пушкарева: «Латышские стрелки в борьбе за ленинскую власть в 1917-18 гг.». («Новый журнал», кн. 104, 1971, стр. 248-261). — Должен оговориться, что я отнюдь не считаю весь латышский народ ответственным за мрачные «подвиги» Вацетисов и Лацисов.

• ² John Bradley (Allied Intervention in Russia, N. Y. 1968) определяет численный состав иностранных военных подразделений в Красной армии в 182000 (с. 62).

• ³ Документальные данные о поддержке большевиков германским правительством в 1916-18 гг. см. в книге: Z. А. В. Zeman, ed. Germany and the Revolution in Russia, 1915-1918. Documents from the Archives of the German Foreign Ministry, London, 1958.

ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА ЛЕНИНА (1914—1923 гг.)

Впервые напечатана: «Записки Русской Академической Группы в США», том 4, 1970.

Кроме основного источника — Собр. соч. Ленина (2-го изд.; к периоду 1914-1923 относятся тт. 18-27) — главными источниками данной статьи являются 6 томов изд. сов. Министерства иностранных дел: «Документы внешней политики СССР», 1957-1962, охватывающие период 1917-1923 гг. (ссылки при цитатах: Документы, т. и с.), а также Протоколы I, II и III конгрессов Коммунистического Интернационала (ссылки при цитатах: Протоколы, т. и с.) Даты: до февраля 1918 г. — по старому стилю, с этого месяца — по новому.

• ¹ В дополнение к декрету о мире, 2 ноября была издана «Декларация прав народов России», провозглашавшая «право народов России на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства» (Документы I, 14-15).

• ² Декларация Троцкого помещена в приложениях к т. 22 сочинений Ленина, сс. 555-558. Интересно, что в «Документах внешней политики» этой декларации нет!

• ³ Текст договора и приложений к нему см. в Документах I, 119-124; 125-166. — В дополнение к Брестскому мирному договору, 27 авг. 1918 г. между Германией и Советской Россией было заключено особое финансовое соглашение, по которому РСФСР обязалась уплатить Германии — деньгами и товарами — 6 миллиардов марок.

• ⁴ Следует заметить, что постоянные декларации советских дипломатов о «разоружении» в корне противоречат тому, что Ленин и большевики действительно думали о разоружении, точнее, о невозможности разоружения при существовании «двух систем». В программе Российской Коммунистической партии (принятой в марте 1919 г.) об этом сказано: «...началась эра всемирной пролетарской коммунистической революции... При этих условиях лозунги пацифизма, международного разоружения при капитализме, третейских судов и т. п. являются не только реакционной утопией, но и прямым обманом трудящихся, направленным к разоружению пролетариата и отвлечению его от задачи разоружения эксплуататоров. — Только пролетарская коммунистическая революция может вывести человечество из тупика, созданного империализмом и империалистическими войнами» (т. 24; Приложения, с. 693).

• ⁵ Надо думать, что указание на «участие» юристов в советских судах, как на особое достоинство советского правового строя и судебной системы, показалось западным дипломатам довольно странным, но для советских людей «суды» без участия юристов были, как известно, бытовым явлением.

• ⁶ Как гласит устав: «По существу дела Коммунистический Интернационал должен действительно и фактически представлять собой единую всемирную коммунистическую партию, отдельными секциями которой являются партии, действующие в каждой стране» (с. 536).

• ⁷ Третий Всемирный конгресс Коммунистического Интернационала. Стенографический отчет. Петроград. 1922.

• ⁸ В частности, его суровая критика большевистского административного аппарата за его некомпетентность, бюрократизм, волокиту, «обломовщину», взяточничество, «комчванство» и «комвранье» — в речах 17 окт. 1921 г. и 6 и 27 марта 1922 г. (в 27 томе сочинений).

ЛЕНИН О СОСУЩЕСТВОВАНИИ

Впервые напечатана: «Новое русское слово», Нью-Йорк, 22 янв. 1956.

ЛЕНИН И США

Впервые напечатана: «Новый журнал», № 100, 1970.

Главными источниками для этой статьи послужили сочинения Ленина и многотомные собрания дипломатических документов, изданные советским и американским правительствами. В частности, первые 6 томов издания сов. Министерства иностранных дел: «Документы внешней политики СССР», 1957-62 гг. (охватывающие период 1917-1923 гг.); ссылки при цитатах: Документы, затем том и страница. Следующий источник: Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. Publications of the Department of State, Washington; тома, относящиеся к нашей теме и нашему периоду изд. в 1936-40 гг. Цитаты приводятся в русском переводе; ссылки: Внешн. отнош., год, том и страница. Остальные источники указаны в тексте и в примечаниях. Даты до февр. 1918 г. указаны по старому стилю, с этого месяца — по новому.

• ¹ Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. The Lansing Papers, Vol. II, Washington, 1940, pp. 346-349.

• ² David R. Francis. Russia from the American Embassy, 19161918, New York, pp. 243, 298-301.

• ³ Интересно, что ни Буллиту, ни многим авторам, доселе пишущим о трагических последствиях «интервенции» и «блокады», не приходила в голову та простая и очевидная мысль, что в аграрной стране, которая до войны экспортировала за границу огромное количество пищевых продуктов, морская блокада, сама по себе, должна была бы вызвать не голодовку, а наоборот, накопление значительных излишков пищевых продуктов.

Впрочем надлежит заметить, что позже Буллит начисто излечился от своих просоветских иллюзий. В 1933 г., признав «де-юре» советское правительство, президент Рузвельт послал Буллита послом в Москву. Прожив в Москве 3 года (а не 6 дней), Буллит впоследствии в своей книге The Great Globe Itself изобразил советский режим таким, каков он есть, т. е. как жестокую тоталитарную диктатуру, угнетающую подвластное население и стремящуюся к мировому господству, с постоянным нарушением данных обещаний и заключенных договоров.

• ⁴ St. S. Jados, ed. Documents of Russo-American Relations, Washington to Eisenhower. Washington, 1965, p. 43.

• ⁵ H. H. Fisher. America and Russia in the World Community. Claremont, Calif., 1946, p. 162.

ОБ АВТОРЕ

Сергей Германович Пушкарев родился 8 августа 1888 года в слободе Казацкой Старооскольского уезда Курской губернии. Отец его, — землевладелец, земский деятель, юрист по образованию, нотариус, —-жил с семьей в Курске, где С. Г. окончил гимназию (с золотой медалью). В 1907 году поступил на историкофилологический факультет Харьковского университета. В января 1910 года, вследствие своих связей с социал-демократами (меньшевиками), был арестован жандармской полицией и исключен из университета. Выехал за границу и в 1911-1914 гг. слушал лекции на философском факультете университетов в Гейдельберге и в Лейпциге. В начале 1916 года возвратился в Харьковский университет, который окончил в 1917-1918 году. По предложению проф. М. В. Клочкова, был оставлен при кафедре русской истории для подготовки к профессорскому званию.

После революции, отказавшись от марксизма, он, по приходе в Харьков частей Добровольческой армии, в июне 1919 года поступил рядовым в один из пехотных полков. В начале декабря был тяжело ранен и, после многих месяцев госпитального лечения, поступил, по собственному желанию, на бронепоезд «Офицер», действовавший на Сивашском перешейке; команда бронепоезда была, в составе армии генерала Врангеля, эвакуирована в Турцию в ноябре 1920 года.

В ноябре 1921 года С. Г. переехал в Прагу, где получил стипендию для научной работы через Русскую Учебную Коллегию, организованную по инициативе чешского правительства для помощи русским ученым и студентам. В 1924 году, под руководством проф. И. И. Лаппо, выдержал магистерские экзамены при Русской Академической Группе и получил звание приват-доцента. Был доцентом Русского Свободного Университета в Праге; входил в состав Научно-Исследовательского Объединения, издававшего свои «Записки»; был членом Ученого совета Русского Заграничного Исторического Архива (находившегося в ведении чешского Министерства иностранных дел) и членом Русского Исторического Общества.

В 1927 году женился на Юлии Тихоновне Поповой, которой летом этого года удалось выехать из Ленинграда (скончалась в 1961 году). В 1929 году у них родился сын Борис.

В 1929 году С. Г. был избран членом Славянского института при Чешской Академии наук, где работал над сравнительным словарем славянского права до начала 1945 года. Кроме того, в это время он был заведующим вечерних курсов русских предметов для детей, Учащихся в нерусских школах.

За пражский период своей жизни С. Г. опубликовал ряд научных статей и брошюр на русском и чешском языках. К теме о русском крестьянстве относятся: «Очерк истории крестьянского самоуправления в России» (изд-во «Хутор», 1924); «Политические движения и политическая организация русского крестьянства в XX в.» (по-английски, в сборнике по сельской социологии под ред. Питирима Сорокина, Миннеаполис, США, 1931); «Происхождение крестьянской поземельно-передельной общины в России» (два выпуска, Прага, 1939 и 1941). К теме о средневековом городе относятся «Внутреннее устройство и внешнее положение Псковского государства в XIV-XV веках» (по-чешски, 1925), «Городское сословие и городское устройство в Чехии в XIV-XV вв.» (по-чешски, Прага, 1938).

Внутреннему строю Московского государства посвящены статьи «Целовальники в суде и управлении Московской Руси» и «Целовальники в государственном хозяйстве Московской Руси» (Белград, 1933 и 1936). Значению Церкви в русской истории посвящены «Свято-Троицкая Сергиева Лавра» (Прага, 1928), «Роль православной Церкви в истории русской культуры и государственности» (Ладомирово, Чехословакия, 1938). Следует также отметить «Принципы торговой и промышленной политики Петра Великого» (по-чешски, Прага, 1926), «Россия и Европа в их историческом прошлом» («Евразийский Временник», Париж, 1927).

В апреле 1945 года С. Г. выехал с семьей из Праги и следующие четыре года проживал в лагерях для «перемещенных лиц» в Западной Германии, где был заведующим и преподавателем школ для русских детей. Летом 1949 года, по приглашению проф. Г. В. Вернадского, переехал в США, в город Нью-Хэйвен.

Выписки и исторические материалы, накопленные за 23 года работы в Праге, а также интереснейшие дневники эпохи революции и гражданской войны погибли в результате событий 1945 года. Тем не менее, условия жизни в Нью-Хэйвене, в частности, богатейшая библиотека Йельского университета, дали возможность плодотворной научной работы. В 1950-1955 гг. С. Г. преподавал русский язык в Йельском университете; в 19511952 был лектором русской истории в университете Фордхэм, а летом 1954 — в Русском Институте Колумбийского Университета. С 1957 по 1972 год работал в библиотеке Йельского университета, подготовляя материалы для книги источников по русской истории в английском переводе.

За время пребывания в США были опубликованы следующие книги:

• 1. «Обзор Русской Истории». Нью-Йорк: изд-во им. Чехова, 1953. 509 с.

• 2. «Россия в XIX веке (1801-1914)». Нью-Йорк: изд-во им. Чехова, 1956. 509 с.

• 3. «The Emergence of Modern Russia, 1801-1917». New York: Holt, Rinehart & Winston, 1963. («Возникновение современной России», переработанный и дополненный перевод «России в XIX веке»). 535 с.

• 4. «Dictionary of Russian Historical Terms». New Haven:

Yale University Press, 1972. (Хрестоматия источников по русской истории с раннего времени по 1917 год, в трех томах). 1013 с.

• 5. «А Source Book for Russian History from Early Times to 1917». G. Vernadsky, senior editor; R. Fisher, managing editor; Sergei Pushkarev, compiler. New Haven: 1972. (Хрестоматия источников по русской истории с раннего времени по 1917 год, в трех томах). 1013 с.

• 6. «The Bolshevik Seizure of Power by S. P. Melgunov.

Edited and abridged by S. Pushkarev ... Santa Barbara, Calif.: Clio Press, 1972. (Сокращенный перевод книги С. П. Мельгунова «Как большевики захватили власть», под редакцией С. Пушкарева). 285 с.

• 7. «Крестьянская поземельно-передельная община в России». Oriental Research Partners, 1976. (Перепечатка вышедших ранее в Праге двух частей, с дополнением третьей части, и с вступлением проф. Марка Раева). 165 с.

С. Г. Пушкарев также был сотрудником Британской Энциклопедии, опубликовал большое количество статей и рецензий как в американских журналах (преимущественно в Slavic Review и Russian Review), так и в зарубежных русских изданиях: «Новое Русское Слово», «Новый Журнал», «Записки Русской Академической Группы в США», «Грани», и «Мысль». Посвящены они преимущественно темам Московской Руси, эпохе Петра Великого, истории русского крестьянства, взаимоотношениям России и Запада, революции 1917 года и Ленину. Из статей, написанных им на последнюю тему, С. Г. летом 1976 года подготовил настоящий сборник.

ЗАМЕЧЕННЫЕ ОПЕЧАТКИ

Страница 7, в конце первого абзаца должно быть: „много его в действиях облегчило”.

21, в строке 2 снизу: между обеими сторонами...

66, с. 5: буйством и погромами...

86, с. 8: подготовки войск...

92, с. 6 снизу: поспешно эвакуировалось...

124, с. 7 снизу: За исключением...

145, с. 10: что они ведут...

172, с. 16 снизу: до тех пор, пока...

183, с. 6: Beaver.

192, п. 4. Год издания — 1970, а не 1972. Перевод (в скобках) относится к другой книге, здесь же нужно: (Словарь русских исторических терминов).

Сборник „Ленин и Россия” составляют статьи, опубликованные Сергеем Германовичем Пушкаревым (1888— 1984) в зарубежной русской периодике в 50—70-е годы.

Через всю книгу проходит мысль автора о том, что политика Ленина всегда была подчинена идее осуществления всемирной коммунистической революции. Удивля-забывчивости западных политиков, попадающихся на удочку разговоров о „мирном сосуществовании”, автор настойчиво подчеркивает неизменность этой основной цели Ленина, для которой он и его соратники считали приемлемыми любые средства.

Приводя обширнейший документальный материал, С. Г. Пушкарев убедительно доказывает, что октябрьский переворот 1917 года был сделан на деньги, полученные большевиками от руководства воевавшей с Россией кайзеровской Германии, заинтересованной в приходе к власти ленинской партии, проповедовавшей поражение своей страны в этой „империалистической бойне”. Немецкие же деньги плюс политика „невмешательства в русские дела”, фактически проводимая западными державами, спасли большевиков, дав им возможность удержать власть и укрепить ее.

Разоблачая распространившуюся по всему миру легенду о якобы героическом свершении Октябрьской революции, „штурме Зимнего” и т. п., С. Г. Пушкарев показывает, как в действительности была захвачена власть — путем лжи и обмана, без серьезного сопротивления, а следовательно, и без всякой героики.

Немало места автор уделяет и рассмотрению двурушнической внешней политики, которую коммунисты начали проводить с первых же дней своего пребывания у власти.

Сборник снабжен примечаниями к каждой статье и биографией автора.

¹

Здесь вспоминается замечание из дневников Л. Н. Толстого: «Человек сознает себя Богом и он прав, потому что Бог есть в нем. Сознает себя свиньей, и он тоже прав, потому что свинья есть в нем. Но он жестоко ошибается, когда он свою свинью сознает Богом» (Соч. т. 58, с. 84).

²

Б. Н. Книпович: «Очерк деятельности Народного Комиссариата Земледелия за три года (1917-1920)». Москва, Госиздат, 1920, с. 9.

³

И. А. Кириллов: «Очерки землеустройства за три года революции». Петроград, Изд-во Народного Комиссариата Земледелия «Новая Деревня», 1922, с. 112.

⁴

А. Большаков: «Деревня после Октября». Ленинград, Изд-во «Прибой», 1925, с. 28.