Гибель царской семьи

Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи (Август 1918 - февраль 1920)

Составитель Николай Росс

ПОСЕВ

Общая редакция, сверка документов и оформление -Е. А. Ждановой

© Possev-Verlag, V. Gorachek KG, 1987 Frankfurt am Main Printed in West Germany

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

В основу настоящей публикации положены материалы следственного дела об убийстве царской семьи, ранее принадлежавшие генералу Михаилу Константиновичу Дитерихсу. Они недавно поступили в наше распоряжение и публикуются впервые.

Наш сотрудник Николай Георгиевич Росс, выпустивший у нас в 1982 году книгу „Врангель в Крыму”, согласился снабдить наше издание необходимым введением, дать к нему примечания, сочетать материалы генерала Дитерихса с хранящейся в Гарвардском университете копией Дела, словом, сделать наше издание отвечающим требованиям современной исторической науки. И, хотя основные факты екатеринбургского расстрела широко известны, заинтересованный и вдумчивый читатель найдет в нашем издании немало не отмеченных до сих пор подробностей, помогающих яснее увидеть и вернее оценить историческое и национальное значение цареубийства, в котором мы видим прообраз к последовавшему за ним народоубийству.

Ибо гибель семьи Романовых предшествовала гибели семей миллионов „врагов народа”; подвал Ипатьевского дома — подвалам Лубянки; Коптяковская поляна — захоронениям Винницы и Катыни; постановление Уральского областного совета — Шемякиным судам троек и спецколлегий.

Не нам судить о глубинном символическом, быть может, даже мистическом значении цареубийства в Екатеринбурге. Но в плане историческом, печатая новый материал о нем, нам хочется процитировать окончание статьи Георгия Адамовича, написанной им к 17 июля 1968 года, — к пятидесятилетию злодейской ночи в снесенном ныне с лица земли Ипатьевском доме:

„Политические соображения, какого бы толка они ни были, не имеют, не могут иметь прямого касательства к цареубийству 17-го июля. Не к чему в траурную годовщину спорить, были или не были у Государя Николая II данные для той роли, которая оказалась предназначена ему историей. При наличии малейшего беспристрастия человек любых политических взглядов, даже самых враждебных, должен бы признать, что Государь всей душой желал добра России и, по мере сил и разумения, старался служить ей, как можно успешнее. При наличии беспристрастия человек любых взглядов должен бы признать, что он проявил подлинное достоинство в несчастии, когда с грустью, и вероятно с удивлением, записал в дневнике: „Вокруг измена и трусость”. Мог ли он предвидеть, что его ждет? Нет, едва ли, — как не предвидела ближайшего будущего и императрица Александра Федоровна, редкостно несчастная женщина, одинокая, мало в России любимая, не умевшая по своей застенчивости и замкнутости быть царицей, и все-таки в гораздо большей мере чувствовавшая себя русской царицей, чем немецкой принцессой, вопреки клевете, прижизненной и посмертной. Она, как и Государь, искренне желала добра России, хотя и заблуждалась почти во всех своих предположениях, советах и действиях. Нельзя забыть их мученичества и их смерти, вместе со смертью больного, маленького царевича и юных великих княжен.

Предвижу возможное возражение: в революционные годы погибли сотни тысяч неповинных людей, отчего же придавать особое значение тем, которые в конце концов были такими же людьми, как и все другие? Совершенно верно, царь, царица и их дети были такими же людьми, как и все другие. Но по самому положению своему, и без всякого с их стороны умысла, они как бы символизировали народ и страну, находясь в фокусе всенародного зрения. Их судьба по существу мало чем отличается от судьбы других замученных и убитых людей, — и все же она отличается , возвышается над другими потому, что на всех нас возложила историческую ответственность и должна бы надолго остаться во всенародной памяти. Их убийство предстает именно как всенародный грех, а не как дело отдельных преступников”.

ВВЕДЕНИЕ

25 июля 1918 года¹ чехословацкие и русские части под командованием ген. С. Н. Войцеховского² вошли в Екатеринбург. Красные заблаговременно провели эвакуацию города: в течение нескольких дней из Екатеринбурга на Пермь вывозились архивы и ценности, выезжали семьи комиссаров и служащих советских учреждений, чекисты расстреливали последних заключенных. Выехали и сами комиссары — возглавители Уральского областного совета и екатеринбургская ЧК³.

В городе установилась новая власть или, вернее, многовластие. Возникло Областное уральское правительство, возглавляемое П. В. Ивановым — бывшим председателем екатеринбургского Биржевого комитета, стоящее на умеренно-демократических позициях. Создался в городе и чехословацкий Национальный комитет, оказавшийся под сильным влиянием съехавшихся в город эсеров — бывших членов Всероссийского Учредительного собрания, с Виктором Черновым во главе. 27 июля возникла и военная власть, в лице начальника гарнизона города, мало считавшаяся с властью гражданской.

Всей России было известно, что в Екатеринбурге содержались бывший российский император Николай II и его семья. Поэтому наступление на город противо-болыпевистских частей было ускорено. Но ворвавшиеся в Екатеринбург чехословацкие и русские отряды скоро поняли, что они опоздали. Узнали они из советских газет, из объявлений, расклеенных по городу, из рассказов местных жителей, что Государь Николай II был расстрелян в ночь с 16 на 17 июля и что семья его тоже исчезла из города до ухода красных. Быстро выяснилось также, что дом, где содержалась Царская семья — дом Ипатьева⁴ — стоит пустой. Сразу же в него нахлынули офицеры и обыватели, они ходили по комнатам и брали себе на память различные „сувениры”. Лишь к вечеру 25 июля в дом был послан воинский наряд, и поток непрошенных посетителей был остановлен.

27 июля утром к военному коменданту 8 района Екатеринбурга капитану В. А. Гирш явился поручик А. А. Шереметевский. Он рассказал, что, скрываясь от красных в деревне Коптяки (в 18 километрах к северо-западу от города), узнал от местных крестьян о подозрительной деятельности красных в лесу, неподалеку от деревни — в районе урочища Четырех Братьев, в последние дни до эвакуации города. При этом он передал военным властям разные предметы, найденные крестьянами в кострищах около заброшенных шахт. (Список их: документ № 5.) Некоторые из найденных предметов навели крестьян и Шереметевского на мысль, что деятельность красных у Четырех Братьев не лишена связи со смертью Николая II и исчезновением его семьи. То же решили и военные власти.

Начальник гарнизона распорядился начать расследование происшествий на руднике при участии судебной власти. Екатеринбургский окружной суд находился еще в состоянии полного разгрома, и уцелевшие в революционных бурях местные работники юстиции сидели по домам. Удалось все же найти одного из них — судебного следователя по важнейшим делам А. Наметкина⁵. В штабе гарнизона ему предложили принять участие в расследовании, но он отказался — до получения официальной санкции начальства в лице прокурора Окружного суда.

Начались поиски прокурора. По слухам, товарищ прокурора местного суда А. Т. Кутузов проживал в дачном поселке Шарташе, недалеко от города, но его долго не могли найти.

Молодые офицеры горели желанием действовать. Не дождавшись официальной санкции прокурора, несколько военных взяли с собой двух лиц из окружения Царской семьи, рано поутру 30 июля явились к Наметкину и, силой вытащив его из постели, повезли с собой обследовать бывший рудник у Коптяков (см. док. №№ 214 и 4). Там были найдены еще другие предметы, вероятно, принадлежавшие Царской семье.

Тем временем тов. прокурора Кутузов, по собственному почину, посетил дом Ипатьева и видел его состояние 25 июля, а 29 - выслушал добровольно пришедшего к нему местного жителя Ф. Н. Горшкова, который рассказал, что в „Доме особого назначения” был убит не только Николай II, но и вся его семья (док. №2)⁶.

На следующий день (30 июля) Кутузов официально поручил следователю Наметкину производство предварительного следствия по делу об убийстве бывшего императора Николая II (док. № 1).

Опросив некоторых свидетелей событий у Коптяков, Наметкин 2 августа приступил к осмотру дома Ипатьева (док. № 9). Он начал осмотр с верхнего этажа дома и нашел в разных его комнатах много предметов, принадлежавших членам Царской семьи. В печах были обнаружены остатки сожженных в них вещей.

Наметкин отказался вновь поехать на рудник. 2 августа возобновилось расследование на месте при участии офицеров и местных добровольцев, под надзором товарища прокурора Магницкого.

Тем временем Кутузов, недовольный малоэнергичным ведением дела Наметкиным, решил найти ему заместителя. „Общим собранием отделений Окружного суда” (как это полагалось по закону) 7 августа был избран следователем член суда И. А. Сергеев⁷. Наметкин передал ему дело 14 августа (док. №№ 10, 12 и 13).

Вскоре вернулся в Екатеринбург прокурор окружного суда В. Ф. Иорданский, которого Кутузов лишь временно замещал, и взял на себя общий надзор над следствием.

11 августа Сергеев начал осмотр нижнего этажа дома Ипатьева (док. № 14). Почти сразу же он нашел в верхней части печной трубы два не сгоревших документа, унесенных туда струей теплого воздуха. В них значились фамилии коменданта дома и начальника охраны (Юровский и Медведев) и был приведен список красноармейцев-охранников (док. № 164). Эти документы очень помогли работе следствия.

Много ценного дал также подробный осмотр одной из полуподвальных комнат нижнего этажа. Стены и пол ее были обрызганы кровью (со следами замывки), в них найдено было значительное количество следов от пулевых попаданий и несколько следов от ударов штыком. На стенах видны были полуграмотные надписи (большей частью — похабные) и порнографические рисунки.

Сергеев, которому также было поручено расследование обстоятельств исчезновения из Перми брата Николая II - вел. князя Михаила Александровича — и группы вел. князей из Алапаевска, принялся за свою нелегкую работу, видимо, добросовестно, но без чрезмерного рвения.

В комнате предполагаемого преступления он распорядился вырезать из пола и стен куски с подозрительными следами и надписями (док. №№ 17 и 18) . 5 сентября он осмотрел семь телеграмм, найденных в конце августа в здании Волжско-Камского Банка, в помещении, где собирался президиум Уральского областного совета, за подписью председателя Областного совета А. Г. Белобородова и коменданта дома Ипатьева Я. М. Юровского. Они оказались весьма ценными для дела (док. № 24).

Сергеев допросил немало свидетелей. Наибольшее значение для развития дела имели допросы о. Иоанна Сторожева, служившего обедницу в доме Ипатьева за несколько дней до исчезновения Царской семьи (док. № 60), бывшего учителя царских детей П. А. Жильяра, разделившего с семьей тобольское заключение (док. № 61), охранника дома Ипатьева М. И. Летемина (док. № 62) и заведующего хозяйством рабочего клуба П. В. Кухтенкова, подслушавшего разговор отдыхающих в клубе комиссаров об убийстве Царской семьи (док. № 65). Все они были допрошены в октябре и ноябре 1918 года.

В октябре ген. Р. Гайда, командующий белым Уральским фронтом, решил занять дом Ипатьева под штаб фронта и устроить в нем свою личную квартиру, несмотря на сильное сопротивление екатеринбургских судебных властей. Пришлось срочно освобождать комнаты от сохранившихся в них вещественных доказательств. Лишь комната нижнего этажа со следами кровавых событий была запечатана Сергеевым и осталась в распоряжении следствия (док. № 59).

Сергеев так и не поехал на рудник. Там до зимы, без всякой поддержки со стороны гражданских властей, продолжались работы в очень трудных материальных условиях. В конце декабря товарищ прокурора Магницкий описал их в подробном отчете (док. № 71). Хотя поиски оказались не безрезультатными (были найдены новые принадлежности одежды и украшений, искусственная челюсть и отрубленный палец), тел узников дома Ипатьева обнаружено не было. Но Магницкий справедливо указывает, что, при наличных средствах, надежда найти тела была ничтожной.

Еще в первые дни после занятия города белыми начальник екатеринбургского гарнизона — ген. В. Голицын — приказал военно-уголовному розыску заняться расследованием исчезновения Царской семьи. Военная власть, относившаяся к Наметкину с подозрением, не была удовлетворена и работой Сергеева. К тому же, она ему не прощала его социалистических симпатий. Но Сергеева поддерживали гражданские власти, и военные отставить его не могли⁸. Наибольшую активность военный розыск проявил при поисках у Коптяков, но он также занялся опросами свидетелей и поисками различных сведений.

Наряду с судебным следствием и работой военных занялась расследованием и третья инстанция — уголовный розыск. Находилась эта инстанция как бы в промежутке между двумя первыми: она использовала как агентурные связи и сведения военной контрразведки, так и уцелевшие каналы императорской полиции и охранной службы. Как правило, оставшиеся сотрудники бывших полицейских инстанций не обладали высокими нравственными и деловыми качествами, что не могло не отразиться на работе уголовного следствия. Начальником уголовного розыска был назначен А. Ф. Кирста⁹, а его заместителем — Плешков. Летом и осенью они проявили большую активность, опросив десятки свидетелей и проведя обыски, позволившие обнаружить предметы, украденные из дома Ипатьева охранниками-красноармейцами (док. №№ 26-58). Наиболее ценных свидетелей допрашивал затем более подробно и судебный следователь.

Таким образом с самого начала за расследование взялись три инстанции: 1) судебное следствие, 2) военный розыск и 3) уголовный розыск. Не будучи объединены общим вышестоящим органом, каждая из них работала по собственному усмотрению.

Тем временем на белом востоке политическая жизнь развивалась довольно бурно. Возникшая 23 сентября „Уфимская Директория” постепенно объединила все местные некоммунистические правительства, но сама она пала в ночь на 18 ноября и была заменена Омским правительством адмирала Колчака¹⁰. Хотя министр юстиции Старынкевич (по убеждениям — эсер) ¹¹ продолжал поддерживать Сергеева, кампания против него со стороны военного командования усилилась. Враждебно к нему относился, в частности, новый командующий Уральским фронтом ген. Дитерихс¹². Над Сергеевым начали сгущаться тучи, но расследование от этого только выиграло: неуверенный в своем будущем следователь стал вести дело гораздо энергичнее. В конце января он опросил нового важного свидетеля — машиниста П. И. Логинова, давшего ценные показания об убийстве Семьи и его исполнителях (док. № 81).

• 25 декабря 1918 белые войска ген. Пепеляева заняли Пермь¹³, и сначала 1919 года следствие обратило значительное внимание на этот город, куда в июле 1918 эвакуировались екатеринбургские большевики. Работавший в рамках судебного следствия агент уголовного розыска С. И. Алексеев¹⁴ 11 февраля арестовал в Перми одного из главных свидетелей убийства — начальника охраны дома Ипатьева П. С. Медведева — и на следующий день опросил его. Вскоре опросил его и Сергеев (док. №№ 92, 93 и 96). Показания Медведева дополнили и уточнили показания охранника Летемина об обстоятельствах убийства, данных им в октябре.

• 26 февраля Алексеев допросил выслеженного и арестованного им в Екатеринбурге семнадцатилетнего охранника Ф. П. Проскурякова, также рассказавшего много ценного о событиях в доме Ипатьева (док. № 102).

К этому времени Сергеев, на основе собранных следствием свидетельств и вещественных доказательств, уже полностью составил себе мнение об обстоятельствах исчезновения Царской семьи. Вот что он пишет по этому Поводу в постановлении об обвинении Медведева (док. № 95):

„...надлежит признать:

• 1. что по собранным следствием данным событие преступления представляется доказанным,

• 2. что б. Император Николай II, б. Императрица Александра Федоровна, Наследник Цесаревич, в. княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны убиты одновременно, в одном помещении, многократными выстрелами из револьверов,

• 3. что тогда же и при тех же обстоятельствах убиты состоявший при Царской семье лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин, комнатная служанка Анна Демидова и слуги Харитонов и Трупп,

• 4. что убийство задумано заранее и выполнено по выработанному плану, что сопровождалось оно такими действиями, которые носили характер жестокости и особенных мучений для жертв преступления, причем убийцы завладели имуществом убитых”.

Но уже 7 февраля было подписано в Омске постановление об освобождении Сергеева от производства следствия и найден ему заместитель — следователь по особо важным делам Н. А. Соколов (док. №№ 87 и 137). С этого времени Сергеев вел следствие лишь временно. 24 февраля Екатеринбургский окружной суд вынес окончательное постановление о передаче дела Соколову (док. № 99).

После установления в Перми новой власти в ней возник и „военно-контрольный аппарат” (то есть контрразведка). Кирста и некоторые его сотрудники, вынужденные оставить свою деятельность в Екатеринбурге, поступили на службу в пермский военный контроль и с середины февраля начали активно вести расследование о судьбе Царской семьи. Основываясь на рассказах свидетелей, Кирста быстро пришел к следующим предположениям: Александра Федоровна и ее дочерние погибли в доме Ипатьева, а были вывезены живыми в Пермь. Позже, при отступлении красных из города, Семью увезли по направлению Глазова. В Перми одна из вел. княжен, вероятно, Анастасия, сделала попытку к бегству, но была поймана и сильно избита. Ей оказал медицинскую помощь опрошенный Кирстой доктор Уткин (док. №№ 104 и 107) — единственный из свидетелей Кирсты, лично беседовавший в Перми с мнимым членом Царской семьи. Расследование было закончено к началу апреля 1919 (док.№№ 104-136).

Пока Кирста искал следы пребывания Царской семьи в Перми, Сергеев продолжал допрашивать свидетелей в Екатеринбурге, а Соколов приступал к своим новым обязанностям в Омске.

Еще 17 января адм. Колчак, обеспокоенный распространением по Сибири самых нелепых слухов о судьбе Царской семьи (см. примеры: док. №№ 162 и 175), приказал ген. Дитерихсу представить ему материалы следствия и вещественные доказательства. 25 января они и были сданы Сергеевым Дитерихсу. Он сохранил у себя лишь копии документов, необходимых для временного ведения расследования. В первых числах февраля подлинное следственное производство и все найденные материалы были переправлены в Омск. После ознакомления с ними Верховный правитель 5 февраля вызвал к себе следователя по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколова¹⁵ и передал ему на ознакомление следственные материалы. На следующий день у них состоялась новая беседа. Соколов согласился принять дело, но поставил три условия. Передадим ему слово:

• „1 . Расследование должно быть построено на началах закона, как это делалось и до сего момента: устава уголовного судопроизводства.

• 2. К нему должны быть привлечены в достаточном количестве судебные следователи, ибо оно недоступно физическим силам одного лица.

• 3. Во главе расследования должна стоять не коллегиальная, а единоличная авторитетная власть. Она представлялась мне в лице сенатора с опытом в следственной технике.

Но суровая действительность была жестока к нам. В далекую Сибирь не пришли такие сенаторы. Отсутствовали и рядовые техники, так как Сибирь почти не знала института судебных следователей. Иные боялись связать свою судьбу с опасным делом.

При вторичном свидании в тот же день 6 февраля Адмирал сказал мне, что он решил сохранить обычный порядок расследования и возложить его на меня”¹⁶.

7 февраля дело было официально поручено Соколову и в тот же день ему были переданы подлинные следственные протоколы и нужные для его работы вещественные доказательства (док. №№ 137—139).

Назначение Соколова было воспринято отрицательно теми кругами в сибирской столице, которые не хотели верить в гибель Царской семьи. Причем отрицательное отношение к себе он испытал в равной степени со стороны как правых, так и левых представителей уральской и сибирской общественности. С одной стороны, эсеры и прочие социалисты, не простившие Колчаку разгона Директории, стремились, где только это было возможно, подточить его власть и, естественно, не могли сочувствовать следствию, ведущемуся под его непосредственным руководством. С другой стороны, некоторые правые монархические круги, лишенные возглавите-ля из императорской фамилии (наиболее популярный член которой, вел. кн. Николай Николаевич, от этой роли отказался), предпочитали не верить в гибель Николая II и бывшего наследника и безнаказанно заниматься своими политическими делами под их знаменем. Факты, утверждаемые следствием, их раздражали.

Верховному правителю пришлось принять меры для ограждения Соколова от различных нападок и интриг. 3 марта им был подписан следующий акт:

„Настоящим повелеваю всем местам и лицам исполнять беспрекословно и точно все законные требования Судебного Следователя по особо важным делам Соколова и оказывать ему содействие при выполнении возложенных на него по моей воле обязанностей по производству предварительных следствий об убийстве бывшего Императора, его семьи и Великих Князей”¹⁷.

Сменивший на посту министра юстиции Старынкевича проф. Г. Г. Тельберг отнесся к Соколову значительно лучше своего предшественника, поддерживавшего Сергеева и назначившего нового следователя лишь вынужденно. Он выхлопотал Соколову отдельный вагон, в котором в Екатеринбурге следователь жил и работал, и даже вооруженный конвой для его охраны. В благодарность Соколов присылал ему копии с наиболее ценных материалов следствия¹⁸.

Для ограждения расследования от возможных уклонений и нареканий прокурору Казанской палаты Н. И. Миролюбову поручено было возглавление прокурорского надзора над следствием. Он установил сношения с екатеринбургским прокурором Иорданским, который ему посылал информацию о ходе дела.

Соколов не торопился с выездом в Екатеринбург и до первой половины марта вел свою работу в Омске. Приступая к делу, он решил, что все следственные материалы будут изготовляться в трех экземплярах: каждая из двух копий, скрепленная следователем, поручалась для хранения лицу, одобренному адм. Колчаком. Деятельным помощником Соколова стал английский журналист Р. А. Вильтон, принимавший активное участие в следствии¹⁹.

Новый следователь начал свое расследование с подробного осмотра вещественных доказательств, переданных ему ген. Дитерихсом. Он осмотрел предметы, найденные у Четырех Братьев: части одежды, драгоценности, иконки и рамы, лопату, палец и искусственную челюсть, остатки очков, осколки гранат и иные предметы, важные для дела. Вещи эти он показывал экспертам, с наиболее интересных снимал фотографии (док. №№ 140-146, 148-150).

23 февраля он принялся за осмотр телеграмм, найденных в Екатеринбургской телеграфной конторе и переданных Сергееву в конце января. Из них пять были зашифрованы: Соколов их предоставил для расшифровки экспертам из контрразведки и Министерства иностранных дел, но они с расшифровкой не справились (док. №№ 151, 152, 158, 185 и 186). (Работа была сделана уже за границей: оказалось тогда, что телеграмма от 17 июля, подписанная Белобородовым, особенно важна для дела и доказывает убийство всей семьи в Екатеринбурге.)

Среди предметов, вывезенных в Омск, оказались куски пола и стен, вырезанные Сергеевым в комнате предполагаемого убийства. Соколов их подробно осмотрел, описал и, при помощи эксперта, извлек из них пули. Экспертиза пуль привела к заключению, что стреляли из нескольких револьверов типа Наган, одного пистолета типа Кольт и двух автоматических трехлинейных пистолетов (док. №№ 147, 154—156). Сергеев и Соколов, независимо друг от друга, передали на научный анализ куски пола с подозрительными пятнами из комнаты убийства. Научная экспертиза в обоих случаях установила, что на кусках дерева — человеческая кровь (док. №№ 195 и 198).

Еще находясь в Омске, Соколов осмотрел дневник фрейлины граф. А. В. Гендриковой, расстрелянной большевиками, и подробно допросил Жильяра, получив таким образом много ценных сведений о тобольском периоде жизни Царской семьи (док. №№ 157 и 159).

В середине марта 1919 г. Соколов переехал в Екатеринбург. Там он продолжил осмотр различных документов и телеграмм, добытых следствием. Еще две телеграммы оказались зашифрованными (док. №№ 163—165, 179—181, 193 и 268). 14 марта он осмотрел важные для дела предметы, найденные в выгребной яме дома Ипатьева (док. N⁰167).

Возобновились и допросы свидетелей. В этой работе Соколову помогали приданные ему агенты розыска С. И. Алексеев и И. М. Сретенский: они разыскивали свидетелей и, после короткого допроса, отсылали их к следователю.

Медведева Соколов так и не успел допросить: 29 марта он получил справку о его смерти в Екатеринбургской тюрьме от „сыпного тифа” (док. № 183). Зато в начале апреля он подробно опросил охранника дома Ипатьева Проскурякова (док. № 188).

Тем временем Алексеев разыскал, и 2 апреля допросил, бывшего разводящего караула „Дома особого назначения” А. А. Якимова: после ухода большевиков из Перми он поступил в ряды белых войск, где и был обнаружен следствием. Якимова опросил позже и Соколов. Его показание — самый подробный рассказ о внутренней жизни дома Ипатьева и о нравах его двух комендантов Авдеева и Юровского (док. №№ 189 и 199). Якимова, как и Медведева, следствие уберечь не сумело: он умер 4 ноября 1919 в Иркутской тюрьме (док. №№ 270 и 271).

6—10 апреля Соколов выслушал длинный и подробный рассказ полк. Е. С. Ко-былинского, начальника охраны Царской семьи в Царском Селе и в Тобольске²⁰. Это самый подробный рассказ о до-екатеринбургском периоде заключения (док. № 192).

С 15 по 25 апреля Соколов произвел дополнительный осмотр дома Ипатьева. В комнате убийства он нашел надписи, следы крови и пулевых попаданий, не отмеченные Сергеевым. Он осмотрел и террасу дома, забытую Сергеевым, покрытую похабными надписями охранников, стоявших на караульном посту (док. № 194).

Еще 11 февраля Сергеев допросил шофера Мельникова, рассказавшего об автомобильных поездках к Коптякам после роковой ночи. Последовавшие допросы шоферов Леонова и Самохвалова, сторожа Злоказова и повторный допрос Мельникова Алексеевым позволили установить ряд деталей о перевозе тел (и екатеринбургских комиссаров) в лес, о доставке к руднику лопат, бензина и серной кислоты (док. №№ 89, 196, 223, 272 и 276). Важным доказательством является собственноручная расписка комиссара Войкова о выдаче серной кислоты (док. № 200).

Много времени и энергии посвятили Соколов и его помощники допросу различных свидетелей событий у Коптяков. Среди них оказались местные крестьяне, железнодорожные сторожа и их семьи, обыватели, повстречавшие ехавших на рудник или возвращавшихся оттуда красноармейцев и комиссаров, военные, побывавшие у шахт еще в июле 1918 года, и молодой горный техник Фесенко, оставивший свою подпись на старой березе, около места, где сжигали одежду и, может быть, тела. Их рассказы, в своей совокупности, дают достаточно яркую картину событий, связанных с захоронением, хотя всех его обстоятельств не освещают (док. №№ 169-174, 197, 201, 203-207, 219-222, 230-234, 241,245-248, 251-254).

Соколов не. оставил без внимания и „пермскую линию” расследования. 14 июня он подробно расспросил основного свидетеля Кирсты доктора Уткина, который не смог на фотографиях точно опознать вел. кн. Анастасию. 2 июля Соколов беседовал с пермской жительницей В. Н. Карнауховой, сестрой председателя уральской ЧК Лукоянова. Осмотрел он и найденные Кирстой вещественные доказательства (салфетки и рецепты) и выслушал рассказ пермского прокурора Шамарина об условиях деятельности Кирсты в Перми (док. №№ 211, 224, 265 и 266). Услышанные им рассказы и осмотренные им предметы не поколебали уверенности следователя в том, что вся Царская семья была убита в доме Ипатьева. В результате допроса доктора Уткина Соколовым пермскому военно-уголовному розыску было запрещено дальнейшее расследование и его материалы были переданы судебному следствию.

В конце мая - начале июня Соколов предпринял осмотр района урочища Четырех Братьев и подступов к нему. Он (первый) пешком проделал и описал весь путь к урочищу и подробно осмотрел район рудника и близлежащую местность. В это же время, под руководством ген. Дитерихса, начались поиски в заброшенных шахтах, а после его назначения в июле главнокомандующим Сибирской армией, были продолжены под руководством его помощника ген. С. А. Домонтови-ча. Для ведения работ и охраны в лес было прислано свыше 1000 солдат. Во время осмотра местности и работ на руднике опять было найдено много частей одежды, украшений и прочих предметов. Некоторые из них, видимо, подвергались действию кислоты и многие из найденных вещей показывали следы рассечения режущим предметом. Были найдены на урочище страницы, вырванные из медицинской книги на немецком языке. Обнаружены были и остатки костей, а также „салоподобного вещества” (они экспертизе так и не подверглись) (док. №№ 212, 215, 235, 255 и 273). 25 июня в воде, заполнявшей одну из шахт, был найден труп собачки. Она была опознана как любимая собачка Анастасии Николаевны — Джемми (док. №№216-218).

Но тем временем на восточном фронте гражданской войны положение развивалось неблагоприятно для белых. 1 июля красные войска взяли Пермь. Фронт приблизился вплотную к Коптякам, и 10 июля работы на руднике пришлось остановить, а на следующий день Соколов получил от ген. Дитерихса предписание выехать из Екатеринбурга и вывезти с собой следственное дело и вещественные доказательства (док. № 236). 15 июля 1919 Екатеринбург пал.

Выехав из Екатеринбурга и постепенно продвигаясь к востоку, Соколов сперва остановился в Тюмени, а затем переехал в г. Ишим, где оставался до середины августа. Вскоре следователю пришлось перебраться в Омск, и уже в начале сентября он покинул сибирскую „столицу” по направлению к Чите.

Несмотря на тревожное время и ряд трудностей, связанных с отступлением войск и развалом сибирской власти, Соколов и в пути продолжал вести расследование. В частности, он допросил ряд лиц из прислуги и приближенных Царской семьи, встреченных им во время поездки. От них он узнал много интересного об условиях жизни Царской семьи в Тобольске, об обстоятельствах ее вывоза в Екатеринбург. Соколов всем показывал вещественные доказательства (или их фотографии) , и таким образом было опознано много предметов, имеющих значение для дела (док. №№ 237-240, 242-244, 250, 256, 257, 263).

В поезде между Омском и Читой Соколов осматривал описи предметов, найденных в доме Ипатьева и на руднике. Эти описи, содержащие более 1000 пунктов, были составлены ген. Дитерихсом и представлены им следствию 19 мая 1919 года (док. № 262).

Переехав в Читу, в столицу дальневосточного „государства” атамана Семенова^{2 1}, Соколов остался в этом городе от начала октября до конца 1919 года. Это было время окончательного крушения власти адм. Колчака, и с начала января 1920 года Семенов возглавлял единственное сохранившееся на востоке белое правительство. Атаман был под сильным влиянием право-монархических кругов, считавших Соколова чуть ли не революционером и стремившихся помешать его работе. У следователя возникли большие трудности с местной властью.

В декабре 1919 года в Читу приехал ген. Дитерихс и, ввиду создавшихся условий, решил изъять у Соколова дело, чтобы предотвратить его возможное уничтожение. 19 декабря дело было перенесено в поезд Дитерихса и увезено в Верхне-Удинск, где генерал должен был пребывать. Соколов нехотя согласился на эту вынужденную меру и позже даже упрекал Дитерихса в попытке уничтожить или присвоить себе дело. Некоторое время спустя Соколов, которого охранял приставленный к нему Дитерихсом офицер, и сам уехал в Верхне-Удинск.

С середины 1919 года расследование Соколова из области чисто юридической все больше стало переходить в область историко-политическую. Уже с весны у него начала созревать концепция о широком заговоре, в результате которого Царская семья погибла. Самое пристальное внимание он обратил на ту усиленную деятельность, которая с осени 1917 года началась вокруг тобольских узников. Привлекли его внимание личность и дела комиссара Яковлева, вывезшего Николая II и Александру Федоровну из Тобольска²², деятельность тобольского священника о. Алексея Васильева, посланников монархических организаций В. К. Ада-мовича-Маус, корнета Сергея Маркова, таинственного И. И. Сидорова... (док. №№ 176, 190, 191, 210, 213, 214, 225). Уже в Сибири и на Дальнем Востоке эта линия расследования обогатилась новыми показаниями (док. №№ 258—261, 264, 269 и 277).

Особое место в этой части следствия занимает колоритная фигура Бориса Соловьева — зятя Распутина, типичного авантюриста эпохи революции и гражданской войны^{2 3}. Соловьев был арестован на Дальнем Востоке и допрошен Соколовым в Читинской тюрьме (из которой его вскоре высвободила Марья Михайловна, всесильная „подруга” атамана Семенова). Его рассказ раскрывает перед нами дела и чаяния столичных кругов, близких к Распутину и Александре Федоровне (док. №№ 274-275).

На основе этих и иных показаний к концу 1919 года у Соколова вполне оформилась „концепция”, которая легла в основу изданной им впоследствии за границей книги и которую он следующим образом изложил в июне 1922 в частном письме:

„Убийство всех членов Дома Романовых является осуществлением одного и того же намерения, выразившегося в одном, едином плане, причем самым первым из них по времени погиб великий князь Михаил Александрович. /.../

За много лет до революции возник план убийства, имеющий целью разрушение идеи монархии. Около церковной власти представителем этой идеи в действительности был Распутин.

Цикл идей, порожденных этой личностью, создал явление, которое непосредственно обусловило смерть Царской семьи и которое в лице других людей (после смерти Распутина) существовало и в Тобольске и в Екатеринбурге до самой их смерти. /.../

Вопрос о жизни или смерти членов Дома Романовых был, конечно, решен задолго до смерти тех, кто погиб на территории России. Непосредственным поводом для этого послужила опасность белого движения и, в частности, для судьбы великого князя Михаила Александровича не только в Сибири, но и в Северной России (Архангельск) ./.../

Эта работа не прекращена и ныне, изменив приемы своей деятельности. Лица, ею руководящие, стараются всякими способами внести разложение в ряды русских людей, продолжающих интересоваться политическими вопросами и, в частности, посеять рознь и устранить активность действий Августейших Особ. Самым главным приемом в этой деятельности является распространение версии о спасении членов Царской семьи /.../”.

Мы уже видели, что в начале февраля 1919 года все вещи, относящиеся к делу и найденные следствием, были привезены в Омск. Была тогда же составлена подробная опись всех предметов, принадлежавших Царской семье. После изъятия и передачи Соколову всего необходимого для его работы, адм. Колчак поручил ген. Дитерихсу переправку вещей в Англию, король которой был близким родственником Николая II. В Англии проживала и сестра Царя вел. княгиня Ксения Александровна. Собранные вещи — одежда, украшения, предметы домашнего хозяйства и обихода, книги, иконы, вырезанные Сергеевым части пола и стен, были упакованы в 50 ящиков (размером 1 м х 75 см х 75 см), уложены в специальный поезд и отправлены под охраной во Владивосток. Но, видимо, охрана была подкуплена: во Владивостоке обнаружилось, что в поезде осталось лишь 29 ящиков...²⁴

Эти 29 ящиков были сданы 18 марта капитану английского крейсера „Кент”, привезены в Англию и предоставлены Ксении Александровне. Но по вскрытии их обнаружилось, что большая часть содержания была изъята и заменена разным мусором.

Через несколько месяцев к вел. княгине обратилась баронесса Буксгевден с вопросом о том, нашла ли она в ящике драгоценности, принадлежавшие Александре Федоровне, указав ей, что они были завернуты в сверток из старой одежды покойной графини Гендриковой. Драгоценности эти были действительно найдены, возможно, они сохранились потому, что были завернуты в одежде, показавшейся маловажной для дела.

О пропаже вещей вел. княгиня информировала ген. Дитерихса, за границей знал о ней и Соколов. В 1930 году узнал об этих событиях и Вильтон. Но они хранили молчание.

Переданные Соколову в Омске протоколы дела и вещественные доказательства оставались у него до декабря 1919 года. Они пополнялись новыми показаниями и предметами, обнаруженными следствием. Все найденные останки, вероятно, останки тел членов Царской семьи, были сложены в сафьяновый синий сундучок Александры Федоровны, найденный у охранника Летемина.

К концу 1919 года все материалы следствия и вещественные доказательства были собраны в Верхне-Удинске и оттуда, благодаря помощи английского и американского дипломатических представителей на востоке России, были увезены в Харбин (в январе/феврале 1920). Соколов приехал в Харбин в поезде американского консула, приехали туда и ген. Дитерихс, Вильтон и Жильяр. В городе было неспокойно, вспыхнула забастовка русских железнодорожников. Материалы дела были спрятаны в вагоне Вильтона и каждую ночь, по очереди, их сторожили русский следователь и английский журналист.

В начале марта в вагоне Вильтона собрались генералы Дитерихс и Лохвицкий, а также Соколов и Вильтон. Надо было решить, что делать дальше с материалами дела. Ген. Дитерихс долго не соглашался на отправку дела за границу, которую предлагали три остальных участника встречи, но, в конечном счете, удалось его уговорить. Было решено, что дело нужно вывезти в Европу. Один экземпляр дела решили отправить с Соколовым; Вильтону, который обещал помогать Соколову и в Европе, был поручен на хранение еще один экземпляр дела.

Затем обратились за помощью к английскому комиссару в Харбине. Но запрошенное своим представителем английское Министерство иностранных дел отказалось содействовать вывозу дела в Европу. При участии Пьера Жильяра обратились тогда к французскому представителю — ген. Жанену, который от оказания помощи не уклонился, при условии, что к нему с официальным письмом обратится ген. Дитерихс, что тот и сделал.

18 марта 1920 ген. Дитерихс, два его ординарца, Соколов и Жильяр взяли три „тяжелых чемодана” и ящик с материалами дела и отнесли их к поезду Жанена, стоявшему на некотором расстоянии от Харбинской станции. На следующий день Дитерихс принес ему и сундучок с останками Царской семьи.

Материалы дела были опечатаны дипломатической печатью и погружены в Тяньцзине на французское транспортное судно, уходящее в Марсель. Во Францию отплыли также ген. Жанен и Соколов. Отказавшись вручить дело представителю французского Министерства иностранных дел, ген. Жанен некоторое время хранил материалы в своем доме недалеко от Гренобля²⁵. Затем он решил передать дело вел. князю Николаю Николаевичу, но Николай Николаевич не только отказался от следственных материалов, но даже не пожелал принять Жанена и Соколова. Обратившемуся к нему Жанену он указал, через посредство состоявшего при нем барона Стааля, что дело следует передать М. Н. Гирсу, бывшему послу Временного правительства в Риме, а ныне — председателю Совещания русских послов за границей. По своей просьбе, Жанен получил об этом от вел. князя письменное распоряжение.

Таким образом в 1920 году следственные материалы были сданы Гирсу.

Дальнейшая судьба оригиналов дела и приложенных к ним вещественных доказательств — неясна. По некоторым сведениям, письменные материалы дела хранились до Второй мировой войны в сейфе одного из парижских банков. Во время оккупации Парижа немцами сейф был открыт по приказанию немецкой полиции, и с тех пор след изъятых ею документов потерян. О судьбе останков и вещей Царской семьи, приложенных к делу, существует две версии: по первой они в 1921 году были переданы родственникам Николая II, по второй — были, как и документы, изъяты немцами из парижского сейфа.

Соколов не хотел передавать дело М. Н. Гирсу, которому он не доверял по политическим причинам, но ему пришлось подчиниться воле великого князя. Выход из положения он все же нашел и описывает его в письме от 22 апреля 1922 года:

„Мне не оставалось ничего больше делать, как попытаться изъять то, что можно было, дабы изъятое — идеальный дубликат подлинника, мог бы заменить подлинное дело. Всего достичь было нельзя. Была усвоена точка зрения, что Следователь — это техник, т. е. лицо, равносильное чернорабочему.

Много скандалил с Гирсом. Кое-как удалось достигнуть прикосновенности к делу. Изъял все главные документы, на коих основан самый подлинник”.

Обеспечив себя таким образом необходимой документацией, Соколов опять начал разыскивать и допрашивать свидетелей. Ему удалось получить показания ряда крупных политических деятелей эпохи (например, кн. Львова, Керенского, Милюкова, Гучкова...) и многих менее заметных фигур.

Работа Соколова шла в тяжелых условиях. Он снова столкнулся с противодействием как правой, так и левой общественности. Для левых он оставался „колчаковским следователем”, монархисты же не принимали выводы и убеждение Соколова, что в Екатеринбурге была убита вся Царская семья. В своей переписке Соколов жалуется на отношение к себе вел. княгини Ольги Александровны и видного монархического деятеля ген. В. Гурко. Сильно страдал Соколов и от нужды. Чуть ли не единственную поддержку он нашел у проживавшего в Париже кн. Николая Орлова.

Несмотря на свое нервное состояние, порою на грани отчаяния, Соколов продолжал свои поиски, ездил по Европе, собирая сведения, и побывал даже в Америке. В 1921 году, во время его поездки в Германию, комната, в которой он жил в Берлине, была ограблена и ряд документов был украден.

Собрав много материалов (в апреле 1922 года к семи первоначальным томам его копии дела прибавилось уже семь других) и желая поделиться с широкой общественностью результатами своей работы, Соколов написал книгу „Убийство Царской Семьи”, опубликовав в ней многочисленные выдержки следственных материалов и немало фотографий (книга его была издана уже посмертно)²⁶. К сожалению, способный следователь Соколов оказался менее одаренным писателем. К тому же, его труд лишен строгого построения, и не всегда в нем достаточно точно воспроизведены следственные материалы. Опущены в книге те документы, которые не подтверждают его точки зрения на дело. Увлекаясь своей концепцией, Соколов часто уводит читателя в зыбкую область широких и мало обоснованных построений и тем самым подрывает его доверие к огромной и добросовестно проделанной следственной работе.

Изнуренный непосильным трудом и разными огорчениями, Николай Алексеевич Соколов скончался 23 ноября 1924 года: его нашли мертвым в саду дома во французском городке Сальбри (в департаменте Луар-э-Шэр), где он тогда жил. Похоронен он был на местном кладбище: там и поныне стоит над его могилой крест с надписью: „Правда Твоя — Правда во веки”.

После смерти Соколова собранные им материалы хранились у его вдовы. Теперь они, по непроверенным сведениям, находятся во владении частного лица — эмигранта из России — и хранятся в одной из западноевропейских стран.

Журналист Роберт Вильтон вернулся в Англию и в 1920 году выпустил, совместно с Г. Тельбергом, книгу на английском языке, посвященную гибели Романовых. В 1923 году его книга вышла и на русском языке. Вильтон, очень много знавший и повидавший, имел в своем распоряжении прекрасную копию дела. Книга его содержит уникальные подробности, но, к сожалению, ее очень портят назойливые антинемецкие и антиеврейские рассуждения автора²⁷. После смерти Вильтона его экземпляр дела была продан его супругой 15 июня 1937 года в Лондоне частному лицу, но, к счастью, этот экземпляр позже был пожертвован в Хаутонскую библиотеку Гарвардского университета, где находится и поныне в распоряжении исследователей.

Третий харбинский „заговорщик” — ген. Дитерихс, остался на Дальнем Востоке. В 1920—1921 годах, проживая в Харбине в большой бедности, он также написал двухтомную книгу об убийстве Царской семьи, изданную во Владивостоке в 1922 году. Основал свою работу ген. Дитерихс на хранящейся у него объемистой копии дела, вероятно, перепечатанной для него в поезде между Читой и Верхне-Удинском²⁸. Труд Дитерихса содержит много важных и интересных подробностей, но также сильно грешит бесконечными отступлениями от чисто юридической стороны дела. Книга, к тому же, написана довольно сумбурно.

После своего короткого пребывания, в 1922 году, во главе белого Приморья ген. Дитерихс эмигрировал в Китай, где и проживал до своей кончины — 8 октября 1937 года. Незадолго до смерти он распорядился передать его экземпляр дела в Центральное управление Русского Обще-Воинского Союза в Париж^{2 9}, но, узнав о похищении возглавлявшего РОВС ген. Миллера, он изменил свое намерение. В конечном счете материалы следствия остались у его вдовы — Софьи Эмильевны Дитерихс. Позже они были переданы на хранение в надежное место в одну из западных стран, где находятся и поныне³⁰.

*

Пока, сперва в России, а затем и за границей, велось судебное расследование обстоятельств гибели Царской семьи, советская сторона не молчала и по-своему реагировала на екатеринбургские события.

23 июля 1918 года в советских газетах появилось следующее сообщение, под заголовком „Казнь Николая Кровавого”:

„Москва. 19 июля. На состоявшемся 19 июля первом заседании президиума Ц.И.К. Советов Председатель Свердлов-сообцщет полученное по прямому проводу сообщение от Областного Уральского Совета о расстреле бывшего Царя Николая Романова. За последние дни столице красного Урала — Екатеринбургу серьезно угрожала опасность приближения чехословацких банд. В то же время был раскрыт новый заговор контрреволюционеров, имеющий целью вырвать из рук Совето-власти коронованного палача. Ввиду всех этих обстоятельств президиум Уральского Областного Совета постановил расстрелять Николая Романова, что было приведено в исполнение. Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место. Документы о раскрытом заговоре посланы в Москву со специальным курьером”. (См. док. № 84.)

В этом сообщении указывалось, что казнен один Николай II и дальнейшая судьба членов его семьи не уточнялась, зато с того времени разными людьми, близкими к советской власти на Урале, стали широко распространяться неофициальные рассказы о том, что Александра Федоровна и ее дети были увезены в Пермь во время эвакуации Екатеринбурга и находятся там в заключении. Одновременно поползли и слухи о бегстве всей семьи или отдельных ее членов в Сибирь или за границу.

Эти рассказы вполне соответствуют и официальной точке зрения советской стороны во время немецко-советских переговоров в Москве летом 1918 года.

В июле немецкому представителю, барону Ритцлеру, было официально сообщено, что Александра Федоровна с дочерьми была перевезена в Пермь и что „немецким принцессам” ничто не угрожает³¹.

С начала августа, сперва с Чичериным, потом с Радеком, вел переговоры в Москве о судьбе Царской семьи немецкий консул Гаушильд. Речь шла в основном об условиях освобождения Александры Федоровны и ее дочерей: за разрешение им выезда в Германию советские власти запрашивали у немцев различные „компенсации”. 10 сентября советский представитель в Берлине — Иоффе — официально обратился к немецкому Министерству иностранных дел с предложением обменять бывшую Царицу на Либкнехта...

В Москве переговоры продолжались до 15 сентября, до того дня, когда немецкие представители с изумлением выяснили, что советское правительство не может указать местопребывание Семьи, так как она находится при красноармейской части, отрезанной от остальной армии.

17 сентября в Перми открылся процесс 28 левых эсеров, обвиняемых в убийстве Николая II, его жены и детей, а также прочих обитателей дома Ипатьева. Среди обвиняемых было три члена Екатеринбургского совета: Грузинов, Малютин и Яхонтов. Яхонтов показал, что он организовал убийство Царской семьи, чтобы нанести вред большевикам. Когда из-за слухов о приближении к городу чехословаков в Екатеринбургском совете началась паника, Яхонтову удалось подчинить своей воле Исполнительный комитет. Он тогда дал приказание убить Царскую семью, и все были расстреляны. Яхонтов, его коллеги из Совета, а также две женщины — левые эсерки М. Апраксина и Е. Миронова — были приговорены к смертной казни. Приговор был сразу же приведен в исполнение.

22 сентября в „Известиях” было опубликовано такое сообщение: тело Николая II было найдено в лесу и выкопано в присутствии белых властей и духовенства. Затем состоялось торжественное отпевание в Екатеринбургском кафедральном соборе. Тело Царя предполагается цывезти в Омск и похоронить его там в особой гробнице.

Лишь в 1921 году в советской печати появился подробный рассказ о гибели Царской семьи. В сборнике „Рабочая революция на Урале” (тираж 10 000 экз.) бывший председатель Екатеринбургского совета П. М. Быков рассказал о екатеринбургских событиях, активным участником которых он сам был³². Свой рассказ Быков определяет как „сводку бесед с отдельными товарищами, принимавшими то или иное участие в событиях, связанных с семьей бывшего царя, а также принимавшими участие в ее расстреле и уничтожении трупов”.

Вопрос о расстреле Романовых, пишет Быков, ставился на заседании Совета „еще в конце июня”. На немедленном расстреле настаивали больше всех Хотин-ский, Сакович и другие члены Совета из партии левых эсеров.

„Вопрос о расстреле Николая Романова и всех бывших с ним принципиально был разрешен в первых числах июля. Организовать расстрел и назначить день поручено было президиуму Совета. Приговор был приведен /так!/ в ночь с 16 на 17 июля.

В заседании президиума В.Ц.И.К., состоявшемся 18 июля, председатель Я. М. Свердлов сообщил о расстреле бывшего царя. Президиум В.Ц.И.К., обсудив все обстоятельства, заставившие Уральский Областной Совет принять решение о расстреле Романова, постановление Уралсовета признал правильным. /.../

Организация расстрела и уничтожения трупов расстрелянных поручена была одному надежному революционеру, уже побывавшему в боях на дутовском фронте, рабочему В.-Исетского завода — Петру Захаровичу Ермакову.

Самую казнь бывшего царя нужно было обставить такими условиями, при которых было бы невозможно активное выступление приверженцев царского режима. Поэтому избран был такой путь.

Семье Романовых было объявлено, что из верхнего этажа, в комнатах которого они помещались, им необходимо спуститься в нижний. Вся семья Романовых — бывший царь Николай Александрович, жена его Александра Федоровна, сын Алексей, дочери, домашний доктор семьи Боткин, „дядька” наследника и бывшая принцесса-фрейлина, оставшиеся при семье, — около 10 часов вечера сошли вниз. Все были в обычном домашнем платье, т. к. спать всегда ложились позже.

Здесь, в одной из комнат полуподвального этажа, им всем предложили стать у стены. Комендант дома, бывший в то же время и уполномоченным Уралсовета, прочитал смертный приговор и добавил, что надежды Романовых на освобождение напрасны — все они должны умереть.

Неожиданное известие ошеломило осужденных, и лишь бывший царь успел сказать вопросительно — „так нас никуда не повезут?”.

Выстрелами из револьверов с осужденными было покончено...

При расстреле присутствовало только четыре человека, которые и стреляли в осужденных.

Около часу ночи трупы казненных были отвезены за город в лес, в район Верх-Исетского завода и дер. Палкиной, где и были на другой день сожжены.

Самый расстрел прошел незаметно, хотя и был произведен почти в центре города. Выстрелы не были слышны, благодаря шуму автомобиля, стоявшего под окнами дома во время расстрела. Даже караул по охране дома не знал о расстреле и еще два дня спустя аккуратно выходил в смену на наружных постах. /.../

Предпринятое военными властями обследование того района, куда вывезены были трупы казненных, ничего не дало. /.../

Романовы были расстреляны в обычном платье. Когда же трупы решили сжечь, то их предварительно раздели. В некоторых частях одежды, потом сожженной, оказались зашитыми драгоценности. Возможно, что часть из них была обронена или вместе с вещами попала в костер. /.../”

Далее Быков признает, что Михаил Александрович был действительно расстрелян и пишет об „уничтожении” великих князей, содержавшихся в Алапаевске.

„Следует отметить то обстоятельство, что в официальных советских сообщениях своевременно не были опубликованы полные постановления о расстреле членов семьи Романовых. Было сообщено о расстреле лишь бывшего царя, а великие князья, по нашим сообщениям, или бежали или были увезены — похищены неизвестно кем. То же самое было сообщено и о жене, сыне и дочерях Николая, которые будто бы были увезены в „надежное место”.

Это не было результатом нерешительности местных советов. Исторические факты говорят, что наши Советы, и областной, и пермский, и алапаевский действовали смело и определенно, решив уничтожить всех близких к самодержавному престолу.

Кроме того, рассматривая теперь эти события уже как факты истории рабочей революции, следует признать, что Советы Урала, расстреливая бывшего царя и действуя в отношении всех остальных Романовых на свой страх и риск, естественно пытались отнести на второй план расстрел семьи и бывших великих князей Романовых”.

Рассказ Быкова был перепечатан лишь в „Коммунистическом Труде”, и вскоре сборник „Рабочая революция на Урале” исчез из продажи...

Как ни в чем не бывало, весной 1922 года на Генуэзской конференции Чичерин уверял корреспондента „Чикаго Трибьюн”, что, по его сведениям, дочери Николая II проживают в США.

25 декабря 1925 года в петроградской „Красной Газете”, тогда редактируемой также причастным к уральским событиям Сафаровым, появилась интересная статья П. Юренена под заглавием „Новые материалы о расстреле Романовых”. В 1926 году вышла книга Быкова „Последние дни Романовых” с новым его рассказом о событиях^{3 3}:

„На одном из своих заседаний Совет единодушно высказался за расстрел Николая Романова. Все же большинство Совета не хотело брать ответственности, без предварительных переговоров по этому вопросу с центром. Решено было вновь командировать в Москву Голощекина для того, чтобы поставить вопрос о судьбе Романовых в ЦК партии и президиуме ВЦИК.

В Москве этот вопрос также занимал руководителей центральных организаций. Когда Голощекин в первый же день явился в президиум ВЦИК, то он, между прочим, встретил у Свердлова представительницу ЦК партии эсеров /так!/ М. Спиридонову, настаивавшую на выдаче Романовых эсерам для расправы с ними.

Президиум ВЦИК склонился к необходимости назначения над Николаем Романовым открытого суда. В это время созывался 5-й Всероссийский Съезд Советов. Предполагалось поставить вопрос о судьбе Романовых на Съезде, — о том, чтобы провести на нем решение о назначении над Романовыми гласного суда в Екатеринбурге. Как главный обвинитель царя в его преступлениях перед народом, на суд должен был выехать Л. Троцкий.

Однако по докладу Голощекина о военных действиях на Урале, где, в связи с выступлением чехословаков, положение не было прочно и можно было ожидать скорого падения Екатеринбурга, вопрос был предрешен. Постановлено было вопроса на Съезде, который мог затянуться, не ставить. Голощекину предложено было ехать в Екатеринбург и к концу июля подготовить сессию суда над Романовыми, на которую и должен был приехать Троцкий. /.../

По приезде из Москвы Голощекина, числа 12 июля, было созвано собрание Областного Совета, на котором был заслушан доклад об отношении центральной власти к расстрелу Романовых.

Областной Совет признал, что суда, как это было намечено Москвой, организовать уже не удастся — фронт был слишком близко, и задержка с судом над Романовыми может вызвать новые осложнения.

/•••/

Областной Совет решил Романовых расстрелять, не ожидая суда над ними. Расстрел и уничтожение трупов предложено было произвести комендатуре охраны с помощью нескольких надежных рабочих-коммунистов.

На предварительном совещании в Областном Совете был намечен порядок расстрела и способ уничтожения трупов.

Решение уничтожить трупы было принято в связи с ожидаемой сдачей Екатеринбурга, чтобы не дать в руки контрреволюции возможности с „мощами” бывшего царя играть на темноте и невежестве народных масс. /.../

До самого расстрела Романовы не узнали о состоявшемся постановлении об их казни.

Около 12 часов ночи того же дня им было предложено одеться и сойти в нижние комнаты; чтобы не возбудить у них подозрения, было объяснено, что эта мера вызвана, якобы, предполагающимся в эту ночь нападением белогвардейцев на дом Ипатьева. С той же целью было предложено перейти вниз и остальным обитателям Ипатьевского дома. /.../

Когда они все были переведены в нижний этаж, в намеченную для исполнения приговора комнату, им было объявлено постановление Уральского Областного Совета. После чего тут же все 11 человек: Николай Романов, его жена, сын, четыре дочери и четверо приближенных — были расстреляны. /.../

После расстрела трупы были перенесены в одеялах во двор дома и уложены в грузовой автомобиль. По заранее намеченному пути автомобиль выехал из города через пригородное селение, Верх-Исетский завод, на дорогу, ведущую в деревню Коптяки. На половине этой дороги, верстах в 8-ми от города, находится урочище „Четыре Брата”, получившее название от росших здесь раньше четырех больших сосен. Влево от дороги, в этом же районе, находятся старые заброшенные шахты, служившие когда-то для выработки железной руды. Район этот носит название „Ганиной ямы”, по имени небольшого прудка, находящегося в центре выработки. Сюда по лесной дорожке, свернув с Коптяковской дороги, были привезены трупы Романовых. Временно их сложили в один из шурфов, а на следующий день было приступлено к их уничтожению.

На трупах Александры и дочерей обнаружили много драгоценностей — золота и бриллиантов, зашитых в одежде, главным образом в лифы дочерей Романовых, бриллианты — в пуговицах платья и т. д. Вся одежда была тщательно просмотрена, и все ценные вещи собраны.

18 июля днем с „похоронами” было закончено и настолько основательно, что впоследствии белые, в течение двух лет производя раскопки в этом районе, не могли найти могилы Романовых. /.../

Останки трупов после сожжения были увезены от шахт на значительное расстояние и зарыты в болоте, в районе, где добровольцы и следователи раскопок не производили. Там трупы и сгнили благополучно. /.../

После приведения в исполнение приговора Областной Совет командировал в Москву Голощекина и Юровского, которые увезли с собой наиболее ценные вещи, взятые у Романовых, переписку их, дневники и все материалы, давшие основание Уралсовету расстрелять бывш. царя и его семью”.

В книге Быкова напечатана очень неясная фотография, изображающая что-то вроде небольшого вала, с пояснением: „Болото, вблизи деревни Коптяки, в котором были зарыты останки трупов б. царской семьи”³⁴.

*

Второй рассказ Быкова закрывает эпоху „откровений” о деле. В более поздних трудах как советских, так и эмигрантских, приводится мало нового. Тем не менее, с каждым годом библиография истории последних месяцев жизни Николая II и его семьи продолжала набирать новые названия, и в наши дни в ней насчитывается весьма значительное количество статей и книг. Очень рано на Западе среди книг на эту тему большое место стали занимать рассказы о спасении от смерти того или иного члена Царской семьи при тех или иных обстоятельствах, начали публиковаться „воспоминания” и высказывания б. Наследника Алексея Николаевича или той или иной великой княжны (главным образом — Анастасии Николаевны). Будто бы избегшие смерти „царские особы” участвовали в ссорах монархических кругов эмиграции и немало способствовали их компрометации. Завершением этого процесса были похождения М. Голеневского (в США, в конце 1960-х — начале 1970-х годов), авантюриста, выдающего себя за Алексея Николаевича и признанного таковым некоторыми политическими и церковными русскими кругами. Мы здесь не считаем нужным уделять какого-либо внимания всем этим паразитарным порождениям великого исторического события — гибели Царской семьи в Екатеринбурге. Не только в русской, но и в западноевропейской истории трагическое исчезновение монархов нередко сопровождалось появлением различных самозванцев и затем целой литературы о них. Екатеринбургская трагедия просто подтвердила, последний раз, это общее правило европейской истории.

К сожалению, мы здесь не можем ни описать, ни даже перечислить не только фантастические, но и все серьезные и заслуживающие доверия воспоминания и исследования о екатеринбургских событиях. Хотелось бы, однако, остановиться на некоторых из них, представляющих, по разным причинам, особый интерес.

Выше мы видели, что следователь Соколов до своей смерти успел в основном приготовить к изданию свой собственный рассказ о екатеринбургской трагедии, который и был издан посмертно на нескольких языках в середине 1920-х годов. (См. примечание 26.) Несмотря на свои слабые стороны, книга Соколова остается по сей день очень ценной, ибо в ней опубликовано значительное количество (иногда весьма пространных) отрывков свидетельских показаний и прочих следственных материалов. К тому же, в книге много уникальных фотографий мест и предметов, связанных с делом.

Была речь выше и о книгах ген. Дитерихса и Роберта Вильтона (прим. 28 и 27). В иностранных изданиях книги Вильтона опубликованы некоторые показания лиц, допрошенных следствием, и отдельные материалы, находившиеся в распоряжении автора, которые не все вошли в книгу Соколова. Публикации Дитерихса также не полностью совпадают с публикациями Соколова.

Написали воспоминания Гиббс и Жильяр, учителя английского и французского языков царских детей, последовавшие с ними в Сибирь. Воспоминания Пьера Жильяра охватывают весь период его пребывания при Царской семье (1905—1918 годы), они содержат много интересных подробностей о царскосельском и тобольском периодах заключения и иллюстрированы фотографиями, снятыми самим автором³⁵. Воспоминания Гиббса, менее содержательные, чем жильяровские, были в выдержках изданы в Лондоне в 1975 году³⁶. Гиббс был хорошим фотографом-любителем, и главная ценность упомянутой книги — в прекрасных фотографиях, в большом количестве в ней помещенных.

В 1924 году в сборнике „Историк и Современник” № 5 (Берлин) были изданы протоколы допросов четырех важных свидетелей — полк. Кобылинского и красноармейцев Медведева, Проскурякова и Якимова. Но эти тексты, переданные Г. Тель-бергом, изданы очень плохо, подвергались никак не обозначенным сокращениям, а иногда и переработке!³⁷

Наиболее полный труд на русском языке, посвященный судьбе Царской семьи, — книга С. Мельгунова „Судьба Императора Николая II после отречения”, опубликованная в Париже в 1951 году³⁸. К сожалению, автор писал свой труд в тяжелых жизненных обстоятельствах, без какого-либо доступа к архивным источникам. Слишком часто он увлекается полемикой с той или иной концепцией, выдвинутой его предшественниками. Но книга очень ценна полнотой охвата различных опубликованных к тому времени источников, а также пространной (хотя и не всегда точной) библиографией.

Самый недавний труд эмигрантского автора на тему об убийстве Царской семьи - „Правда об убийстве Царской Семьи” П. Пагануцци, изданная в США в 1981 году. Книга снабжена библиографией, перечисляющей все основные труды на тему, включая и новейшие, и обогащена рядом фотографий, найденных автором в экземпляре дела Вильтона или в архиве ген. Дитерихса³⁹.

Об убийстве Царской семьи советские авторы больше всего писали в конце 1920-х — начале 1930-х годов и потом уже после разгара сталинщины. Отметим две любопытные статьи первого коменданта „Дома особого назначения” Авдеева, опубликованные в 1928 и 1930 годах⁴⁰. Последний значительный советский труд, посвященный екатеринбургским событиям — „Двадцать три ступени вниз” Марка Касвинова⁴¹. В книге, отчасти основанной на неизданном архивном материале, указано много малоизвестных советских опубликованных источников. К сожалению, она часто грешит высказываниями, обличающими ее автора как не очень культурного человека. Встречаются порой в книге удивительные курьезы и ляпсусы. В общей сложности Касвинов придерживается точки зрения на причины и ход событий, схожей с высказываниями Быкова, приведенными выше.

Преуспевший американский журналист Виктор Александров в 1966 году опубликовал книгу „Конец Романовых”⁴². Автор некритичен по отношению к официальному советскому взгляду на екатеринбургские события. Немалый интерес в книге Александрова представляет ряд уникальных подробностей о ходе самого следствия и фотографии, отобранные автором среди коллекции негативов, видимо, ранее принадлежавшей самому Соколову и найденной им в Париже.

Книга Роберта Мэсси „Николай и Александра”⁴³ — достаточно добросовестное изложение событий, согласно общепринятой концепции об убийстве, хотя автору, видимо, мало известны русские публикации о последнем периоде жизни Царской семьи.

Следует наконец сказать и о нашумевшей книге Саммерса и Мэнгольда „Дело о Царе”⁴⁴. Авторы, приложив много усилий и выработав свою концепцию об обстоятельствах последних дней Царской семьи, „открыли” (среди прочих интересных документов) экземпляр дела Вильтона, хранящийся в Гарвардском университете. Обнаружив в нем полностью игнорированные предыдущими авторами материалы расследования Кирсты в Перми (см. выше), они, главным образом на их основе, выработали гипотезу о перевозе семьи Николая II в июле 1918 года из Екатеринбурга в Пермь и о гибели ее лишь осенью 1918 года. Допускают они и возможность спасения отдельных членов семьи и относятся с доверием к миссис Андерсон, провозгласившей себя вел. кн. Анастасией Николаевной еще в 1920 году. Нам думается, что читатель, ознакомившись с публикуемыми в настоящей книге материалами, без особого труда сможет верно оценить значение документов, „открытых” Саммерсом и Мэнгольдом, и гипотезы, положенной ими в основу книги, принесшей им мировую известность.

*

Перед тем как приступить, вслед за судебным следователем и уголовным розыском, к расследованию обстоятельств исчезновения Царской семьи из Екатеринбурга в разгар гражданской войны на Урале, хотелось бы еще немного задержать внимание читателя некоторыми разъяснениями об источниках нашей публикации, их использовании нами и возможных путях ознакомления с делом читателя настоящей книги.

Основным текстом нам послужил экземпляр дела, ранее принадлежавший ген. Дитерихсу и любезно предоставленный нам его нынешними владельцами. В собрании ген. Дитерихса содержится, на пронумерованных страницах, несколько сот следственных протоколов, не разбитых на отдельные тома. Эти документы покрывают отрезок времени от начала следствия до поздней осени 1919 года и расположены в приблизительном хронологическом порядке. Копии документов на обычной бумаге того времени и не скреплены подписью следователя.

Документы, отобранные нами для публикации в экземпляре ген. Дитерихса, были сверены нами с протоколами экземпляра дела Вильтона, хранящегося в Г ар-вардском университете, и, когда требовалось, исправлены и дополнены на его основе. Экземпляр Вильтона ⁴⁵ разбит на семь томов, документы подшиты в папках со следующим типографским заголовком:

„ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ СЛЕДСТВИЕ произведенное

Судебным Следователем по особо важным делам Н. А. СОКОЛОВЫМ по делу

Все тексты скреплены собственноручной подписью Соколова и покрывают период от 30 июля 1918 года по 21 февраля 1920 года. По своему внешнему виду экземпляр Вильтона — первая копия на пишущей машинке через копировальную бумагу. Шрифты документов — разные. Есть и оригиналы. На страницах дела вклеены многочисленные фотографии, несколько планов и схем. В коробках дела немало негативов включенных в протоколы фотографий.

Как правило, текст Вильтона лучшего качества, чем текст Дитерихса, но в нем не хватает одного тома (находящегося, видимо, между настоящими пятым и шестым томом). Нехватающие у Вильтона протоколы содержатся в экземпляре Дитерихса и покрывают большую часть июля и весь август 1919 года (в настоящем издании — документы №№ 225—263) : мы вынужденно издаем эти протоколы на основе одного только текста Дитерихса.

Не было никакой возможности опубликовать все дело целиком. Пришлось поэтому отобрать лишь часть из наличных сотен документов. При отборе мы руководствовались следующими соображениями.

Во-первых, мы опубликовали все свидетельские показания, принесшие следствию какую-либо новую информацию и не приведшие его к явному, совершенно очевидному для каждого, тупику. При этом мы не оценивали показания с какой-либо качественной точки зрения, ничего не отбрасывали, как не соответствующее той или иной возможной гипотезе⁴⁶.

Во-вторых, мы избегали публиковать тексты, дающие повторную информацию, тем не менее делая исключения в отношении самых важных свидетельств.

В отборе документов, среди бесконечных списков вещественных доказательств и экспертиз, мы стремились избежать повторений и утомительных для читателя длинных перечней, но и не опустить в то же время ничего существенного для дела. Это была одна из самых трудных наших задач и мы отнюдь не уверены, что с ней справились в полной мере. Опустили мы большую часть документов чисто „технического” характера, как, например, требования о розыске разных лиц, расписки о получении или изъятии документов и пр... Опустили мы также большинство документов, дающих чисто отрицательную информацию: того-то не обнаружено или не произошло. В центре нашего внимания была, в первую очередь, судьба обитателей дома Ипатьева и екатеринбургский период их заключения. Мы поэтому почти не уделили места рассказам о царскосельском периоде и не привели все свидетельства о тобольском. Судьбы Михаила Александровича и великих князей, содержавшихся в Алапаевске, мы коснулись лишь отчасти и не привели все документы по этим вопросам.

Все протоколы мы стремились публиковать полностью и вынужденные сокращения всегда основаны на изложенной нами выше методике работы. Сокращения указываются косыми скобками с многоточием. В некоторых документах нами вставлены отдельные поправки или недостающие в оригинале слова, — они также обозначены косыми скобками. Тексты печатаются нами без изменений, унифицировано лишь написание с прописной или строчной букв. Фамилии понятых, как правило, опущены. Написание фамилий отдельных свидетелей в текстах может быть разное, — правильное написание мы даем в примечаниях и именном указателе.

Поскольку тексты допросов, описей, рапортов и т. д. печатались и перепечатывались разными людьми, — они отличаются по форме, по степени грамотности и внимания к тексту. Стремясь сохранить в публикации различия формы и особенности стиля и написания (см., например, слово „большевистский” в написании того времени), мы, тем не менее, исправляли явные описки и, частично, пунктуацию. Правило это не касается документов, приведенных в деле как вещественные доказательства, например, надписей, писем, телеграмм.

Для лучшего понимания дела в приложении нами приведены те статьи „Устава уголовного судопроизводства” и „Уложения о наказаниях”, на которые следствие ссылается. Документы изданы, в общем, в хронологическом порядке их составления. Главные исключения из этого правила связаны с нашим нежеланием разрывать органически сочетающиеся группы документов: например, следствия Кирсты и Плешкова в Екатеринбурге или Кирсты в Перми, запрос следователя и ответ ему о каком-то конкретном вопросе и пр. Сгруппированы нами также, большей частью, и примечания к документам.

Нумерация опубликованных документов — наша. В использованных нами копиях дела документы не пронумерованы, не всегда даже приведены в хронологическом порядке. Нам поэтому показалось целесообразным в этом пункте отрешиться от узко „научного” подхода и предложить читателю публикуемые документы в виде, наиболее способствующем легкому с ними ознакомлению.

Как читать нашу книгу?

Конечно, чтобы вникнуть во все подробности расследования, лучше всего пройти весь путь следствия от начала до конца вместе со следователями и проследить проделанную ими работу. Чтение протоколов в хронологическом порядке, при помощи указаний введения и примечаний, а также именного указателя, карт и планов, позволит читателю (если нам удалось выполнить поставленную перед собой задачу) получить достаточно полное впечатление и составить себе обоснованное мнение о ходе следствия и о действительной судьбе императора Николая II и его семьи.

Но читатель, не обладающий достаточным временем или терпением, может также вынести пользу из чтения нашей книги, сосредоточив свое внимание на основных показаниях и описательных документах следствия. В первой стадии следствия (до Соколова) необходимо ознакомиться с описанием осмотра рудника Наметкиным и списком найденных там вещей (документы №№ 4 и 5), а также с описанием осмотра нижнего этажа дома Ипатьева (док. № 14). Большой интерес представляют допросы Сергеевым Чемодурова, о. Иоанна Сторожева, Жильяра, Летемина и Кухтенкова (док. №№ 15, 60, 61, 62 и 65). Необходимо ознакомиться и с поисками у рудника, описанными Магницким в декабре 1918 г. (док. № 71). В последний период работы Сергеева важны показания нач. караула Медведева (док. №№ 93 и 96) и красноармейца Проскурякова (док. № 102).

Необходимо ознакомиться, хотя бы бегло, с работой Кирсты в Перми, как минимум с показаниями его двух основных свидетелей — доктора Уткина и Н. Мутных (док. №№ 104, 107, 133 и 135). На ту же тему, но с иной позиции — опрос Уткина Соколовым и показание Шамарина (док. №№ 211 и 265).

Работа Соколова началась с интересных описей и экспертиз вещественных доказательств (док. №№ 146, 155, 156), а также телеграмм (док. №№ 151, 163, 180, 181). В апреле/мае были опрошены важнейшие свидетели — красноармейцы Проскуряков и Якимов и полк. Кобылинский (док. №№ 188, 189, 199 и 192). Осмотр дома Ипатьева Соколовым дополнил работу первых следователей (док. № 194).

Из рассказов Мельникова, Самохвалова, Сретенского и записки комиссара Войкова (док. №№ 89, 272, 276, 200) мы узнаём, что было сделано с телами после убийства.

Осмотр района рудников и работы по нахождению тел возобновились поздней весной 1919 года. Были найдены важные вещественные доказательства (док. №№ 212, 215—218, 235). Часть из них была представлена (среди прочих лиц) горничной Александры Федоровны М. Г. Тутельберг (док. № 242). Некоторую ясность в последовательность событий внесли и показания жителей окрестных мест (напр., док. №№219-221).

Конечно, читатель, ограничившийся лишь чтением перечисленных выше документов, многое потеряет, тем более, что протоколы дела об убийстве Царской семьи представляют интерес отнюдь не только в чисто следственном, юридическом аспекте: они воссоздают картину быта, нравов и чаяний самых разнообразных жителей Урала и западной Сибири в эпоху гражданской войны, а также ряда лиц, попавших тогда в эти края по собственному выбору или просто занесенных туда слепой волею событий. В этом отношении изданные ниже протоколы — совершенно уникальны.

*

В заключение мы хотим выразить свою самую искреннюю благодарность всем тем лицам и организациям, которые помогали нам в нашей нелегкой работе. Особенно хочется отметить всех тех, кто способствовал удаче нашей поездки в Гарвард весной 1984 года: администрацию Хаутонской библиотеки и наших гостеприимных друзей в г. Бостоне. Благодарим мы также наследников ген. Дитерихса и хранителей его архива, всегда безотказно отзывавшихся на различные наши просьбы, и всех тех, кто устным или письменным советом помог нам завершить этот труд.

Николай Росс

Материалы следствия по делу об убийстве Царской семьи Август 1918 - февраль 1920

м. ю.

П₽ОКУРОРЪ Екатеринбургская окружнаго суда Тюля 30 дня 1918 г.

№131.                                                   *

На основании 288 ст. Уст. Уг. Суд. предлагаю Вам» приму-, пить к! производству предварительная -сл!дотв1я по д!лу уб!й- ! ства бывшего Государя Императора НИКОЛАЯ II. по признакам! I преступленья, предусмотренная 1453 ст. Улож. о наказ.

При семь прилагаю протокол! допроса Федора Никитича

Горшкова.

И.д.прокурора КУТУЗОВЪ

Секретарь /подпись/.

ПРОТОКОЛ Ъ.

31/18 1юля 1918 года въ гор. Екатеринбург! ра Екатеринбургскаго Окружнаго Суда допрашивал! •Никитича-Горшкова, 28 л!тъ, проживающего въ гор

по Тимофеевской набережной доиъ № 10-а, который показал!, что дня за два до аанят!я чехо-словацкими войсками.города Екатое** бурга, встретил! вечером! въ Харитоньевском! сад/ Судебнаго Г> Следователя Михаила Владимировича Томашевская, проживавшего!' по 2-ой Береговой улиц!; въ разговор! по поводу уб!йотва б.

Императора Николая II, ТомашевокТй мн! оказал!, что он! слы- / шал! от! лица, как! бы бывшая очевидцем!, или же лица, близк. стоящего к! советской влаеяи, подробности совчршенТя атогО. убТйотва. На дальн!йш1е мои раэспросы онъ оказал!, что воя Царская семья была собрана в! столовой комнат! и тогда им!

об»явили, что вс! они будут! разотр!ляны, вскор! поел! того посл!довалъ залпъ латышей по Царской оемь! и. во! они попадали, на поль. ЗатЬм! латыши стали пров!рять вс! ли убиты и зд!сь . обнаружилось, что княжна АнастаМя Николаевна жива, и когд^ -к! ней прикоснулись, то она страшно закричала; ей быльнане-т сенъ один! удар» прикладом! ружья по голов!, а потом! нанеоли ей тридцать дв! штыковых! раны. На этомъ разговор! был!

окончен!. Могу добавить, что въ дом!, гд! жил! ТомашевокХй^ "S жили три или четыре комиссара; Томаше век1й жиль въ.квартир!

По экземпляру копии, принадлежавшей ген. М. К. Дитерихсу

м. ю.

Прокурор

Екатеринбургского окружного суда июля 30 дня 1918 г.¹ № 131

На основании 288¹ ст. уст. угол. суд. предлагаю Вам приступить к производству предварительного следствия по делу убийства бывшего Государя Императора Николая II, по признакам преступления, предусмотренного 1453 ст. улож. о наказ.

При сем прилагаю протокол допроса Федора Никитича Горшкова.

И. д. прокурора Кутузов². Секретарь Богословский.

2

ПРОТОКОЛ

. 31/18 июля 1918 года в гор. Екатеринбурге и. д. прокурора Екатеринбургского окружного суда допрашивал гр. Федора Никитича Горшкова, 28 лет, проживающего в гор. Екатеринбурге по Тимофеевской набережной, дом № 10-а, который показал, что дня за два до занятия чехословацкими войсками города Екатеринбурга, встретил вечером в Харитоньевском саду судебного следователя Михаила Владимировича Томашевского³, проживавшего по 2-ой Береговой улице; в разговоре по поводу убийства бывшего Императора Николая II, Томашевский мне сказал, что он слышал от лица, как бы бывшего очевидцем, или же лица, близко стоящего к советской власти, подробности совершения этого убийства. На дальнейшие мои расспросы он сказал, что вся Царская семья была собрана в столовой комнате и тогда им объявили, что все они будут расстреляны, вскоре после того последовал залп латышей по Царской семье и все они попадали на пол. Затем латыши стали проверять, все ли убиты, и здесь обнаружилось, что княжна Анастасия Николаевна жива и когда к ней прикоснулись, то она страшно закричала; ей был нанесен один удар прикладом ружья по голове, а потом нанесли ей тридцать две штыковых раны. На этом разговор был окончен. Могу добавить, что в доме, где жил Томашевский, жили три или четыре комиссара; Томашевский жил в квартире комиссара Александра Ивановича Старкова, приехавшего сюда из Сысертского завода. Однажды я заходил в квартиру Томашевского, но никого из комиссаров не видел. Жил он на 2-ой Береговой ул. со стороны Покровского проспекта по правой стороне, в красном полукаменном доме, вблизи лавки Об-ва потребителей. Царская семья была расстреляна ночью, куда были увезены трупы, он мне ничего не говорил.

Показание прочитано и записано верно.

Добавляю, что разговор с Томашевским происходил наедине.

Федор Никитич Горшков. И. д. прокурора Кутузов.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

1918 года июля 30 дня. Судебный следователь Екатеринбургского окружного суда по важнейшим делам, рассмотрев предложение прокурора суда от сего числа за № 131 о производстве предварительного следствия по делу об убийстве бывшего Государя Императора Николая II и находя, что в обстоятельствах, изложенных в нем, заключаются указания на признаки преступления предусмотренного 1453⁴ ст. улож. о наказ, и подсудного общим судебным учреждениям, руководствуясь 288¹ и 4 п. 297 ст. уст. уг. суд., постановил: приступить к производству предварительного следствия.

И. д. судебного следователя Наметкин.

ПРОТОКОЛ ОСМОТРА

1918 года июля 17/30 дня. Судебный следователь Екатеринбургского окружного суда по важнейшим делам, в присутствии нижеподписавшихся понятых, производил осмотр места¹, на котором крестьянином дер. Коптяков, Верх-Исетской волости, Михаилом Дмитриевым Алферовым² найдены обгорелые остатки разных вещей и Мальтийский крест, причем оказалось:

По дороге из деревни Коптяков, Верх-Исетской волости, в гор. Екатеринбург приблизительно в 4-х верстах от этой деревни и 16-ти от Екатеринбурга, в 150-ти саженях вправо от дороги, в большом лесу расположен Исетский рудник, под ца-. званием „Ганина Яма”. Сама яма представляет из себя маленькое озеро. Саженях в 50-ти от озера имеется шахта в виде двух смежных колодцев почти квадратной формы. Стенки их выложены мелкими бревнами, длина их в 1-м колодце около 1 1/2 аршин и во втором около 2 1/2 аршин³. Саженях в 3-х от поверхности вода, на которой видны свежие сосновые ветки и древесная кора. Спущенный на веревке в шахту камень показал большую их глубину и присутствие льда под водою. Саженях в 3-х от шахты к Ганиной Яме расположена небольшая глиняная площадка, на которой разбросано немного мелких углей и найдена обгорелая старая дамская сумочка. В соседней конусообразной яме валяются мелкие обгорелые сосновые палки. К югу, саженях в 12-ти от шахты, на лесной тропинке обнаружены признаки небольшого горелого места, на котором найдены обгорелые мелкие тряпки, пуговки, пряжки, обрывок кружева и какие-то черные блестящие обломки. Тут же, присутствовавшим при осмотре капитаном Ростиславом Михайловичем Политковским найден сильно загрязненный водянистого цвета и значительной величины камень, граненый, с плоской серединой в белой с мельчайшими блестками оправе. Очищенный от грязи, он проявил большую игру и безукоризненную чистоту бриллианта. Недалеко от этого места и ближе к шахте найдены два небольших загрязненных осколка изумруда и жемчуга. В этом же месте обнаружен небольшой обрывок полосатой материи с сильным запахом керосина. У самого края широкой шахты найден в глине небольшой осколок нарезной ручной бомбы⁴.

Спустившийся на веревке в широкую шахту, присутствовавший при обыске капитан Игорь Адамович Бафталовский обнаружил на деревянных стенках ее осколки и следы от разрыва ручной бомбы и извлек из воды лист бумаги, на котором на машине написан список советских телефонных абонентов, а из узкой шахты извлечен небольшой кусок материи защитного цвета, по-видимому, палатки или брезента.

Против обгорелого места, на лесной тропинке, на выскобленном от коры стволе большой березы написано химическим карандашом „Горный техник И. А. Фесенко. 11 июля 1918 г.”⁵

И. д. судебного следователя Наметкин.

При осмотре присутствовали: Т. И. Чемодуров, д. мед. В. Н. Деревенко, Л. Гв. Гренадерского п. капитан Георгий Влад. Ярдов, Л. Гв. 2-ой артил. бр. капитан Евгений Николаевич Сумароков, Л. Гв. 2-ой артил. бр. капитан Дмит. Аполлон. Малиновский.

ОПИСЬ

вещественных доказательств, принятых мною от коменданта 8-го района гор. Екатеринбурга кап. Гирш.⁶

По этой описи вещи сдал

Помощник начальника гарнизона полковник Лабунцев.

31/7 принял                              И. д. судебного следователя Наметкин.

ПРОТОКОЛ

допроса свидетельницы

1918 года, августа 19/1, дня судебный следователь Екатеринбургского окружного суда по важнейшим делам в дер. Коптяках допрашивал нижепоименованную в качестве свидетельницы, с соблюдением 443 ст. уст. уг. суд., и она показала:

Имя, отчество и фамилия Евдокия Тимофеевна Лобанова. Звание гр. Уткинского зав. Екатеринбургского у.

Лета 36. Религия православная.

Отношение к участвующим в деле лицам Судимость не судилась.

Местожительство Екатеринбург.

С января и по май нынешнего года мой муж Михаил Александрович Лобанов состоял казначеем в исполнительном комитете Екатеринбургского городского совета солдатских и рабочих депутатов. По убеждениям он социалист-революционер. 2 мая я с ним разошлась, но встречалась с ним и последний раз видела его перед отъездом в дер. Коптяки около двух недель тому назад в пятницу. В этот день муж предоставил мне ломовую лошадь, которая должна была перевезти меня из города на дачу в дер. Коптяки, находящуюся в 18—20 верст от Екатеринбурга. Возчик был небольшого роста, горбатый, средних лет, но кто он такой и как его фамилия, имя и отчество — не знаю, видела я его иногда в комитете партии левых социалистов-революционеров в доме Коммерческого собрания на Вознесенском проспекте.

Вечером мы выехали из города, причем я взяла кровать с перинкой, небольшую корзинку и чемодан. Перед закатом солнца мы доехали до железнодорожной будки у переезда у горнозаводской линии¹, где несколько незнакомых мне лиц — мужчин и женщин — сообщили нам, что дальше ехать нельзя, так как красноармейцы, стоящие впереди в нескольких саженях с грузовиком-автомобилем, не пропускают никого. Женщины и мужчины высказали предположение, что если у нас имеется пропуск, то вероятно нас пропустят. Мой извозчик сказал, что у него есть пропуск, и мы проехали дальше. С нами сел какой-то молодой человек, служащий в конторе фирмы бр. Агафуровых; фамилии его не знаю. Проехав несколько саженей, мы увидели грузовик-автомобиль и около него стоял какой-то небольшой бочонок. По другую сторону автомобиля сидел пожилой человек в солдатской форме; тут же появились двое других солдат, молодых. Двое последних подбежали к нам и крикнули, что дальше двигаться нельзя. Мой извозчик показал пропуск, но разрешения на проезд красноармейцы не дали. Мы вернулись к будке и стали обсуждать, что нам делать. В это время из города приехал легкий автомобиль, в котором сидели 6—7 человек. Кажется все они были в солдатской форме и молодые, за исключением одного, походившего на еврея, с черной, как смоль, бородой и усами². Мой извозчик побежал к ним и закричал: „Не пропускают!”. Один из ехавших на автомобиле сказал: „Почему не пропускают, мы сейчас узнаем”, и поехали дальше. Приблизительно через полчаса автомобиль вернулся к будке уже с двумя лицами; остановившись у будки, они стали со мной разговаривать, пить чай. Один из этих мужчин назвал себя Московским, но ни тот, ни другой мне совершенно неизвестны. Поздно ночью с той стороны, куда был запрещен въезд, проехали в сторону города 5—6 лошадей, запряженные в какие-то длинные телеги, но было ли что на них — не видала. У телег были люди, но за темнотой и дальностью расстояния я их рассмотреть не могла. С ними же прошел и грузовик. Когда они переехали через полотно, то к легкому автомобилю подошли четверо мужчин,

среди которых человека с черной бородой уже не было; они сели в автомобиль и тоже уехали по направлению к городу. Проезжая, они сказали моему молодому компаньону, что путь свободен. Утром мы доехали до дер. Коптяков.

Прочитано.Евдокия Тимофеевна Лобанова.

И. д. судебного следователя Наметкин.

7-8

ПРОТОКОЛ допроса свидетелей

1918 года, августа 3 дня. Судебный следователь Екатеринбургского окружного суда по важнейшим делам в дер. Коптяках допрашивал нижепоименованных в качестве свидетелей с соблюдением 443 ст. уст. уг. суд. и они показали:

7

Имя, отчество и фамилия Андрей Андреевич Шереметевский. Звание поручик.

Лета 28. Религия православный.

Отношение к участвующим в деле лицам посторонний. Судимость не судился.

Местожительство Екатеринбург, Покровский 86.

Я живу на даче в дер. Коптяках, находящейся на берегу Исетского озера, в 18 верстах от г. Екатеринбурга. 16 или 17-го июля пронесся по деревне слух, что идут войска, обозы, артиллерия и пулеметы. Меня это заинтересовало и, желая проверить этот слух, я переоделся в простое платье, сел на лошадь и поехал к тому месту, где по слухам были войска. Место это, под названием „Четыре Брата”, расположено в 4-х верстах от деревни в сторону от тракта. Подъехав к этому месту, я увидел находившихся тут крестьян дер. Коптяки Николая Швейкина, Николая Папина и Зубрицкого³, которые не решались идти за красноармейцами в лес посмотреть, что они там делают. В это время выехал, по ведущей из леса дорожке, верховой красноармеец, физиономию которого я хорошо заметил, и я спросил его, почему задерживают проезжающих в город крестьян. Действительно в этот день и на следующий не пропускали по этой дороге никого в город. Красноармеец заявил, что не пропускают потому, что происходят в лесу занятия с красноармейцами. После этого я вернулся домой и стал успокаивать крестьян, которые волновались благодаря слухам о движении войск. На второй и третий день после занятия города Екатеринбурга чехословаками я, осматривая деревню и окрестности ее с казаками и чехословаками, узнал, что крестьяне дер. Коптяков ходили в то место, где находились красноармейцы, и нашли там какие-то особенные вещи. Последние находились у местного крестьянина Михаила Алферова⁴, который мне их и передал. Вещи эти были следующие: Мальтийский крест с изумрудами, маленькая пряжка с гербом, обнаженные планшетки от корсетов, пуговицы с гербами и пряжки от помочей и подвязок и др. Я их передал коменданту 8-го района гор. Екатеринбурга⁵. Вещи эти те самые, которые Вы мне предъявили.

Поручик Андрей Андреевич Шереметевский. И. д. судебного следователя Наметкин.

И. д. прокурора Кутузов.

Михаил Дмитриевич Алферов, 46 лет, кр. дер. Коптяков, Верх-Исетской волости, Екатеринбургского уезда, где и живу, православный, не родня, не судился.

Числа около 17 июля, красноармейцы запрещали проезжать в гор. Екатеринбург из дер. Коптяков. Караул их стоял верстах в 4-х от деревни, около Четырех Братьев. Так называется местность, прилегающая к дороге, где росла сосна с четырьмя стволами; ее сломило бурей и теперь остались 4 пенька. После того как караул был снят, я и мои соседи, в числе восьми человек, решили проверить, что там делали красноармейцы; мы предполагали, что ими там спрятано оружие и боевые припасы. Вправо от дороги в лес вела проторенная красноармейцами дорога, и по ней мы дошли до заброшенных шахт; в этом месте дорога и оканчивалась. В двух приблизительно саженях от устья главной шахты оказалось место, на котором валялись угольки и был небольшой набросанный бугор из глины и потухших углей. Когда его разрыли, то оказались среди глины и угольев крест с зелеными камнями⁶, 4 планшетки от корсетов⁷, пряжки от подтяжек и туфель, пуговицы, кнопки и 4 бусы. Затем мы спустили одного из наших товарищей, Михаила Игнатьева Бабинова⁸, в широкую шахту на веревке, где он обнаружил набросанные на водной поверхности палки, головни, кору, доски, свежую хвою и предъявленную мне Вами железную лопату. Пошарив там лопатой и палкой, Бабинов ничего не нашел. В числе обнаруженных близ шахты в обгорелом месте предметов оказался обуглившийся каблук. После этого по дорожке мы пошли в глубь леса и здесь близ высокой березы с написанной фамилией — Фесенко — нашли потухший костер, в котором оказались те же самые вещи, за исключением креста и каблука.

Прочитано. Михаил Дмитриев Алферов.

И. д. судебного следователя Наметкин.

И. д. прокурора Кутузов.

9

ПРОТОКОЛ ОСМОТРА

1918 года, августа 2, 5, 6, 7, 8 дня. Судебный следователь Екатеринбургского окружного суда по важнейшим делам, в присутствии нижеподписавшихся понятых, производил осмотр квартиры Ипатьева в доме Поппель на углу Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка в гор. Екатеринбурге, причем оказалось¹:

Дом обнесен как со стороны Вознесенского проспекта, так и Вознесенского переулка высоким дощатым забором, вышиною до /пропуск/ саж. С той и другой улицы тесовые ворота, а по углам забора на Вознесенском проспекте две караульных будки. Каменные ворота со стороны Вознесенского проспекта забором не обнесены. При входе за этот забор оказалось, что между ним и домом имеется расстояние около 23-х аршин и у самых окон, за исключением первого к парадной двери окна — такой же забор².

Несколько каменных ступенек и большая двустворчатая дубовая дверь ведут в вестибюль, в котором девять ступенек от парадной двери приводят на площадку³.

В вестибюле направо от входа два окна, размер их — 2 1/2, вышина 5 аршин; стены обиты светлыми обоями.

У входа налево около задней стены стоит деревянная дверь, размер ее аршин с четвертью ширины и два аршина с четвертью вышины. Дверь с лицевой стороны выкрашена белой масляной краской; с обратной же стороны, выходящей в переднюю и оклеенной теми же обоями, что и передняя, имеются продолговатые и короткие следы многочисленных ударов каким-то остроколющим орудием вроде штыка. Дверь сорвана с петель каким-то орудием, на что указывают следы у верхней петли со стороны, оклеенной обоями; незначительные части дерева у краев отщеплены. Около двери валяется небольшой дубовый шкафик для корреспонденции, сорванный с внутренней стороны парадной двери.

Около шкафика в углу стоит пустая черного стекла бутылка, на дне которой какая-то маслянистая жидкость без запаха, и валяется длинный металлический согнутый прут, служащий для предохранения от порчи электрического шнура.

Имеющийся на правой стене от входа электрический провод сорван с роликов, и выключатель сломан.

Во втором окне у летней рамы сломано, в левой половине, нижнее матовое стекло; у этой рамы нижний переплет выворочен; выломана также часть среднего звена правой половины рамы. На подоконнике валяются обломки стекла и стоит грязное блюдечко, с имеющимся в середине его государственным гербом. На полу около подоконника лежит небольшой кусок промасленной фланели.

В правом переднем углу стоит небольшой деревянный диванчик венского типа с решетчатым сидением и спинкой; в этом же углу плевательница с древесными опилками, частью разбросанными по полу; среди них несколько осколков, по-ви-димому, от разбитого стакана.

Прямо против входной лестницы, у передней внутренней стены, стоит зеркало в черной оправе с подзеркальником; с правой его стороны на обоях написано: „комиссар дома особого важного А. Авдеев”⁴ и ниже этого другим почерком и химическим карандашом: „Шуры” и „Шура”.

На передней стороне, справа и особенно слева от зеркала, много ударов остроколющего оружия. Слева от зеркала /неразборчиво/ двери, к которому вполне подходит вышеописанная дверь у входа; дверь открывалась вовнутрь. Боковые и верхние стенки косяка носят многочисленные следы ударов остроколющего оружия, по-видимому, штыка. Навесные шарниры находятся у косяка. Особенно сильно испорчен косяк у верхнего шарнира.

В левой стене вестибюля имеется широкая двустворчатая дверь, крашенная в белую краску, на которой несколько знаков от ударов штыков. Слева от двери переносная складная лестница с 8-ю ступеньками. Над дверью два электрических звонка.

На подзеркальном столике обрывки линованной бумаги с каким-то угловым штемпелем.

Отверстие сорванной двери ведет в комнату, длиною 12 аршин, шириною около 6 аршин⁵.

В правом углу комнаты имеется отделение — уборная с окном и справа же лестница книзу в 19 ступенек, огороженная балясником.

В правой наружной стене два окна, причем в первом одна летняя рама, а во втором и та и другая. На подоконнике первого окна стеклянная банка с элементом. В этой раме, в нижнем левом переплете, стекло разбито, шесть его осколков торчат в звене и одно /так!/ в выходящем во двор железном зонте.

Стены комнаты оклеены темно-серыми полосатыми обоями, причем обои во многих местах порваны и загрязнены.

Задняя стена комнаты занята электрическими проводами, сборной доской и счетчиками. Всех проводов 14, из них 10 идут вправо и внутрь, один в вестибюль и три к наружной стене. От доски книзу идет провод, заключенный в медную трубу, причем у самой доски он оторван.

У этой же стены, ближе к окну, стоит небольшое железное ведро с опилками, часть которых разбросана по полу. В опилках набросаны окурки папирос.

Слева от входной двери во внутренней стене — окно с одной створчатой рамой, нижние два звена оклеены цветной бумагой.

Размер всех окон: 3 аршина высоты и 2 аршина ширины.

Далее в расстоянии 4 аршин от внутреннего окна находится в стене шкаф с двумя створками, оклеенными снаружи теми же обоями, что и стены комнаты. В нем четыре коричневые полки. На нижней и второй снизу рассыпано немного какого-то белого порошку и на этой же полке лежит смятая, тонкая, медная, небольшая пластинка.

В переднем левом углу той же внутренней стены — запертая двустворчатая дверь, размеры которой такие же, как и двери вестибюля.

В переднем левом углу комнаты водопроводный кран с железной раковиной; кругом нее на стене грязь.

Вправо от крана одностворчатая дверь, выкрашенная в белую краску, с медной ручкой и задвижкой, ведет в небольшую ванную комнату⁶. Возле этой двери, во внутренней стенке уборной, печка с герметически закрывающейся дверкой. В ней немного золы и осколки разбитого стекла.

При входе в ванную комнату оказалось, что пол в ней крыт линолеумом с рисунком шашки. Размер ее 1 саж. ширины и 5 аршин длины.

Налево от входной двери в задней стене — деревянная с железными крючками вешалка, крашенная белой краской. На одном из крючков небольших размеров белая грязная батистовая наволочка.

На левой боковой стене приделан крючок, на нем висит железный совок.

На этой же стене, в середине, водопроводный кран и фаянсовая раковина со спуском книзу. В левом углу четыре водопроводных трубы. Над раковиной, под потолком, во всю ширину комнаты, длиною и шириною 1 1/2 аршина, железный бак — в нем воды нет.

В передней наружной стенке комнаты продолговатое узкое окно, длиною 1 1/3 аршина и шириною 14 вершков. Стекла зимней рамы заклеены цветной, с синими четырехугольниками, матовой бумагой. На подоконнике находится глиняный горшок для цветов с землей, в котором посеян овес, небольшая стеклянная грязная банка с остатками соснового экстракта, жестяная крышка от коробки печений „Жорж Борман”, вырванный откуда-то вентилятор, обрывок какой-то французской газеты и небольшая грязная тряпка.

Под окном на полу 14 мелких коротких поленьев — дров для колонки. Тут же грязное железное ведро на железной прямоугольной формы подставке, грязный железный лист и небольшая березовая палка.

Рядом с окном, ближе к правому углу, черная железная колонка с трубой, уходящей в потолок.

У правой боковой стены эмалированная ванна, поперек которой лежит сосновая дощечка, а на дне маленький кусочек мыла. Над ванной пустой бак для воды, заключенный в деревянную коробку.

В правом же переднем углу четыре водопроводных крана. Рядом с ванной у внутренней задней стенки стоит небольшой деревянный диванчик. Около него на полу лежит большая тонкая простыня с меткой: императорская корона и инициалы „Т. Н.”, ниже их цифра „24”, черта и „1911”, полотенце для пыли с инициалами „А. Ф. 10”, обрывок полотна от укладочной простыни, серовато-голубая косоворотка и вязаные кальсоны.

В левом переднем углу на линолеуме, возле водопроводных труб, найдены короткие остриженные волосы.

На внешней стенке уборной⁷ имеются две карандашные надписи: „Сидоров”⁸. В правом углу уборной фаянсовое судно с дубовым сиденьем и пустым резервуаром для воды. В судне остатки газетной бумаги и кусок ваты, запачканный калом.

В левом переднем углу простая печь, на лицевой стороне которой кнопками прикреплен клочок линованной бумаги с надписью чернилами: „убедительно просят оставлять стул таким чистым, каким его занимают”. Под клочком бумаги на печи надпись каким-то острым предметом: „Писал и сам не знаю, а Вы незнакомые читайте”. Остальные слова надписи неразборчивы.

Рядом с печкой у правого переднего угла писсуар с водопроводными кранами.

У правой наружной стены окно с двумя рамами, два нижних звена обеих половинок рамы оклеены матовой бумагой.

На подоконнике пустая жестяная коробка и два картона с надписями „serviettes indispensables”.

Имеющаяся в левой стене вестибюля дверь ведет в переднюю комнату⁹; длина ее 7 1/2 арш., ширина 6 3/4 арш. и вышина 5 3/4 аршина. Стены комнаты окрашены серой масляной краской.

Из нее слева двустворчатая дверь, по словам присутствовавших при осмотре Терентия Ивановича Чемодурова и Владимира Николаевича Деревенко, ведет в комендантскую комнату, и прямо от входа другая дверь — в зал.

Вправо, в задней стене, окно, о котором упоминалось при описании вестибюля. На подоконнике его стоит бутылка из-под Ижевской воды и лежит небольшой железный кусок с острыми концами.

В правом заднем углу стоит деревянный простой сосновый, окрашенный светло-желтой краской, шкаф с пятью полками; размер его — вышина три аршина, ширина 2 аршина и глубина 1 аршин. На второй снизу полке оказались испорченная маленькая спиртовка, стеклянная крышка для кувшина, пустой аптекарский флакон, пузырек с небольшим количеством ароматического уксуса, шесть бутылок, в одной прованское масло, в другой остатки какого-то вина, а остальные пустые; маленький пузырек чернил, два медных шурупчика и щетка. На следующей полке 6, 7 , 9 и 11 томы сочинений Щедрина, издание Стасюлевича, номер 2213 газеты „Копейка” от 13 сентября 1914 года, маленький флакон-капельница желтого цвета из-под лекарства, бутылка из-под минеральной воды „Эмс” и кусок веревки. На второй полке 1, 2, 3,4, 5, 8, 10 и 12 томы сочинений Салтыкова того же издания¹⁰.

На шкафу изголовье для походной кровати, обрывок газеты „Известий совета рабочих и солдатских депутатов”, часть медного шпингалета, небольшой квадратный обрывок от плюшевой, малинового цвета, портьеры с кистью, кусок согнутой проволоки, небольшая тонкая веревочка, ковровая дорожка тигрового цвета с красной каймой, длиною три аршина и пять четвертей, прибор для зонтиков от входной двери.

Рядом со шкафом по стене стоит деревянная вешалка с десятью крючьями, окрашенная в темный коричневый цвет, впереди ее — чучело бурого медведя с медвежонком.

В правом углу, между вешалкой и печкой, полушелковая свернутая портьера. В том же углу печка с герметической заслонкой; на полу у печки лежит куча золы, мелких углей, жженой бумаги, среди которых оказались сгоревшие гильзы от револьвера, волосы, медальоны, половина погона, куски материи, пуговицы и разные металлические пластинки.

Налево от ведущей в зал двери, в углу, около устья герметически закрывающейся печки, лежит обложка и шесть листов иллюстрированного английского журнала „The Graphic” от 21 ноября 1914 года, коробка с остриженными волосами четырех цветов, принадлежащими, по словам присутствовавшего при осмотре Терентия Ивановича Чемодурова, бывшим великим княжнам Татьяне, Ольге, Марии и Анастасии Николаевнам¹¹, номера „Красной Газеты” 37 и 38 от 9 и 10 марта 1918 года, номер „Уральского Рабочего” 83-й от 1 мая 1918 года, „Веселый Выпуск” № 32 „Петроградской Вечерней Почты” — январь 1918 года, под названием „Керенский в аду на страшном суду”, экстренный выпуск „Торжество Пролетариата”, обрывки газеты „Зауральский Край”, „Известий”, рваная промасленная бумага, куски ваты, кусок проволоки, квитанция с китайскими марками, тиковые с красными полосками рваные штаны, кусок кожи от свиного окорока.

Осмотр, начавшийся 2 августа в 10 1/2 часов утра, прерван в 3 часа дня.

Осмотр продолжен 5 августа в 12 часов 25 минут дня.

Слева в передней имеется широкая, двустворчатая, окрашенная белой краской снаружи, а изнутри желтовато-сероватой краской, дверь, ведущая в комнату, которая, по словам присутствовавшего при осмотре д-ра медицины В. Н. Деревенко, служила для коменданта, наблюдавшего за охраной бывшей Императорской семьи¹². Размер ее 7 арш. 2 вершка ширины и 7 арш. 13 вершков длины. Пол выкрашен под паркет, стены оклеены толстыми, узорчатыми, под тисненую кожу финикового цвета, обоями, вделанными в золотой багет. Потолок узорчатый.

Против входной двери два выходящие на улицу к церкви Вознесения окна точно такого же размера, как в вестибюле и остальных комнатах. Направо от входной двери печь, расписанная тем же рисунком, что и потолок.

Возле печки стоит небольшой липовый шкафик с двумя створчатыми дверками. На верхней его доске небольшая коробка, обтянутая снаружи черной кожей, а изнутри желтоватой кожей. На крышке, внутри на замше надпись чернилами: „для лампады”. В коробке лежит небольшой бронзовый подсвечник. По словам присутствовавшего при осмотре Т. И. Чемодурова, вещи эти принадлежат бывшему Императору. Далее деревянный, обтянутый зеленовато-желтой кожей, футляр для хранения каких-то вещей. Верхняя часть застежки этого футляра вырвана из дерева. Банка с заплесневевшими оливками. Пустая бутылка из-под сельтерской воды с маленьким стаканчиком. Деревянная желтая полированная коробка с выдвигающейся крышкой: на дне ее оказалось незначительное количество табаку. Графин без пробки с какой-то желтоватой мутной жидкостью. Чайная чашка с зеленым рисунком. Медный средней величины шуруп, маленькая без ручки отвертка, небольшой железный крюк, розетка с солью, электрическая машинка Шпамера с прибором, по словам доктора Деревенко предназначавшаяся для лечения бывшего Наследника Цесаревича Алексея Николаевича.

Внутренняя часть шкафа имеет вверху выдвигающийся ящик, оказавшийся пустым, и три полки, на которых лежат куски заплесневевшего хлеба, два небольших флакона с чернилами, четырехугольная чашка, внутренние ее стороны белые и наружные желтые, принадлежавшая, по словам Т. И. Чемодурова, кухне бывшего Императора; два листа желтой оберточной бумаги, два электрических звонка, два маленьких желтых бурака, небольшой железный ключик, погнутая с дырами железина, стамеска, отвертка и подпилок. Под шкафиком ничего не оказалось.

По правой стене стоит варшавского типа кровать, черная железная, с никелированными на стенках верхушками и натянутой сеткой. В примыкающей к кровати стене имеется внутренний шкаф с вещами владельца квартиры.

В правый угол вдвинут кабинетного типа рояль фабрики Шредера, покрытый парусиновым чехлом. На рояле разбросаны: несколько пустых небольших коробочек, кусок желтой резины, флакон от духов, металлический футляр для чернильницы, линейка, нитки и узкая в переплете книга, разлинованная наподобие конторских. Флакон, по словам Т. И. Чемодурова, принадлежал Императрице. Черные и белые треугольники в виде пластинок, с коробочкой — игра, называющаяся „Jeu de Parquet, Modele PCC” и принадлежавшая, по словам того же Чемодурова, Наследнику. Коробочка с металлическими блестками и пришитое к небольшой бархатке украшение в виде трехлистника, засохшие ягоды земляники и список телефонных абонентов. Под чехлом на крышке 36 сборных игральных карт.

На ближайшем к роялю окне, завешенном тюлевыми шторами и драпри — жестяная крышка от коробки, промасленная половина транспаранта, три электрических лампочки, четыре ручки с перьями, три пузырька с чернилами, четыре патрона от электрических ламп; стеклянная аптекарская банка, закрытая пробкой: в ней находятся два небольших флакончика с гомеопатическими препаратами „Игнация” и „Аконит”, этикетки на той и другой — гомеопатической аптеки в Петрограде. Пустая продолговатая картонная коробка с надписью красным карандашом: „Дом особого назначения” и желтая коробка без крышки с пуговицами, шурупами, катушками ниток и крючками.

В находящемся между окнами простенке стоит раздвинутый ломберный с зеленым сукном стол. На этом столе стоит электрическая переносная лампа с белым абажуром, две пепельницы, одна фарфоровая, другая из раковины. Деревянное пресс-папье с синей бумагой, жестяная коробка из-под мыльного порошка, коробочка со столовым молотым перцем, несколько листков белой, для ватер-клозета, бумаги, три пера, несколько грамофонных иголок и толстый лист пропускной бумаги, на котором оказались четыре оттиска печати с таким содержанием: „Комендант дома особого назначения Областной Исполнительный Комитет Советов” и клочок смятой белой бумаги с надписью: „Левольвер Радишковича”.

На подоконнике второго окна оказались четыре больших пустых аптекарских пузырька, пузырек с чернилами и маленький пузырек из-под красных чернил. На правой внутренней стороне окна два электрических звонка с одной кнопкой и выходящими на улицу пятью проводами. Ни один из звонков не действует.

Под кнопкой электрических звонков написано чернилами и карандашом: „Анучин военный комиссар 967¹³, председатель Чудскаев¹⁴ /так!/, Жилинский 626¹⁵, завед. 704, квар. Голощеки¹⁶ /так!/ 977, 6 район Р.К.А. 551”. Ниже написано карандашом несколько слов, причем можно разобрать только следующее: „в год 23 начп. Ванны 23, 26, 28 — до двух вк. В.З.Л. 4 ван.”

Под одним из звонков имеется карандашная надпись: „Гоголев. 38 Шейнба-ум”. На другом левом косяке написано карандашом „Жилинский 677, 2-04, Бур-дак. 305, 321”. На прилегающей к этому косяку стене на обоях написано карандашом: „967, 278, 26, 904, 448, 409”.

Рядом с этими надписями стенной телефонный аппарат.

В углу помещается деревянный треугольный стол с полочкой, выкрашенный желтой краской и полированный. На столе неоткупоренная бутылка кислого состава для углекислых формиковых ванн, лаборатории К. М. Зачек, и большой аптекарский флакон с небольшим количеством желтоватой жидкости, по мнению присутствовавшего при осмотре врача Белоградского¹⁷, предназначавшийся для Шпамеровской электрической машинки. Круглая пластинка с тиснением „Война 1914-1915. К. Фаберже”. На полочке четыре аптекарских флакона из-под лекарств с рецептом на имя Мошкина¹⁸ и в одном — прованское масло.

На полу под столом 11 банок с элементами, четыре неоткупоренные бутылки того же кислого состава, две четвертных бутыли, из которых одна пустая, а другая на треть наполнена керосином, и две четвертных бутыли с небольшим количеством денатурата. Картонная коробка с электрическими проводами и тремя элементами.

Далее, по левой стене, стоит большой турецкий диван с двумя валиками и одной подушкой, обитой пеньковой выцветшей материей оливкового цвета.

Когда диван был отодвинут от стены, то под ним оказались кипарисовые четки, принадлежавшие, по словам ЧемоДурова, бывшей Государыне Императрице.

На небольшом сиреневом листочке с фиолетовой каймой письмо на английском языке от Императрицы к Ольге Николаевне с датой от 19 декабря 1909 года и тут же грязный белый конверт с адресом: „Дом особого назначения и. д. коменданта т. Никулину”¹⁹.

Рядом с диваном, по той же стене, стоит железная складная кровать с сосновыми досками, на ней зеленый, с цветами, тиковый матрац и байковое серое одеяло с сине-красной каймой. У задней стены около двери стоит деревянный книжный шкаф, двустворчатый, со стеклянными дверками и двумя выдвигающимися ящиками, наполненный так же, как и запертый шкаф, книгами хозяина квартиры, так как Чемодуров не нашел ничего, принадлежавшего Императорской семье.

Стены комнаты украшены фотографическими снимками железнодорожных сооружений, а также большой оленьей головой.

На двери с внутренней стороны — портьера в цвет турецкого дивана. Посредине комнаты сдвинутый дубовый обеденный стол, покрытый грязной черной клеенкой. В комнате четыре березовых стула с венскими сиденьями и резными спинками.

Из передней двустворчатая белая дверь ведет в просторный зал, длиною 121/2 арш. и шириною 8 1/4 арш.²⁰

Стены его обиты толстыми тиснеными обоями с серебряным багетом, потолок выкрашен белой краской с цветами. Посредине потолка — большая электрическая люстра, под ней — лепной узор.

На стенах три больших, писанных масляными красками, картины в золотых широких рамах, кисти художника Лаврова, и копии Шишкина, изображающие пейзажи. Около задней внутренней стены на полу стоит большая кентия (пальма). В левом переднем углу аквариум без воды и рыбы.

Слева от входа в стене имеются два окна с тюлевыми занавесками и портьерами с палевыми цветами. Среди окон, в простенке, большое зеркало с подзеркальником.

На первом от входа в зал окне лежит деревянная для платьев вешалка со складным медным крючком, на середине ее, на одной из плоских сторон, императорская корона с инициалами „А. Ф.”, тисненными и выкрашенными в черный цвет. На подоконнике второго окна девять, разной величины и формы, аптекарских флаконов с небольшим количеством каких-то лекарств, белый флакон, в виде фляги, с белой жидкостью, флакон гумми-арабика, черная полубутылка с раствором для согревающего компресса и пустой флакон тройного одеколона Петроградской химической лаборатории.

Около этого окна, в углу, стоит небольшой дамский письменный столик с двумя пустыми ящиками, покрытый толстым листом зеленой пропускной бумаги. На нем лежат четыре лоскутка линованной в клетку бумаги с французским текстом, писанные, по словам доктора Деревенко²¹, Наследником Алексеем Николаевичем. Картонная коробочка, обтянутая бледно-сиреневым шелком, в которой лежат обгорелые конверты, с подкладкой синего цвета, с надписью: „Золотые вещи, принадлежащие Анастасии Николаевне”, и обгорелые листки телеграммы и клочок бумаги, на котором что-то написано карандашом. На телеграмме можно разобрать слова „Тобольск Хохрякову”. Обуглившийся клочок бумаги, на котором заметны буквы „Оль” с росчерком, стеклянная крышка от коробочки, закоптелая и разбитая, принадлежащая, по словам Т. И. Чемодурова, бывшему Наследнику. Две вырезки из какой-то газеты.

Возле стола кресло красного дерева с мягким сиденьем и высокой спинкой стиля модерн. Спинка с прямыми планками (линиями).

Начатый в одиннадцатом часу утра 6-го августа осмотр окончен в 3 1/2 часа дня того же числа.

Из зала широкая арка ведет в гостиную, представляющую из себя комнату, размером 8 арш. 4 вершка в диаметре²². Пол в этой комнате паркетный, стены оклеены толстыми золотистыми, тисненными под шелк обоями, в рамке из багета. Потолок расписной. Посредине электрическая люстра с девятью свечами, посредине люстры лампа.

При входе, в левой стене, два окна. В простенке между ними большое зеркало в золоченой раме с подзеркальником с черной мраморной доской. На окнах золоченые узорчатые карнизы.

Под самой аркой большой письменный, отделанный под красное дерево, дубовый стол на двух тумбах, с темно-зеленым сукном. Все ящики стола пусты.

В левом заднем углу гостиной банка с фикусом. Такой же цветок стоит и на подоконнике второго окна.

В переднем левом углу мягкий диван, обитый шелком с зеленовато-золотистыми цветами. Рядом с ним два таких же кресла, а против — лакированный, коричневого цвета, восьмиугольный, на четырех ножках, гостинный стол, на котором стоит гипсовая группа, изображающая из себя двух солдат и офицера на разведке, работы М. Захваткина, с датой 1915 года. За диваном керосиновая лампа с шелковым абажуром, цвета бордо и кружевом крем, на подставке.

На полу, ближе к правому углу по стене, стоит деревянная тумба пестрого (тигрового) цвета с белой мраморной доской. В правом переднем углу стоит дере-винная тумба для цветка, отделанная под красное дерево, с выгравированным золотистым рисунком.

У правой стены стоит, плетеная из камыша и тростника, садовая кушетка с двумя подлокотниками и откидывающейся спинкой, взятая, по словам Т. И. Чемодурова, из Царского Села при отъезде в Тобольск²³.

По стенам гостиной пять картин в золоченых рамах, писанных масляными красками, и над кушеткой, тоже в золоченой раме, зеркало. Кроме того, в гостиной находятся три березовых, с плетеным сиденьем и резной спинкой, стула.

В зале, за картиной „Лес и волнующаяся нива” (копия Шишкина), у передней стены найдена открытка с изображением бывшей Императрицы.

Из зала справа двустворчатая дверь ведет в столовую²⁴. Дверь со стороны зала выкрашена белой краской, а из столовой — под дуб. Размер комнаты: длина 12 арш. 6 вершк., ширина 8 арш. 4 вершка. Пол в ней паркетный, стены оклеены толстыми, тиснеными, коричневого цвета обоями с рисунком, изображающим вазу, и вделанными в рамку с багетом. Потолок расписан под дуб, посредине его электрическая люстра, а под ней дубовый, сдвинутый, с резными ножками стол. Возле стола дюжина стульев, с плетеными спинками и сиденьем, и два таких же кресла.

Слева от входа, по стене, стоит большой дубовый светлый, в цвет стола и стульев, буфет.

В противоположной от входа в гостиную стене устроен камин и над ним зеркало в дубовой раме темного тона, в цвет обоев и дверей. В камине искусственно горящие угли, а перед ним металлический, из медной сетки, испорченный вентилятор.

С обеих сторон камина две картины, изображающие лесной пейзаж, кисти художника Воронкова, в черных резных рамах.

Возле камина подержанное кресло-тележка на трех колесах, с резиновыми пневматическими шинами, принадлежавшее, по словам Т. И. Чемодурова, бывшей Государыне.

В правой от входа стене балконная дверь, запертая изнутри железным створчатым ставнем на висячий замок. Балконная дверь задрапирована пеньковой драпировкой темного цвета с цветами. Вправо от двери окно в сад с такой же портьерой и таким же ставнем, что и у балконной двери. Ставень у окна открыт.

Около подоконника две плетеные корзины для цветочных горшков. В одном из них стоит засохшая финиковая пальма.

В простенке между балконной дверью и окном небольшие стенные часы в темном футляре, остановившиеся на 10-ти без 3 минут. Под часами картина-поднос, на котором, под стеклом, по черному бархату, наложены цветы из разных металлических блесток.

У правой от входа стены стоит небольшой буфетный дубовый шкафик, в цвет остальной мебели, с одной наружной полкой; на ней лежит шило-отвертка. Под доской два выдвигающихся ящика. В левом из них две деревянные ложки, аптечный пузырек коричневого цвета, с незначительным количеством белого порошка, и пустая, черного стекла, бутылка со штампованным на стекле знаком: „Погреб Высочайшего Двора” и в середине этих слов государственный герб. Бутылка имеет запах вина. В правом ящике три больших белых блюда фирмы Кузнецова, два круглых и одно продолговатое. На последнем, на лицевой стороне, на краях, имеются два синих государственных герба. Этими блюдами, по словам Т. И. Чемодурова, Царская семья пользовалась во время обедов. В правой половине шкафа, запирающегося дверкой, оказался оцинкованный железный таз с двумя ручками. В левой — большой черный железный поднос, такой же оцинкованный таз и в нем большая губка. По словам Т. И. Чемодурова, в этих тазах им и великими княжнами мылась посуда. Под шкафом найдены три грязные тряпки.

Возле той же стены низенький деревянный сундук-баул, окованный по краям железом и обтянутый черной крашеной парусиной, с одним внутренним замком и двумя железными ручками по бокам. Размер его: длина 1 аршин и ширина 13 вершков, вышина 6 вершков. С внутренней стороны крышка и дно обиты замшей. Верхняя планшетка внутреннего замка оторвана. Снаружи, на боковой кромке, над замком, медная круглая пластинка с выгравированным номером „622”.

Рядом с ним деревянный сосновый полированный ящик-сундучок, длиною 11 1/2 вершков, шириною 8 1/2 вершков и высотою 7 1/2 вершков, с двумя медными, по бокам, ручками. Ящик пуст.

Рядом с ящиком три бутылки темного стекла с этикетками. На первой: „Придворная Его Величества Аптека. Розмарин”. Бутылки наполовину наполнены жидкостью. По словам Т. И. Чемодурова, жидкости в бутылках служили Наследнику для втирания.

Над шкафчиком на стене две оленьих головы и среди них писаная акварельная картина, изображающая паяца, играющего на мандолине.

Буфет имеет в верхней и нижней части по три отделения, между ними три выдвижных ящика и открытая площадка.

Наверху буфета две лампы — электрическая, с четырьмя горелками, на подставке в виде голых женщин, бронзовая керосиновая с резервуаром в виде вазы, и два абажура в белых чехлах.

В левом верхнем отделении буфета три полки. Верхняя пустая, на средней четыре зеленых, с белыми ручками, чашки, две крышки от стеклянного кувшина, масленка в виде курицы, две белых полоскательных чашки и небольшая, стеклянная, с винтовой нарезкой в верхней части, банка. На нижней полке большой флакон чернил Гюнтервагнер, завязанный шелковистой материей, прорезиненной, и тряпочкой. Флакон наполовину наполнен чернилами. Большой чайник, с белым с золотым носом, выкрашенный серовато-зеленой краской с подпалинами. В нем заплесневевшие остатки чая, восемь блюдец, из них три белых, одно зеленое и четыре белых, с синей и золотой каймой и с изображением государственного герба посредине. На дне их, с внешней стороны, инициалы „Н. П” и годы „1910”, „1915”. Маленькая пустая ваза, круглая стеклянная баночка с молотым перцем, небольшая стеклянная пестрая вазочка с двумя ручками, пятнадцать фаянсовых тарелок фабрики Кузнецова, с зеленоватым и синеватым рисунками по краям, семь фарфоровых мелких тарелок, две из них поменьше размером. Тарелки белые, с синим и золотым ободками по краям. На краю каждой из них раскрашенный государственный герб, а на дне, с наружной стороны, инициалы „Н. II” и под ними год изготовления „1913”, „1914” и „1909”. Белая фарфоровая тарелка с розовато-голубоватым рисунком (цветами), а на дне ее, с внешней стороны, клеймо фабрики Корниловых. Простой с трещиной стакан, два аптекарских флакона с глицерином и коллодием.

Среднее и правое отделения содержат посуду, принадлежащую, по словам Чемодурова, Ипатьеву. Описанная же в первом отделении посуда служила Царской семье, причем чернилами пользовалась Императрица, как удостоверил тот же Че-модуров.

В левом нижнем отделении буфета оказалось девятнадцать, разной величины и письма, икон с изображением святых Антонина, Иоанна и Мустафия, деревянная икона Сергия Радонежского, икона с изображением Косьмы и Дамиана, икона Дмитрия Солунского, две иконы Симеона Верхотурского Чудотворца и две иконы Серафима Саровского, деревянная икона Благовещения Пресвятой Богородицы, икона с изображением пророка Илии, изображение Богоматери на полотне, два маленьких тельных медальона-образка в серебряной оправе с ушками: один из них Нерукотворного Спаса, а другой Николая Чудотворца. На большинстве перечисленных икон имеются собственноручные надписи Императрицы и великих княжен²⁵.

В том же отделении большая деревянная круглая чашка и в ней такая же круглая, полая, сухая мыльная масса и деревянная тарелка для губки. По словам Т. И. Чемодурова, этим мылом пользовался бывший Император в ванне.

Среднее и правое отделение в нижней части буфета пусты.

На открытой посередине полке — корзина, эмалированный таз, пустая бутылка, шкатулка, перовая метелка и зеленая лампадка.

При осмотре столовой на обеденном столе еще обнаружены массивная из ямши пепельница, двенадцать раковин для закусок, принадлежащих, по словам Т. И. Чемодурова, Царской семье, и большой стеклянный графин.

Слева от балконной двери²⁶ — дверь в почти пустую комнату, занимаемую, по словам Т. И. Чемодурова, горничной Царской семьи Демидовой²⁷. Длина ее 7 аршин 15 вершков и ширина 6 аршин 13 вершков. На полу линолеум с рисунком шашками темно-коричневого цвета. Стены оклеены темно-серыми обоями. Потолок и дверь изнутри выкрашены желтовато-беловатой масляной краской. Посредине спускается зеленая люстра с тремя лампочками.

Против входной двери два окна с деревянными подоконниками, такими же карнизами и зелеными полузанавесками в верхней части окна.

В левом переднем углу круглый, крашенный темно-коричневой краской, стол на шести ножках, и около него, такого же цвета, маленький круглый столик, три дубовых, столового типа, стула с плетеными спинками и сиденьем и мягкое кресло из описанного в гостиной комнате гарнитура.

В правом заднем углу две вешалки для платьев с медными крючками, принадлежащие, по словам Т. И. Чемодурова, бывшему Наследнику Алексею Николаевичу.

На ближайшем к левому переднему углу подоконнике находятся небольшой графин, никелированный электрический прибор для согревания больного места, большой флакон с жидким яичным мылом, флакон с жидкостью для электрической машинки, четыре небольших пузырька из-под лекарств, небольшая фарфоровая баночка с остатками борного вазелина, две железины, клочок ваты, железный крюк и маленький ключ на белом шнурке. По словам Т. И. Чемодурова, машинка и лекарство служили для лечения Наследника Алексея Николаевича, ключ же был от его шкатулки, в которой он хранил деньги.

Из столовой слева дверь ведет в комнату, служившую, по словам Чемодурова, спальной и комнатой для великих княжен. Размер ее: длина 8 аршин и ширина 7 аршин 2 вершка²⁸.

На полу линолеум коричневого цвета, шашками. Стены оклеены светло-серебристыми с розовато-зеленоватыми цветами обоями. Потолок выкрашен розоватой масляной краской, дверь с внутренней стороны выкрашена в тон потолка.

Справа и слева в задних углах две печки с герметически закрывающимися топками, окрашенные клеевой краской в розоватый цвет.

Верх обоев оклеен золотым бордюром с зеленым багетом.

С потолка спускается электрическая люстра в виде цветочной ветки с тремя лампочками²⁹.

Против двери окно. На подоконнике белая штора, пустая небольшая банка с одной конфеткой „монпансье”, черная короткая шпилька, два висячих замка, коричневый пузырек с небольшим количеством какой-то жидкости; штора свернута. На окне висит, одним концом, длинный, песочного цвета, шерстяной, очень мягкий плед, принадлежащий, по словам Т. И. Чемодурова, бывшему Императору.

В правом переднем углу — трюмо с коричневой рамой и со столиком.

У правой от входа стены стоят металлический экран светло-зеленого цвета с изображением букета и сидящей на сучке птицы, мягкий стул и кресло, сиденья которых обиты красным кретоном, а спинки и ножки черные, резные.

Рядом с ними, против зеркала, стоит белый эмалированный ночной горшок и далее два кресла вышеописанной формы. На спинках их чехлы из полотна, вышитые красными нитками.

В переднем левом углу деревянная тумба для цветов и на ней кусок восковой свечи.

У левой стены около печи стоит, на четырех ножках, коричневого цвета гос-тинный стол. На нем деревянная, обитая зеленой кожей, шкатулка, разрез ее 7 1/2 вершков длины и 7 2/10 вершка ширины и 3 вершка вышины. На крышках ее, с наружной стороны, какой-то рисунок в декадентском стиле с изображением арки и цветов. Внутренний замок вырван и держится на верхней пластинке у крышки. Три внутренние отделения, а равно и крышка, обтянуты зеленой шелковой материей. На дне одного из отделений четыре перламутровые пуговицы и безопасная английская булавка.

Далее на столе находятся: книги Новый Завет и Псалтырь на русском языке, образ Федоровской Божией Матери в деревянном футляре, написанный на дереве, задняя стенка его обита малиновым бархатом. На образе сорван венец, на котором, по словам Т. И. Чемодурова, была звезда с бриллиантами. На этой иконе две узенькие и короткие бумажные ленточки со следующими на них надписями, сделанными рукой Императрицы: 1/ „11 Иоанна 19, 3842”, 2/ „9 Иоанн. 19, 25, 37”. Сверху на ней лежат круглые, медальонного вида, образки: два Богоматери и один Георгия Победоносца.

Из описанных вещей лишь Евангелие, по словам Чемодурова, принадлежит детскому лакею Седневу³⁰, а остальные Императрице.

В заднем левом углу у печки стоит высокая, окрашенная черной краской, подставка для цветов, на которой три книги: „Великое в малом и Антихрист” Сергея Нилуса³¹, „Война и Мир”, т. 1, Толстого и „Библия” на русском языке.

Под тумбой найдены карточка великой княжны Марии Николаевны, визитная карточка лейб-медика Боткина³² и небольшой клочок бумаги, на котором по-английски написаны действующие лица какой-то английской пьесы, где роли распределены между Анастасией, Марией Николаевнами, Алексеем Николаевичем и Гиббсом³³. На листике дата „4 февраля 1918 г. Тобольск”.

В углу около входной двери переносное судно, по словам Чемодурова, принадлежащее Наследнику Цесаревичу.

Осмотр продолжен 7 августа в 10 1/2 часов утра.

В левой продольной стене описанной комнаты находится дверное отверстие такого же размера, как и другие, самой двери в нем нет. За ним четырехугольная комната, длиною 7 арш. 8 верш, и шириною 7 аршин 5 вершков. Высота в ней такая же, как и во всех остальных³⁴.

Стены комнаты оклеены полосатыми, одноцветными, бледно-палевыми обоями с волнообразным, с цветами, широким фризом.

В правой от входа наружной стене, а равно и в передней, по два окна, причем в обоих первых и в одном, прилегающем к переднему правому углу, окне находятся летние и зимние рамы. /Наружные/ рамы, как и в других комнатах, выбелены масляной краской до верхней фрамуги. В прилегающем к левому переднему углу окне имеется только одна летняя рама, за которой вделана железная решетка.

По словам Т. И. Чемодурова, в этой комнате была спальная Императора, Императрицы и Наследника Цесаревича.

Справа, у косяка входной двери, стоит прислоненная к стене деревянная, полированная с одной стороны, доска, длиною 1 аршин 5 вершков и шириною 13 вершков. Этой доской, по словам Т. И. Чемодурова, пользовался Наследник Цесаревич во время болезни, причем ее клали поперек кровати и она служила ему столом, на котором он писал, читал, играл игрушками и кушал.

Рядом с этим столом, в углу, стоит высокая полированная подставка для цветов, в виде небольшого столика. На столике стоит красная стеклянная лампадка, наполовину наполненная маслом. Около лампады цветочная пыль. Рядом с этой подставкой свернутый ломберный стол с зеленым сукном.

К простенку между окнами правой стороны придвинут письменный стол конторского образца, с зеленым сукном и такой же пропускной бумагой, на четырех точеных ножках.

На столе электрическая бронзовая лампа с синим самодельным колпаком. Стеклянная коробочка, края которой в серебряной с позолотой оправе, пестрый узкий шнурок и коричневая ленточка незначительной длины. Подушечка из голубого шелка для булавок, двустворчатая шахматная доска с четырьмя внутренними ящиками, задвигающимися деревянными пластинками, и с двумя комплектами игры в шашки. Книги: „Лествица Иоанна, игумена Синайской горы”, на первом печатном листе ее сделана пометка: „А. Ф. Ц. С. Март 1906”; книга — в сафьяновом красном красивом переплете; на обороте первого атласного чистого листа наклейка с монограммой „А. Ф.” и над ними /так!/ корона. „О терпении скорбей” епископа Игнатия Брянчанинова, в синем, с золотым тиснением на лицевой стороне и на корешке, переплете; на оборотной стороне первой корки этой книги приклеена белая, в виде ромба, бумажка с инициалами „А. Ф.” и вверху корона, и на оборотной стороне первого цветного листа имеется собственноручная надпись Императрицы: „А. Ф. Петергоф 1906 г.”. „Молитвослов”, в синем коленкоровом переплете, издание 1882 года Синодальной типографии; в нем, на обороте первого печатного листа, приклеена круглая с синим ободком бумажная пометка с инициалами „Н. А.” и вверху корона; на обороте последнего белого листа написано чернилами: „6 мая 1883 г.”. „Синее с золотом” Аркадия Аверченко³⁵, без переплета. „Рассказы для выздоравливающих”, того же автора. 2, 8, 13 томы сочинений Чехова, издания Маркса. Медная проволочная подставка для карточек. А под зеленой бумагой оказались листки от стенного календаря. Два внутренних ящика стола пусты.

В правом переднем углу туалетный стол, на двух тумбах, с зеркалом, по той и другой стороне зеркала электрические лампочки. Стол оклеен дубом, и все его ящики пусты, за исключением большого среднего и соответствующего ему в верхней части стола. В ящике находятся эмалированное белое блюдце, два пустых флакона из-под цветочного одеколона фирмы Брокар, 2 черных флакона также из-под одеколона английских фирм; круглый, в виде маленького графинчика, с небольшим количеством одеколона флакон, бока его расписаны под цветок; две небольших стеклянных круглых, без крышек, баночки, в одной из которых имеется небольшое количество каких-то маленьких шариков; небольшой зеленый круглый флакон с притертой пробкой и наклеенной этикеткой „Lavendel Saiz” й дальше по-немецки напечатан способ употребления; баночка с небольшим количеством кольдкрема и с наклейкой „Придворной Его Величества Аптеки”; небольшой флакон с какой-то красноватой ароматической жидкостью, маленькие прямые ножницы для ногтей, огарок стеариновой свечи, размером в половину ее, отвертка с деревянной полированной ручкой и спичка с накрученным на конце ее небольшим кусочком ваты. В верхнем среднем широком ящике оказались три дамских тонких черных шпильки, кусочек ваты и розовый маленький шнурочек.

На столе находятся синий большой флакон эссенции электролитной воды Кобяка с большим количеством жидкости, небольшой круглый аптекарский стакан, две столовые ложки, одна десертная и чайная ложки. В стакане затолкана вата. Тут же лежит распоротая бархатная пуговица и в ней вата.

В простенке, между окнами передней стены, коричневая, с четырьмя полками и резными колонками, этажерка. На верхней ее полке три флакона с какой-то жидкостью, большой стеклянный флакон с водою и засохшей веткой жимолости, две баночки с остатками борного вазелина и кольдкрема и с этикетками „Придворной Его Величества Аптеки”, белая эмалированная чашка, с находящейся в ней маленькой стеклянной воронкой, и стеклянный футляр с двумя маленькими кисточками. На второй полке стеклянная полубутылка, откупоренная и наполненная наполовину бесцветной жидкостью, и два маленьких обломка булыжника. На третьей полке, считая сверху вниз, пустой большой аптекарский флакон, стакан с небольшим количеством воды, восковая белая свеча, деревянная сосновая палочка, небольшой обрывок старой расплетенной веревки и кусок серой бумаги. На нижней полке складывающийся пополам деревянный прибор для снимания обуви и сосновая, с двумя узкими желобками квадратной формы, палочка.

Рядом с этажеркой небольшой круглый столик с расписной полированной круглой крышкой. Возле него, на полу, валяются две целых тонких свечи, одна обломанная и огарок.

Возле той же этажерки стоит оклеенный дубом столик прямоугольной формы с четырьмя точеными ножками, на котором лежат оборотная половина обложки от какой-то книги; маленькая, в виде раковины, тарелочка с пейзажем, на оборотной ее стороне фабричное клеймо и инициалы „М. Н.”; пятнадцать белых тонких восковых свечей, завернутых в бумагу; флакон из-под лекарства с рецептом доктора Боткина „Pro autore”.

Сбоку этого столика стоит кресло от гарнитура из гостиной с парусиновым чехлом.

В переднем левом углу гардероб с двумя створчатыми дверками, отделанный под ореховое дерево. В нем никакого платья не оказалось, висят лишь на деревянных крючьях двенадцать деревянных вешалок. На десяти из них имеются инициалы „А. Ф.”.

Рядом с гардеробом железный экран, выкрашенный зеленой краской, на нем нарисован цветок.

Рядом с экраном, по стене, средних размеров мраморный умывальник с разбитой доской. На верхней полочке умывальника графин с водою, аптекарская стеклянная банка с белым порошком и три флакона с каким-то лекарством. На разбитой доске находятся желтого стекла стакан, пузырек с лекарством для Наследника с рецептом доктора Деревенко, баночка с небольшим количеством кольдкрема, два флакона с каким-то лекарством, один из них с рецептом доктора Боткина „Pro autore”, микроскопический флакончик с каким-то лекарством и семь небольших продолговатых бумажек, в виде закладок, с какими-то цифровыми записями. В нижней части умывальника стоит белое жестяное ведро. На полу, около него, найден маленький очиненный карандашик.

Рядом с умывальником, по той же стене, ночной столик, отделанный под орех, с мраморной верхней доской, на которой стоят пять пустых флаконов из-под одеколона и вежеталя, два лампадных стаканчика — красный и синий, банка с калигиперманганикум, белого стекла бутылочка с каким-то ароматическим маслом, большой флакон с сосновым экстрактом с этикеткою „Придворной Его Величества Аптеки”, белый флакон с жидкостью „Coluval”, аптекарская баночка с притертой пробкой и незначительным количеством какой-то ароматической жидкости, небольшой флакончик с винтовой нарезкой у горлышка, металлической крышкой и белыми пилюлями, на стенках его выгравировано: „Cascarine Leprince” и небольшая грязная рюмка из голубоватого стекла.

На второй полочке столика — зеленая чашка с блюдцем и небольшой стаканчик капельница. Нижний шкафик пуст.

Около умывальника на полу циновка, а на ней маленький деревянный табурет.

В левом заднем углу небольшой круглый столик.

В комнате три дубовых стула с тростниковым сиденьем и один мягкий, с красной кретоновой обивкой от гарнитура, находящегося в комнате великих княжен.

На задней левой стене прибита вешалка для полотенец, в виде трех круглых палочек с металлическими наконечниками.

По словам Чемодурова, все эти предметы, за исключением мебели, принадлежат бывшей царствующей семье³⁶.

В столовой, в правом переднем углу, имеется двустворчатая дверь, ведущая в проходную комнату³⁷, в которой справа ход вниз, представляющий из себя громадных размеров шкаф с полустеклянной матовой дверью. Перегородки ее выкрашены в коричневый цвет и доходят лишь до высоты двери. Стены и потолок комнаты выкрашены серой масляной краской, пол покрыт коричневого цвета линолеумом с рисунком мелкого паркета. Размер ее 7 арш. 13 вершков ширины, 8 арш. 3 верш, длины.

Посредине, на шнуре, спускается с потолка электрическая лампочка.

В левом заднем углу деревянная стоячая вешалка с железными крючьями, окрашенная в желтый цвет. Она заслоняет собою часть окна, которое, как и смежное с ним, имеет летние и зимние рамы.

На подоконнике второго окна мешок с жареным ячменем, незначительное количество которого лежит на рядом стоящей белой тарелке с государственным гербом и инициалами „Н. II 1910” на обороте. Тут же пустая бутылка из-под лимонада и аптекарский флакон с жидкостью „Oleum terebinthinae gaelie”, три гвоздя, небольшая тряпочка и две, с расписной каймой и серединой, тарелки: на верхней из них сушеный чай, а нижняя у края разбита.

На подоконнике второго окна стакан, белое блюдечко с гербом и инициалами „Н. II”, на нем старая зубная щетка с вытертой щетиной, пузырек с какой-то желтой жидкостью, грязный большой кофейник, обрывок петроградской газеты от 9 декабря 1916 года, два согнутых гвоздя.

У окна деревянный некрашеный простой стол на четырех ножках с двумя внутренними ящиками. В левом из них оказались расписная тарелка и белое блюдце. На тарелке три белых сухарика, а на блюдце соль. На дне ящика крошки и несколько кусочков сахара. В правом ящике несколько промасленных листов грязной бумаги, гвоздик, два белых обмылка и кусочки макарон. На столе большая железная кухонная ложка и стеклянный кувшин для воды. Под столом три пары деревянных сапожных колодок, принадлежащих, по словам Т. И. Чемодурова, великим княжнам Ольге, Татьяне и Марии Николаевнам.

Посреди комнаты стоит громадный, коричневого цвета, гардероб, в котором сверху и у задней стены набиты крючья, и оказались двенадцать деревянных вешалок. На семи из них, желтых, инициалы „А. Ф.” и корона. Белые же без инициалов, по словам Т. И. Чемодурова, принадлежат Государю Императору.

В правом нижнем ящике грязная небольшая салфетка, несколько разных картонных коробок и крышек к ним и рваная бумага. Левый ящик пуст.

У задней внутренней стены стоит небольшой старый стол, в ящике которого оказались стакан с выцветшими чернилами, висячий замок, ключ, ручка, кусочек мыла и жестяная пепельница. Возле него, на полу, циновки из ванны, три вкладных отделения из сундука, описанного при осмотре столовой, для серебряной посуды, гладильная доска с ножками и белым чехлом, грубый половик. Из этих вещей циновка, доска, половик и отделения из сундука принадлежат Двору бывшего Императора.

Тут же стоят два дубовых стула и дубовая тумба с мраморной доской, на которой лежит пестрый чехол от спинки складной кровати, на нем видны красные пятна.

На задней стене гардероба набиты крючья, и на них оказались две вешалки для платья, принадлежащие бывшему Императору.

Прямо из описанной комнаты, через створчатую дверь, ход в последнюю комнату верхнего этажа — кухню³⁸. В левой наружной стене у нее окно с двумя рамами.

Стены кухни выкрашены серо-сиреневой краской масляной, потолок белой краской, панель темно-сиреневой краской, на полу линолеум коричневого цвета с паркетным рисунком. Размер ее 8 аршин в квадрате.

Слева от входа, на стене, деревянная, коричневого цвета, полка, на которой две пустых стеклянных больших банки, белое блюдце и пять лоскутков батиста, два больших пузырька, один со скипидаром и другой с нашатырным спиртом, на них этикетки „Придворной Его Величества Аптеки”, большой пузырек с небольшим количеством бензина с этикеткой тобольской аптеки Дементьева, три пустых флакона, флакон с какой-то красной жидкостью, большой флакон с небольшим количеством какой-то жидкости, два синих свертка с каким-то белым порошком, чугунная подставка для утюга, пузырек с чернилами и перегоревшая электрическая лампочка. Под полкой, на полу, волосяная метелка и пустой деревянный ящик из-под чая фирмы Высоцкого.

У окна стоит большой кухонный деревянный, крашенный желтой краской, стол с тремя внутренними ящиками и столькими же внизу отделениями, затворяющимися дверками, длина стола 3 аршина 13 вершков и ширина 6 1/2 вершков.

На столе три пустых стеклянных банки, бутылка с денатуратом, белая баночка из-под икры, кусок бумаги с квасцами, брусок для точения ножей, жестяная кастрюля, белая тарелка с молотым жареным ячменем, четыре столовых ножа фирмы Фраже с выгравированными на ручках их государственными гербами, кастрюля с остатками манной каши и находящейся в ней ложкой той же фабрики и с гербом, мясорубка и деревянная доска, ведро белой жести с остатками муки.

В ящиках стола рваная бумага, сломанный кухонный нож, мешок с меткой „М. А.”, кисточка из мочала для мытья посуды, металлическая ручка для мясорубки, три блюдца и две тарелки с государственным гербом и инициалами „Н. И”, сломанное шило и пакетик с каким-то желтоватым порошком в виде муки. Все вышеупомянутые вещи — в правом верхнем ящике.

В находящемся под ним нижнем отделении оказались большая медная луженая кастрюля с государственным гербом, две больших грязных белых скатерти, десять сильно загрязненных салфеток, на некоторых из них также государственный герб, грязный фартук и два полотенца.

Рядом со столом, на полу, медный бидон для молока, деревянный большой ящик с засохшей зеленью и тут же, на полу, тарелка с косточками и государственным гербом.

Недалеко от стола, в левом переднем углу, большой комнатный ледник.

В правом переднем углу большой деревянный ящик и в нем два пустых мешка, две палки и кусок мыла.

Посредине кухни белый деревянный, столового типа, стол простой работы на четырех ножках, длина его 3 аршина 1 вершок и ширина 1 аршин 4 вершка, с внутренним выдвигающимся ящиком.

На столе маленькая кастрюля, веселка для квашни, кухонный нож и небольшая жестяная коробка из-под карамели „Кетти Босс”. Ящик стола пуст.

Против него, у правой внутренней стены, пустой медный таз, большое медное ведро, два медных листа для печения хлеба, медная четырехугольная продолговатая кастрюля, железный лист. Все вещи луженые и имеют на себе государственный герб.

Ближе к правому заднему углу, по той же стене, находится стол с внутренним большим ящиком, закрывающимся дверкой, крашенный желто-красной краской. Ящик пуст. Стол покрыт старой грязной клеенкой, и на нем лежат небольшая медная кастрюля, два медных продолговатых тазика, две чугунные сковороды, три пустых жестяных банки из-под пюре томат фабрики Эйнем, две — синяя и белая эмалированные кастрюли, железный совок, большая медная кухонная ложка, большое медное сито, небольшая медная кастрюля с длинной ручкой, большой медный сотейник с решетчатым дном и большая медная крышка от кастрюли. Все медные вещи лужены и имеют на себе государственный герб.

В правом заднем углу обломки кирпичей, две деревянных решетки и небольшой медный продолговатый, прямоугольный бак с краном.

У задней стены громадная плита с духовым шкафом. На плите железный белый большой таз с двумя ручками и медный бидон с государственным гербом. На бидоне выгравировано „п. к. № 178, 1918”.

На полу, около топки плиты, вязанка дров. При разборке в них никаких вещей не оказалось.

На прилегающей к плите стене — деревянная вешалка из трех палочек, на которой висит буршлат (сотейник) и грязный, из мочала, пустой мешок.

На полу валяются обрывки разной бумаги.

На окне семь пустых бутылок и восьмая наполнена красным ягодным соком. Тут же стоит круглая жестяная пустая банка с крышкой.

При осмотре комнаты, занимаемой великими княжнами, из печей было выгребено большое количество золы, в которой оказались обгорелые металлические остатки от рамок для карточек, медальонов, образков, обгорелая бумага, сплавившиеся стекла и т. п.

Осмотр окончен 8 августа.

И. д. судебного следователя Наметкин. Товарищ прокурора Николай Иванович Остроумов.

Понятые были: профессор Академии Генерального штаба генерал-лейтенант Медведев, доктор медицины Владимир Николаевич Деревенко. Присутствовал: Терентий Иванович Чемодуров.

10

м. ю.

Прокурор Екатеринбургского

окружного суда

10 августа 1918 г.                                                          Срочно.

№ 195                        Г. судебному следователю по важнейшим делам.

Предлагаю ускорить передачу находящегося у Вас на производстве дела об убийстве бывшего Государя Императора Николая II члену суда Сергееву¹.

И. д. прокурора Кутузов.

Секретарь Богословский².

11

ПОКАЗАНИЕ

1918 года, августа И дня, Следственным отделом Верх-Исетского района допрошена гражданка Балмышева Федосея Ларионовна по делу о краже ее мужем Петром Ларионовичем Лыловым³ вещей, принадлежавших бывшей Царской фамилии. По существу дела Балмышева показала:

Я служила в Волжско-Камском Банке⁴ чайницей вверху, а внизу служила латышка, от которой я слышала, что внизу, среди привезенных вещей, есть царские, а также служащие банка говорили, что тут находятся царские вещи.

После ухода большевиков в банке никого не осталось. Мой муж — курьер и курьер Новоселов пошли вниз посмотреть, закрыты ли двери. Через некоторое время они возвратились с узлами. Я спросила: „Откуда это?” Они ответили, что внизу все развалено, и вот что принесли для себя.

В забранных вещах были дамские рубашки, которые мною были распороты для перешивки и на которых были метки „корона, вышитая шелком”. Метки я бросила.

В банк приезжал ломовой, который мне сказал, что он ждет комиссара Чуц-каева, чтобы увезти царские вещи. Увезли или нет, я не знаю.

Секретарь, перед уходом большевиков, спрашивал моего мужа и курьера Новоселова, поедут ли они с ним, но муж мой уехать не согласился, на что секретарь ответил, что вам здесь ничего не будет.

В Верх-Исетске я живу с 28 июля 1918 года по настоящее время. Адрес: Верх-Исетский завод, Проезжая улица, дом № 18.

Балмышева, по заявлению, неграмотная. Показание Балмышевой ей прочитано.

Заведующий Следственным отделом подпоручик Ермохин.

При показании Балмышевой присутствовал поручик Банов.

12

М. Ю.

председателю

Екатеринбургского окружного суда

30 июля

1918 г.

12 августа                     Г. судебному следователю по важнейшим делам.

№56

Настоящим уведомляю, что в заседании общего собрания отделения суда 25 июля / 7 августа с. г. постановлено производство предварительного следствия по делу об убийстве бывшего Государя Императора Николая II возложить на члена суда И. А. Сергеева, освободив Вас от производства по настоящему делу.

И. д. председателя суда (подпись неразборчива) Завед. канцелярией М. Белоусова.

13

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

13 августа 1918 года судебный следователь Екатеринбургского окружного суда по важнейшим делам, принимая во внимание сообщение председателя Екатеринбургского окружного суда от 30/12 августа с. г. за № 56 о передаче дела об убийстве бывшего Государя Императора Николая II члену суда И. А. Сергееву для дальнейшего производства следствия,

ПОСТАНОВИЛ

дело об убийстве бывшего Государя Императора Николая II передать члену суда И. А. Сергееву со всеми относящимися к нему приложениями, что и исполняется вместе с сим за № 2.

И. д. судебного следователя Наметкин.

Сдал на 26 пронумерованных полулистах.

И. д. судебного следователя Наметкин.

14

ПРОТОКОЛ ОСМОТРА

1918 года, августа 11, 12 и 14 дня, в городе Екатеринбурге член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, прибыв в расположенный по Вознесенскому проспекту дом Ипатьева, в присутствии нижеподписавшихся понятых, при товарище прокурора Екатеринбургского окружного суда Н. И. Остроумове, производил осмотр помещений нижнего этажа означенного дома с соблюдением правил, изложенных 315-118 ст. уст. угол. суд.

По осмотру оказалось:

В нижний этаж дома ведут три наружных входа. Два входа — со двора (т. н. черное крыльцо) и один с улицы, со стороны Вознесенского переулка (парадное крыльцо). Осмотр начат с дверей, обращенных во двор¹.

Первая дверь находится в расстоянии 5 аршин от левого (при входе во двор) угла дома. Дверь деревянная, одностворчатая, шириной 1 арш. 4 верш, и высотой 2 1/2 арш. Изнутри запирается на железный крюк. Каких-либо пятен или иных особенностей на двери не замечается. На пороге также не усмотрено ни пятен, ни следов замывки или соскабливания.

Комната, в которую ведет описанная дверь, служит передней². В длину имеет 11 арш. 4 верш, и в ширину 5 арш. 6 верш. В этой комнате, вправо от входа, помещается малый калорифер, заключенный в железный кожух. Двери печи — герметические.

В топке печи обнаружено большое количество пепла от сгоревших бумаг, тканей и других предметов. Все содержимое топки было извлечено с соблюдением необходимых предосторожностей и тщательно рассмотрено, а пепел просеян. При просеивании пепла никаких остатков, заслуживающих внимания, не обнаружено. Уцелевшие от распадения клочки сожженных бумаг носят на себе следы рукописных букв, но восстановить содержание рукописей оказалось невозможным.

Из сгоревших в печи вещей сохранили свой внешний вид погоны генеральского образца, с вензелями. От действия огня погоны приведены в такое состояние, что при малейшем прикосновении ткань рисунка смещается и рассыпается.

В той же печи найдены совершенно не подвергшиеся действию огня два документа³ .

Один представляет из себя 1/4 листа белой бумаги, графленой синими линиями. На одной стороне этой бумаги написан черными чернилами текст следующего содержания (с сохранением орфографии) : „20 июля 1918 года получил Медведев⁴ денег для выдачи жалованье команде дома особого назначения получил от коменданта дома Юровского⁵ десять тысяч восем сот рублей 10800 рублей получил Медведев”. Под этим текстом сделаны синим карандашом размашистым крупным почерком надписи: „Медведев дурак”, „хорошо”, „Соловьев”⁶, „Егор Максимов”и некоторые другие, недостаточно разборчивые.

На оборотной стороне имеются два мастичных оттиска красного цвета, печати „Областного Исполнительного Комитета Советов Р. С. и К. Д. Урала” и один оттиск штемпеля „Российская Федеративная Советская Республика. Областной Исполнительный Комитет Советов Рабочих, Крестьянских и Армейских Депутатов Урала. Комендант дома особого назначения г. Екатеринбург”. На одной же стороне написано черными чернилами: четыре раза — слово „Петр”, восемь раз — „Алексей”, один раз — „Софья” и три раза — фамилия, изображенная совершенно неразборчиво.

Второй документ представляет собой полулист белой графленой синими линиями бумаги, оборванной по длине настолько, что до полного размера недостает около 1 вершка. На одной стороне этой бумаги серым и синим (химическим) карандашом в четыре столбца сделаны записи фамилий: 1) Лесников 7 смен двух, Вяткин 6, Проскуряков 4, Дроздов 5, Путилов 3, Скорняков 9, Дерябин 8, Добытое (эта фамилия зачеркнута), Хохряков, Варакушев внизу, Фомин 2, Логинов 1. Дальше, синим карандашом, „до двух”, а под этим: Котегов, Русаков, Зотов, Сафонов, Орлов, Таланов, Подкорытов; 2) 2-ая смена шести, а под этим: Вяткин пу-леме, Корзухин, Дмитриев пулем., Скороходов 9, Пелегов 3, Клещев 4, Котов 5, Устинов 6, Бруслянин 7; 3) „до десети”, а под этим: Турыгин пуле, Чуркин, Алексеев, Теткин, Попов, Садчиков, Старков, Шевелев п; 4) Варакушев, Путилов, Лес-тюков, Смородяков, Хохряков, Устинов, Осокин, Клещев, Мудозвонов, Брус, Прохоров, Романов, Вяткин, Дерябин, Скороходов, Дмитриев, Корзухин, Пелегов. Каждая фамилия, значащаяся в четвертом столбце, отмечена крестиком⁷.

По окончании осмотра и просеивания извлеченных из печи предметов, бумаг и пепла было приступлено к дальнейшему осмотру прилегающих помещений, причем оказалось: направо от входа, между описанной печью и стеной, имеется крашеная деревянная дверь, ведущая на площадку лестницы, посредством которой устроено внутреннее сообщение верхнего этажа с нижним. Лестница прямая, деревянная, состоит из 19 крашеных ступенек, освещается полукруглым окном с внутренними раздвижными рамами. Слева лестница отделена от нижней передней комнаты деревянными рамами со стеклами. Лестница выводит в ту комнату верхнего этажа, где расположены уборная и ванная комнаты. При внимательном осмотре ступенек, окна и стеклянных рам никаких пятен, следов замывки, надписей или иных знаков не замечено.

Под лестницей в беспорядке сложены: две рогожи, два мешка из-под углей, две пустых бутылки с этикеткой „Боржом” и эмалированная глиняная кастрюля с отбитой ручкой. Несколько в стороне валяются грязные тряпки. По осмотру тряпок и рогож никаких сомнительных пятен на них не наблюдается.

Против окна, на нижней площадке лестницы, имеется вторая дверь, ведущая в ту же переднюю. Против этой двери находится дверь в теплую кладовую, в которой устроены деревянные полки⁸. Эта кладовая пуста. На полу, под полками, обнаружен большой медный самовар, емкостью в 2 ведра, давно не чищенный.

Влево от входа, в той же стене, которая примыкает к косяку входной двери, имеется дверь, ведущая в холодную кладовую⁹. Эта кладовая представляет из себя пристройку шириной в 2 аршина и длиной в 5 аршин, с одним окном, выходящим во двор. Налево от входа, в кладовой, устроены полки, на которых лежат пустые бутылки от минеральных вод, проволока, электрические лампочки, колпачки и др. принадлежности электрического освещения. У стены под окном стоит корзина, обитая черной клеенкой. В корзине сложено грязное кухонное белье (гофмаршальской части) и одно полотенце из грубого полотна с меткой, изображающей /пропуск/.

Против двери, ведущей в описанную кладовую, находится двустворчатая дверь, ведущая в жилые комнаты, а у косяка этой последней двери оканчивается лестница из шести ступенек, устроенная для внутреннего сообщения с верхним этажом. Лестница эта непосредственно примыкает к небольшой двери, выходящей на нижнюю площадку вестибюля верхнего этажа. Жилые комнаты нижнего этажа носят (в левой половине) характер полуподвального помещения.

Из описанной передней комнаты, по входе через двустворчатую дверь, нужно спуститься по лестнице в шесть ступенек. Лестница эта ведет в комнату, разгороженную на две половины легкой деревянной перегородкой. В первой половине означенной комнаты (проходной), направо от входа, стоит простой работы деревянная скамейка. На скамейке сложена столовая и кухонная посуда: 21 тарелка (8 глубоких, 7 мелких и 6 малых) с клеймами Екатеринбургского общественного собрания, 5 чайных блюдечек, две чашки, два стакана, стеклянный кувшин, две медные кастрюли с императорским гербом и такой меткой: „П. К. Н. 51/VIII”, две деревянных ложки и две пустых четвертных бутылки. За скамейкой стоит простой деревянный шкаф. Шкаф пуст.

По сдвинутии шкафа с места, за ним и под ним обнаружено много мусору и разных негодных обрывков печатной и писаной бумаги. По рассмотрению и отбору найдены след, относящиеся к делу документы:

• 1. Конверт из плотной белой бумаги, представляющий из себя почтовую карту размером 5 3/16 в. х 2 12/16 вершк., перегнутую поперек на три равные части, так что при сложении две крайние доли покрывают среднюю и образуют узкий конверт. На средней доле наклеен рисунок, изображающий южный ландшафт, а на правой крайней — написано черными чернилами: „Меню 9 Сентября 1907 года. Завтрак. Суп перловый. Пирожки. Майонез из лососины. Филе говядины по английски. Котлеты из цыплят. Груши в хересе. Пай Брусника”.

• 2. Прямоугольной формы кусок белого картона размером 4 х 2 1/16 вершка. В верхней части этого прямоугольника отпечатано изображение двухтрубного морского парохода, а под этим рисунком написано: „Меню Суп прентаньер с пирожками. Филе камбалы под бешамелью. Барашек с кашей. Цветная капуста. Гурьевская каша. Кофе”. На оборотной стороне имеется карандашная надпись: „1 ноября 1909. У мола Ялта”.

• 3. Обрывок печатной программы концерта, отпечатанной на таком же картоне, как и писанная карточка. Верхняя часть оторвана. На сохранившейся части значится: „Вебер. Терцет из оперы Волшебный Стрелок 3 Бизе. Вальс „Кармен” 4 Вагнер. Вступление к VII акту из оп. „Лоэнгрин” 5 Сен-Санс. Фантазия „Самсон и Далила” 6 Эйленберг „В лесной кузнице”.

• 4. Обрывок почтовой бумаги, на котором сохранились следующие записи. На одной стороне написано карандашом: „письму от... купить по Вашему ...ля Общ. Рукодел... рецептные бумаги ...иеся проценты”. На другой стороне написано черными чернилами: „промите увер... ком уважени и искр... (это министру) ”.

• 5. Обрывок печатного бланка, на коем значится „...я конторо... селова Н-ки... дажа % бумаг...ых денег... с умой № 29-31. Телефон № 708”.

• 6. Обрывок почтовой карточки. На наружной стороне сохранился рисунок, изображающий нагруженные снарядами железнодорожные платформы. Наверху надпись: „Все для побе...”.

• 7. Обрывок письма, написанного на почтовой карте с изображением 2-этажного дома. Текст письма написан крупным почерком. Содержание сохранившейся части письма такое: „Милая и дорогая Ольга Николаевна, получили ли Вы письмо, которое я послала Вам из Царского, когда вернулась из стан... Теперь мы живем уже не...”. По краям обрывка: „...Марию Николаевну и Анастасию Николаевну. Любящая Вас Века”.

• 8. Вырезанный из белой бумаги кружок диаметром около одного вершка. На нем сделана на одной стороне черными чернилами надпись: „из Козьмо-Демьянска 23 мая — из Ливадии 31 мая 1914 г.”

• 9. Такой же кружок с карандашной записью: „Тобольск 1917 г. 17 авг.”

Отгороженная перегородкой вторая половина описываемой комнаты освещается одним окном, входящим /так!/ на первый наружный дворик. В окне — две рамы, а за ними железная решетка. Подоконник на уровне земли. В этой комнате находятся следующие предметы: железная кровать с двумя грязными матрасами, деревянная скамейка и старый венский стул. На стене у косяка двери имеется сделанная карандашом надпись: „Rudolf Lacher J.J.K. Jagr. Trient”¹⁰, тут же другая надпись: „Солдатская 74 лудить—паять”. Более ничего заслуживающего внимания при осмотре комнаты не обнаружено.

Из правой половины осмотренной комнаты (проходной) имеется ход в следующую комнату, представляющую собою кухню с расположенной в противоположном входу углу большой русской печью и плитой¹¹.

На шестке печи валяются обрывки бумаг. После тщательного отбора бумаг удалось выяснить, что в числе разорванных на мелкие части бумажек находится написанное на бланке коменданта Дома особого назначения требование от 15 июля 1918 года за № 24, обращенное в Военный комиссариат по отделу продовольствия. Восстановить текст этого документа полностью, ввиду отсутствия некоторых частей его, представляется невозможным. Среди обрывков, относящихся, по-видимо-му, к означенному документу, имеется один, содержащий часть фамилии лица, подписавшего требование: „Юров.”. Один обрывок, написанный совершенно иным почерком, резко отличающимся от предыдущего, содержит в себе след, записи: ,,...льн. шкапу ш. красн. портф....оги..аленка..тосьма могер” — на одной стороне и „полотен..вышит, экран полосат, пи..кусок бел п лилов, пол.” — на другой стороне

Посреди пола имеется люк, ведущий в подполье. При осмотре подполья оказалось, что оно представляет из себя небольшое помещение для хранения домашних запасов. Подполье оказалось пустым и никаких признаков того, чтобы в нем что-либо складывалось или хранилось, не имеется. Половицы подполья найдены в таком виде, что с несомненностью можно заключить, что они остались без изменения в том виде и положении, как были и ранее. Доски, покрывающие стены и пол уже подверглись в легкой степени гниению.

Кухня освещается двумя окнами, выходящими на восток (по направлению к Вознесенскому проспекту).

Против первого от входа в кухню окна имеется дверь, ведущая в полутемный коридорчик. В этот коридорчик спускается лестница, ведущая в среднюю проходную комнату верхнего этажа. На первой площадке этой лестницы вход на последнюю площадку забит досками. По удалению этих досок обнаруживается ход, заканчивающийся дверью в виде шкафа с матовыми стеклами, описанной в протоколе от 8 августа с. г. Ни на площадках, ни на ступеньках лестницы никаких пятен не обнаружено. Прямо против двери, ведущей из кухни в коридорчик, имеется дверь, ведущая во вторую половину квартиры нижнего этажа.

Осмотр, начавшийся в 10 1/2 час. утра 11 августа, закончен в 4 часа дня.

Осмотр продолжен в 10 часов утра 12 августа 1918 года.

Вторая наружная дверь, ведущая со двора на другую половину квартиры нижнего этажа, отстоит от первой наружной двери в расстоянии 6 1/2 арш. Дверь деревянная, двустворчатая. На ней ножом вырезана фамилия „П. Чижавка”.

Из сеней имеется вход на кухню по лестнице из восьми ступенек. Кухня представляет из себя комнату с одним окном, выходящим в сад*². Длина комнаты равняется 7 арш. 1 верш, и ширина 7 арш. 3 верш., высота 5 аршин. Параллельно стене, выходящей в сад (западной), в расстоянии около 1 1/2 аршин от нее, расположена русская печь с плитой. На плите находятся: три деревянных ложки, глиняная латка, глиняный горшок с остатками каши, две глиняных тарелки, одна сковорода и одно стеклянное блюдце.

Из кухни, прямо против входной в нее двери, имеется дверь в следующую комнату, размерами 7 арш. 11 верш, х 7 арш. 7 верш.¹³. В комнате два окна, выходящие в сад. На первом от входа окне стоит медный цилиндрической формы самовар с клеймом фабрики Батышева. Самовар до половины наполнен водой. В поперечной стене устроен шкаф с двумя полками. Шкаф пуст.

Стены оклеены желтыми полосатыми обоями. На одной из стен сделаны карандашом след, надписи: „Толстобров Петр. А. Стрежнев. 3/VI 18. А. Стрежнев”¹⁴. Надписи сделаны крупным писарским почерком. Тут же написаны имена: „Александра...Распутин” и нарисованы грубо-цинические изображения.

Из этой комнаты налево ведет дверь в выше описанный коридорчик, а прямо — дверь в следующую комнату, имеющую в ширину 4 саж. 6 верш, и в длину 7 арш. 11 верш.¹⁵. В ней два окна, выходящие в сад. Одно окно — с выставленной зимней рамой, другое — с двойными рамами. В стене, примыкающей к этому окну, устроен шкаф с пятью полками. Шкаф пуст.

Стены оклеены серыми обоями с золотистым рисунком. Пол выкрашен желтой краской. На левой от входа стене имеются карандашные надписи такого содержания: „по всей по деревне погасли огни Гришка и Танька спать полегли”. Вторая надпись тождественна с этой по содержанию, но слова „Гришка и Танька” заменены выражением „Гришка с Сашурой”. Поблизости от этих надписей имеется пометка: „3 смена 1 пост. К.М.П.” и несколько далее — „Карташев Иван”.

Обстановка комнаты состоит из двух простых столов и двух кроватей железных. Из них одна с пружинным матрасом и другая — походного типа. У этой последней одна из спинок отсутствует, на оставшейся спинке — чехол из полосатого тика (полосы желтые, белые и синие). В углу чехла замечается красноватое пятно. В изголовье кровати у стены прикреплен подзеркальный столик.

В стене, расположенной против окон, имеется дверь, ведущая в соседнюю комнату, выходящую окнами на улицу (Вознесенский проспект). Размеры комнаты — 7 арш. 12 верш, длины и 7 арш. 2 верш, ширины¹⁶. Окна в уровень с землей, заделаны железными решетками. Обстановка комнаты состоит из трех железных кроватей с грязными матрасами.

В правом углу комнаты — печь с герметически запирающимися дверцами. В топке печи — мусор и большое количество золы. В золе ничего не обнаружено. Из мусора отобраны обрывки рукописи, написанной серым карандашом мелким убористым почерком. Рукопись представляет собою конспект статьи или доклада о „Новой школе”. Найдены также разрозненные обрывки писанного синим карандашом письма, адресованного в „Енисейск, басейный переулок”. Восстановить текст письма не представляется возможным. На куске желтого картона, обнаруженного в том же мусоре, написаны фамилии: „Соколов” „Шуранов”. Каких-либо других бумаг, рукописей или иных документов не найдено.

Ни в этой комнате, ни в смежной с ней комнате, описанной выше, на полу никаких особенностей на замечено.

Из большой комнаты, в которой в одном из двух выходящих в сад окон выставлена зимняя рама, против входной двери имеется дверь, ведущая в переднюю, представляющую собой комнату с одним выходящим в сад окном с двойными рамами, заделанными железной решеткой¹⁷. Комната имеет в длину 6 арш. 12 верш, и в ширину 6 арш. 11 1/2 верш. Пол деревянный, окрашен желтой краской, потолок створчатый.

Вдоль стены, под окном, стоит железная кровать с двумя матрасами. В левом от входа углу расположена печь с герметически закрывающимися дверцами. В топке печи обнаружен мусор, не имеющий значения.

Пол носит на себе явственные следы замывки в виде волнообразных и зигзагообразных полос из плотно присохших к нему частиц песку и мела. По карнизам — более густые наслоения из такой же засохшей смеси песку и мела¹⁸.

Против внутренней входной двери имеется выход на парадное крыльцо, выходящее на улицу (Вознесенский переулок). Выходные двери — двустворчатые, шириной 2 аршина. Двери тройные: первая и третья двери — полустеклянные, а средняя — сплошь деревянная. Расстояние между первой и второй дверью — /пропуск/ вершков, между второй и третьей — /пропуск/ вершков.

Пол между дверями деревянный, окрашен желтой краской. На поверхности пола, между второй и третьей (т. е. выходящей непосредственно на улицу) дверями, наблюдается пятно красноватой окраски. Эта часть пола при осмотре отмечена особыми знаками и охранена от внешних влияний. При осмотре дверей и косяков никаких особенностей не замечено.

Парадное крыльцо — каменное. От Вознесенского переулка отгорожено высоким дощатым забором, идущим в расстоянии четырех аршин от дома по боковому и переднему фасадам, обращенным на Вознесенский переулок и Вознесенский проспект. Забор — сплошной: в нем никаких дверей не устроено и, таким образом, огороженное забором пространство улицы представляет из себя узкий наружный двор с единственным в него входом через описанную парадную дверь нижнего этажа.

Внутри этого дворика, на углу, стоит будка. Дворик выстлан камнем. При осмотре дворика следов нарушения его поверхности не обнаружено. На наружной поверхности стен дома никаких особенностей также не наблюдается.

Осмотр закончен в 3 часа дня 12 августа.

Осмотр продолжен в 10 час. утра 14 августа 1918 года.

В передней, описанной в предыдущем протоколе, кроме дверей, ведущих на парадное крыльцо, имеется, налево от внутреннего входа, в стене, противоположной окну, деревянная двустворчатая дверь, окрашенная белой краской. Дверь эта ведет в комнату, освещаемую одним окном с двойными рамами, заделанными железной решеткой¹⁹. Окно выходит на загороженный высоким забором наружный дворик и обращено на юг (на Вознесенский переулок). Изнутри находится на высоте одного аршина и 7 вершков от пола, а снаружи на уровне земли. Длина подоконника равняется 2 арш. 2 верш, и ширина (глубина) 1 аршин 3 вершка. Длина комнаты 7 арш. 8 вершков и ширина 6 аршин 4 вершка.

Пол окрашен желтой краской и, в левой от входа половине, носит на себе такие же следы замывки, как и пол передней. По карнизам пола также наблюдается скопление засохшей смеси песку и мела.

Потолок сводчатый и опирается на четыре расположенные по углам комнаты каменные арки. Стены оклеены обоями желтого цвета. Высота их 3 аршина 6 вершков.

В противоположной от входа стене, в правой (считая при входе) ее стороне, имеется примыкающая к арке южной стены двустворчатая дверь, окрашенная белой краской. На обеих половинках двери имеются остатки красной сургучной печати. Ширина двери 1 аршин 12 1/2 вершков, высота 2 аршина 11 1/2 вершков. На правой створке этой двери, на высоте 2 аршин 7 вершков от пола, имеется сквозное отверстие круглой формы. Такое же отверстие имеется и на левой створке двери, на высоте одного аршина и 6 вершков от пола. Толщина створок двери 1 1/4 верш. Диаметр сквозных отверстий с наружной стороны двери 5/32 вершка, а диаметр тех же отверстий со стороны, обращенной в смежное помещение, куда ведет эта дверь, равняется 6/32 вершка. Ширина каждого косяка двери равняется 4 вершкам.

Стена, в которой проделана описанная дверь, деревянная, оштукатуренная с обеих сторон. Ширина этой стены от косяка двери до левой арки 2 арш. 13 1/2 верш.

На стене имеется шестнадцать углублений в толщу ее, похожие на следы проникновения пуль или на следы ударов каким-либо твердым острым орудием. При обследовании означенных углублений посредством зонда определить направление и длину каналов оказалось невозможным ввиду того, что зонд на пути своего проникновения в каналы углублений наталкивается на осыпавшиеся частицы штукатурки. В целях удобства описания расположения углублений все они при настоящем осмотре занумерованы в порядке удаления их от угла левой арки к левому косяку двери, примыкающей к правой арке. Измерена также высота, на которой находится каждое углубление (считая от пола). При такой системе результаты измерений могут быть изображены в следующей таблице:

№№ по порядку          Расстояние от арки           Расстояние от пола

(в вершках)                  (в вершках)

• 1  4

• 2  7

• 3  9

• 4  11

• 5  13

• 6  13 1/2

• 7  16 1/2..................... 13

• 8 18....................... 12

• 9 20 1/2

• 10 22

• 11 23

• 12 26....................... 14

• 13 26 1/2

• 14 32 1/2

• 15 35

• 16 37....................... 12

По окружности углублений за №№ 2, 6, 7, 8, 11, 12, 14, 15 и 16 обои носят на себе следы замывки: местами из-под стертой бумаги обоев виднеется штукатурка, а в некоторых частях замытого пространства стерт только верхний слой бумаги до уничтожения рисунка обоев. В каждом отдельном случае следы замывки имеют размер от ладони взрослого человека до 15—16 кв. вершков. Начинаются эти следы у самого карниза (углубления за №№ 11, 14 и 15) и кончаются на высоте 17 вершков от пола. При обводе параллельными линиями крайних точек замывки получается прямоугольник высотою (от пола) 17 верш, и шириной (от арки до косяка) — два аршина (32 верш.). От арки следы замывки начинаются в 7 1/2 вершках и от косяка — в 6 вершках.

Арочные столбы имеют прямоугольную форму. Широта каждого столба (считая по линии, параллельной описанной стене) равняется 9 вершкам, а глубина (считая по линии, перпендикулярной к той же стене) равняется 13 1/2 вершкам.

На южной (правой от входа) стене, ниже подоконника и влево от него (если стать лицом к окну), в расстоянии 19 1/2 вершков от арочного столба и в расстоянии 18 вершков от полу, в деревянной обшивке стены имеется круглой формы сквозное отверстие. Такого же вида и формы отверстие имеется ниже в расстоянии 10 1/2 вершков от пола и несколько левее первого отверстия.

В левом, при входе в описываемую комнату, косяке двери, ведущей из передней, на высоте 25 вершков от пола имеется сквозное круглой формы отверстие. Такое же отверстие имеется и на левой створке двери. Если эту створку двери открыть и откинуть к косяку, то отверстие на двери совпадает с отверстием на косяке. Канал отверстия расширяется по мере проникновения изнутри комнаты к откинутой двери (открывающейся наружу, в переднюю комнату) и заканчивается на двери широким отверстием с расщепленными по окружности его частицами дерева.

На левой от входа части пола, в области пространства, носящего на себе следы замывки, замечается шесть углублений с расщепленными слегка краями. При исследовании зондом каналов углублений определить их глубину представляется затруднительным, ввиду того, что зонд встречает на пути своего движения частицы расщепленного дерева. В целях удобства описания этих углублений все они, при настоящем осмотре, занумерованы в порядке удаления их от той стены, на которой отмечены вышеописанные 16 углублений (восточной). Измерены также расстояния, отделяющие означенные углубления от левой, при входе в комнату, стены (северной). По этой системе результаты произведенных измерений выражаются в следующей таблице:

Расстояние от          Расстояние от

№№ по порядку                восточной стены северной стены

(в вершках)           (в вершках)

1........................ 8............... 12

2........................21

3........................21 1/2............. 16

4........................31............... 17

5........................50

6........................74

Углубление за № 1 расположено за находящейся в заднем левом углу аркой и отстоит от нее в 2 6/8 вершка. Ввиду того, что ширина арочного столба (считая от левой стены, к которой этот столб примыкает) равняется 9 вершк., в целях однообразия, в таблицу введено указание расстояния не от арки, а от северной стены.

На лицевой стороне упомянутой арки, на высоте 24 вершков от пола, имеется продолговатой формы углубление в толще штукатурки. Углубление открытое и проникает всего лишь на глубину 11/32 вершка. На боковой стороне той же арки, на высоте 12 вершков от пола, имеется второе углубление такой же формы. Оба углубления — ладьеобразной формы: широкие в центре и суживающиеся по концам.

На правой от входа стене имеются сделанные карандашом надписи такого содержания: „Николай сказал народам вот вам х.. не республика”, „Николай он ведь не Романов, а родом чухонец Род дома Романовых кончился Петром III тут пошла все чухонская порода”. Ниже этой надписи — неразборчивая подпись, похожая на „Кримников”. Правее этих надписей — две строчки, сделанные неразборчивым почерком латинскими буквами: „Belsat (zar? ) var in selbign Nacht Von schlagn Knech-ten umgebracht”. При осмотре эта надпись вырезана со стены²⁰.

На левой от входа стене имеется след карандашной надписи. Самая подпись оказалась вырезанной: часть обоев подрезана ножом и удалена.

На передней стене, примыкающей к косяку входной двери, карандашом изображены рисунки грубо порнографического характера, представляющие фигуры мужчин и женщин с обнаженными преувеличенными половыми органами.

При дальнейшем осмотре стен, подоконника, окна и пола ничего заслуживающего внимания не обнаружено²¹. На потолке никаких особенностей не замечается.

Описанная в настоящем протоколе дверь, носящая на себе остатки сургучной печати, ведет в кладовую, представляющую собою комнату длиной 6 аршин 10 вершков и шириной 6 аршин 4 вершка, с цементным полом и створчатым потолком²². В правой от входа стене (южной), на высоте 2 арш. 12 1/2 вершков от пола, проделано полукруглое окно с двойными рамами, заделанными железной решеткой. По левой и противоположной входу стенам устроены полки, на которых лежат свернутые ковры, картонки и ящики с имуществом, принадлежащим домовладельцу Ипатьеву.

На створках входной двери, по окружности отверстий, описанных выше, частицы дерева отщеплены, образуя вокруг отверстия окружность диаметром в 4/16 вершка. Частицы дерева отщеплены наружу: по направлению из описанной комнаты в кладовую.

При осмотре стен кладовой (оштукатуренных и забеленных мелом) на них усмотрено одно лишь нарушение верхнего слоя штукатурки в правой боковой стене (в которой проделано окно). Нарушение это поверхностное, почти конической формы, обращено вершиной к входной двери и основанием — к задней (противоположной двери) стене, от которой находится в расстоянии 5 вершков. Расстояние от пола: 2 аршина 111/2 вершков. Отверстие в правой створке двери, имеющее направление слева направо, обращено к описанному нарушению стены, длина коего 3/4 вершка.

Поверхность той стены, на которой описаны 16 углублений, со стороны осматриваемой кладовой нигде не нарушена.

Дальнейшим осмотром кладовой ничего заслуживающего внимания не обнаружено.

Осмотр закончен в 5 часов 15 минут дня 14 августа (н.ст.) 1918 года. Описанные в протоколе вещи и документы приобщены к делу. По окончании осмотра двери комнаты, описанной в протоколе от 14 августа, опечатаны должностной печатью.

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев.

Товарищ прокурора Н. Остроумов.

При осмотре находились понятые:

Капитан в отставке Николай Николаевич Ипатьев.

Профессор Академии Генерального штаба генерал-лейтенант Медведев

(за выездом в гор. Тюмень протокол профессором не подписан).

15

ПРОТОКОЛ

допроса свидетеля

1918 года, августа 15-16 дня (2-3), член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев в камере своей в городе Екатеринбурге допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля, с соблюдением 443 ст. уст. уг. суд., причем показал:

Я, Терентий Иванович Чемадуров, 69 лет, православный, грамотный, под судом не был, по происхождению крестьянин Курской губ., Путивльского у., Крупецкой в., села Крупца, в 1913 пожалован званием почетного потомственного гражданина, временно проживаю в гор. Екатеринбурге по Фетисовской улице в доме № 15.

камердинера, кроме обычных, входили: исполнение всех личных приказаний Государя и доклад о всех особах, имевших к нему личный доступ; без доклада камердинера никто, кроме супруги Государя и его детей, не имел права входить в кабинет Государя. За время моей почти 10-летней службы при Государе я хорошо изучил его привычки и наклонности в домашнем обиходе и по совести могу сказать, что б. Царь был прекрасным семьянином. Обычный порядок дня был таков: в 8 час. утра Государь вставал и быстро совершал свой утренний туалет; в 8.1/2 пил у себя чай, а от 8.1/2 до 11 часов занимался делами: прочитывал представленные доклады и собственноручно налагал на них резолюции; работал Государь один и ни секретарей, ни докладчиков у него не было; от 11 до 1 часу, а иногда и долее, Государь выходил на прием, а после часу завтракал в кругу своей семьи; если прием представлявшихся Государю лиц занимал более положенного времени, то семья ожидала Государя и завтракать без него не садились. После завтрака Государь работал и гулял в парке, причем непременно занимался каким-либо физическим трудом, работая лопатой, пилой или топором; после работы и прогулки в парке — полуденный чай, от 6 до 8 вечера Государь снова занимался у себя в кабинете делами, в 8 час. вечера Государь обедал, затем опять садился за работу до вечернего чая (в 11 час. вечера). Если доклады были обширны и многочисленны, — Государь работал далеко за полночь и уходил в спальню только по окончании своей работы. Бумаги наиболее важные Государь сам лично вкладывал в конверты и заделывал; для отсылки бумаг по принадлежности Государь приглашал дежурного камердинера. Перед отходом ко сну Государь принимал ванну. Кроме того, Государь аккуратно вел дневник и писал иногда до глубокой ночи. Тетради дневников тщательно сохранялись, и таких тетрадей накопилось очень много². В семейном быту Государь не допускал никакой роскоши и в столе, одежде и домашнем обиходе Государь и его семья придерживались скромных и простых привычек.

Отличительной чертой всей Царской семьи была глубокая религиозность: никто из членов семьи не садился за стол без молитвы, посещение церкви было для них не только христианским долгом, но и радостью. Отношения между членами семьи были самые сердечные и простые, как между Государыней и Государем, так и между детьми и родителями. После Февральской революции, когда отрекшийся от престола Государь был доставлен в Царское Село³, домашняя жизнь Царской семьи протекала в общем так же, как и до переворота: никаких стеснений и ограничений в привычной обстановке сделано не было; отношение офицеров охраны было вполне корректное; не было каких-либо грубых выходок и со стороны солдат, несших охранную службу при дворце.

Во второй половине июля минувшего года Государю было объявлено распоряжение правительства о том, что ему с семьей предстоит выезд из Царского Села. Распоряжение это было объявлено дней за 10 до отъезда, так что дворцовые служащие имели возможность упаковать и уложить необходимые для Царской семьи и сопровождающих ее придворных и служителей вещи. Сначала предполагалось, что Государя с семьей отправят на юг, но перед самым отъездом, 1 августа м. г., выяснилось, что местом жительства назначен будет один из северных городов. На вокзале Царскую семью встретил председатель Совета министров А. Ф. Керенский; отношение Керенского к Государю и его семье было вполне благожелательное и корректное. Для проезда по железной дороге были предоставлены вагоны международного общества — просторные и удобные, так что путешествие было совершено с полным комфортом; отряд военной охраны помещался в особых вагонах. В пути стало известно, что Государь с семьей будет проживать в Тобольске. По прибытии поезда в Тюмень к пристани был подан пароход, на котором и был совершен дальнейший переезд до Тобольска. К нашему приезду в Тобольск приспособление предназначенного для жительства Царской семьи Губернаторского дома закончено не было; по этой причине Государь с семьей и сопровождавшими его придворными и служащими в течение 6 дней пребывал на пароходе. Иногда, по желанию Государя, на этом пароходе совершались по реке небольшие прогулки. По окончании в Губернаторском доме работ все поселившиеся в нем члены государе-

вой семьи разместились достаточно удобно; доставленная из Царского Села обстановка дала возможность устроить некоторый комфорт, и жизнь Царской семьи протекала в Тобольске почти в таких же условиях, как и в Царском Селе. Начальник военной охраны, Кобылинский, держал себя вполне корректно и никаких не оправдываемых необходимостью стеснений не делал.

Из придворных особ с Государем проживали здесь: князь В. А. Долгоруков⁴, генерал И. Л. Татищев⁵, графиня Гендрикова⁶, кроме того, тут же находились: лейб-медик профессор Евгений Сергеевич Боткин, учителя иностранных языков — англичанин мистер Гиббс и швейцарец м-сье Жильяр⁷, служителей разных наименований было человек 25; штат служителей был сокращен после октябрьского переворота, когда большевики захватили власть в свои руки. На содержание государевой семьи и всех находившихся при семье лиц стали отпускать лишь по 600 руб. в месяц на каждого члена семьи, т. е. 4200 руб.; генерал Татищев, по распоряжению Государя, уволил 12 человек служителей, выдав им необходимые на проезд суммы. Жалование оставшимся служащим было уменьшено; я лично отказался получить и те 150 руб., которые были мне назначены, вместо получаемых ранее 400 руб.; генерал Татищев доложил о моем отказе Государю, и мне было разрешено воздержаться от получения жалования, причем Государь высказал надежду вознаградить меня, если обстоятельства изменятся к лучшему.

Хотя режим, установленный для заключенных в Губернаторском доме особ и сделался несколько более строгим, тем не менее, условия жизни становились /оставались?/ довольно сносными, как в смысле обращения со стороны начальствующих лиц военной охраны, так и в отношении стола, занятий и прогулок, в пределах огороженного близ дома пространства. В 6 часов вечера 12/25 апреля совершенно неожиданно объявлено было категорическое распоряжение Центр. Исп. К-та С. К. и Р. Д. о немедленном переселении в гор. Екатеринбург. От комитета прибыл уполномоченный, именовавшийся Яковлевым (был слух, что это Троцкий); протесты Государя и Государыни, указывавших на болезнь сына, оставлены были без внимания. На сборы дано было всего несколько часов. Решено было оставить больного Наследника Алексея Николаевича на попечение сестер и придворных особ, а в Екатеринбург поехали Государь с Государыней и вел. княжна Мария Николаевна; с ними поехали: кн. Долгоруков, проф. Боткин и служители — я, затем Седнев Иван Дмитриевич (детский лакей) и комнатная женщина Анна Степановна Демидова. До Тюмени переезд был совершен на лошадях, а от Тюмени по железной дороге. Поездка была совершена благополучно и без особых лишений и неудобств. Ввиду того, что мы выехали из Тобольска часа в 3 ночи на 13/26 апреля, я успел уложить и взять с собой лишь самый необходимый багаж. Из вещей Государя я уложил и привез следующие: белья 1 дюжину денных рубах, 1 1/2 дюжины ночных, 1 1/2 дюж. тельных шелковых рубах, 3 дюжины носков, штук 150—200 носовых платков, 1 дюж. простынь, 2 дюж. наволок, 3 мохнатых простыни, 12 полотенец личных и 12 полотенец ярославского холста; из одежды: 4 рубахи защитного цвета, 3 кителя, 1 пальто офицерского сукна, 1 пальто простого солдатского сукна, 1 короткую шубку из романовских овчин, пять шаровар, 1 серую накидку, 6 фуражек, 1 шапку; из обуви: 7 пар сапог шевровых и хромовых.

Багаж был уложен в четырех небольших чемоданах. На форменной одежде Государя погоны были сняты мною по приказанию самого Государя. Столового белья с собою мы не взяли; не взяли также ни столового, ни чайного сервиза. Какие вещи были взяты для Государыни и вел. княжны Марии Николаевны, — я сказать не могу, так как этим я не заведывал. В Екатеринбург мы прибыли 16/29 апреля, где и поместились в приспособленном для государевой семьи доме Ипатьева. Как только Государь, Государыня и Мария Николаевна прибыли в дом, их тотчас же подвергли тщательному и грубому обыску; обыск производили некий Б. В. Дидковский⁸ и Авдеев — комендант дома, послужившего местом заключения. Один из производивших обыск выхватил ридикюль из рук Государыни и вызвал этим замечание Государя: „До сих пор я имел дело с честными и порядочными людьми”. На это замечание Дидковский резко ответил: „Прошу не забывать, что Вы находитесь под следствием и арестом”.

В Ипатьевском доме режим был установлен крайне тяжелый и отношение охраны прямо возмутительное, но Государь, Государыня и вел. княжна Мария Николаевна относились ко всему происходившему по наружности спокойно и как бы не замечали окружающих лиц и их поступков. День проходил обычно так: утром вся семья пила чай; к чаю подавался черный хлеб, оставшийся от вчерашнего дня; часа в 2 обед, который присылали уже готовым из местного Совета Р. Д.; обед состоял из мясного супа и жаркого; на второе чаще всего подавались котлеты. Так как ни столового белья, ни столового сервиза с собой мы не взяли, а здесь нам ничего не выдали, то обедали на непокрытом скатертью столе; тарелки и вообще сервировка стола была крайне бедная; за стол садились все вместе, согласно приказанию Государя; случалось, что на семь человек обедающих подавалось только пять ложек. К ужину подавались те же блюда, что и к обеду. Прогулка по саду разрешалась только 1 раз в день, в течение 15—20 минут; во время прогулки весь сад оцеплялся караулом; иногда /я/ обращался к кому-либо из конвойных с малозначащим вопросом, не имеющим отношения к порядкам, но или не получал никакого ответа, или получал в ответ грубое замечание. Ни Государь, ни кто-либо из членов его семьи лично никаких разговоров с комендантом дома или иными „начальствующими” лицами из представителей советской власти не вели, а всякие обращения и заявления делались через меня или через проф. Боткина.

Государь помещался в верхнем этаже дома, и в распоряжение всех нас были предоставлены 6 комнат и еще одна комната, служившая гардеробной, и кухня. День и ночь в верхнем этаже стоял караул из трех красноармейцев: один стоял у наружной входной двери, другой в вестибюле и третий близ уборной. Поведение и вид караульных были совершенно непристойные: грубые, распоясанные, с папиросами в зубах, с наглыми ухватками и манерами, они возбуждали ужас и отвращение. В комнате направо от входа в переднюю помещался комендант — Александр Дмитриевич Авдеев, человек лет 35—40, блондин с маленькими усами и бритой бородой; одет был в рубаху защитного цвета, шаровары, высокие сапоги и носил при себе казацкую шашку; почти постоянно он был пьян или навеселе; не могу сказать, чтобы он лично чем-либо оскорблял или стеснял Государя и членов его семьи, но в то же время и не шел навстречу, в смысле удовлетворения тех или иных нужд домашнего обихода. Авдеев, по-видимому, из простых рабочих. Седнев Ив. Дм. мне говорил, со слов самого Авдеева, что тот четыре раза сидел в Крестах (в Петроградской тюрьме), и хвастался, что он ни перед чем не останавливался и всех убирал с своего пути. В полном подчинении Авдеева была вся караульная команда во главе с начальником караула; начальники караула менялись еженедельно; всех караульных было до 30 человек; помещались дежурные караульные в нижнем этаже дома. Все сношения с внешним миром и все распоряжения хозяйственные производились через коменданта; закупка провизии или нужных в хозяйстве вещей, отправка белья в чистку и т. п.

Упомянутый в моем показании Дидковский не менее четырех раз в неделю производил контроль, обходя все комнаты, занятые государевой семьей; проходил он всегда в обществе одного-двух штатских лиц (каждый раз все новых) и как был, в шапке и калошах, входил в комнаты, не спрашивая разрешения. При этих посещениях Государь, Государыня и вел. княжна Мария Николаевна занимались своими делами, не отрывая головы от книги или работы, как бы не замечая вовсе появления посторонних лиц.

Еще в Тобольске я начал прихварывать, а в Екатеринбурге мне стало еще хуже; видя мое недомогание, Государь просил проф. Боткина осмотреть меня и затем приказал мне уехать в отпуск к жене моей, оставшейся в Тобольске, впредь до того, как мои силы восстановятся. В конце апреля (по старому стилю) о желании Государя отпустить меня было сообщено коменданту Авдееву; должен сказать, что на мое место предположено было выписать камердинера из Царского Села, но Авдеев передал ответ, что камердинер будет назначен из тех, которые приедут из Тобольска вместе с остальными членами государевой семьи. Числа 6—7 мая (по старому стилю), прибывший в дом Дидковский предложил всем заключенным в доме объявить, у кого и сколько имеется при себе денег; у Государя и Государыни денег не оказалось, у вел. княжны Марии Николаевны оказалось денег 16 руб. 33 коп., у проф. Боткина — 280 руб., у Седнева — 600 руб., у Демидовой — 1800—1900 руб., у меня — 6050 руб.; бывшие у вел. княжны и у проф. Боткина оставлены были в их распоряжении, а у остальных, т. е. у меня, Седнева и Демидовой были отобраны, причем Демидовой было оставлено рублей 200—300. В том, что у меня были отобраны деньги, Дидковский выдал мне расписку.

9/22 мая прибыли в Екатеринбург и остальные члены государевой семьи: Алексей Николаевич, Ольга, Анастасия и Татьяна Николаевны; при мне из числа служителей, вместе с царскими детьми, прибыли в дом старший повар Иван Михайлович Харитонов⁹ и помощник повара, мальчик Леонид Ив. Седнев¹ °, племянник И. Д. Седнева. Остальных прибывших с семьей лиц я не видел, но знаю, что, одновременно с царскими детьми, прибыли: генерал И. Л. Татищев, учителя Гиббс и Жильяр, официант Журовский, лакей Тюрин, писец Кирпичников, второй повар Кокичев, кухонные служители Терехов и Франц¹¹ (фамилии не помню), няня Теглева¹², Эрсберг¹³ — девушка вел. княжен и девушка Государыни — Тутер-берг¹⁴, /так!/ Алексей Егорович Трупп¹⁵ — лакей Государыни и Клементий Григорьевич Нагорнов¹⁶ /так!/ и А. Андр. Волков¹⁷ — камердинер Государыни. Какова судьба всех этих лиц, я не знаю, так как, повторяю, в дом Ипатьева они при мне не прибывали. Слышал я, что из них Нагорнов расстрелян. Князь В. А. Долгоруков, прибывший в Екатеринбург вместе с Государем, в дом Ипатьева доставлен не был, а, как мне стало потом известно, прямо с вокзала был отправлен в тюрьму.

11/24 мая из дома Ипатьева меня доставили не на вокзал, а в тюрьму, где я пробыл в заключении до 25 июля, когда чехословацкие и сибирские войска заняли Екатеринбург и красноармейцы, а равно и все большевистские комиссары и советы, бежали. По освобождении из тюрьмы я остался совершенно одиноким; ничего не знаю о судьбе, постигшей моего Государя и его семейство; не знаю также и о судьбе оставшихся ничего /так!/ при Государе лиц. К тому времени, когда я покинул Ипатьевский дом, в нем находились: Государь с Государыней, Наследник Алексей Николаевич и вел. княжны Мария, Ольга, Анастасия и Татьяна Николаевны; из придворных — один только проф. Боткин, человек лет 58, из служителей — Седнев И. Д., 32 лет, родом из города Углича, служил ранее мастером на Штандарте, Харитонов И. С. /так!/, лет 45, коренной придворный повар, мальчик Леонид Седнев и А. С. Демидова — девушка лет 40, из мещанок г. Череповца, окончившая курс Петроградского Демидовского Училища.

Как я уже показал Вам, Государь и Государыня отличались особенной набожностью; каждому из детей Государыня дарила образки, с которыми дети не расставались. У Государыни, между прочим, была особо почитаемая ею икона Федоровской Божьей Матери, та самая, которая мне была предъявлена при осмотре дома Ипатьева¹⁸, с иконой этой Государыня никогда не расставалась и всегда ее имела у своего изголовья; куда бы Государыня ни отлучалась, хотя бы на короткое время, всегда брала эту икону с собой, и я не допускаю мысли, чтобы Государыня могла куда-нибудь отбыть, добровольно оставив эту икону. На иконе этой был золотой венец, украшенный бриллиантовой короной; бриллианты были дорогие, каждое зерно более одного карата. Государь носил на безымянном пальце правой руки золотое обручальное кольцо, поддерживаемое другим колечком, украшенным сапфиром. Упомянутые в моем показании тетради государевых дневников в Тобольске были сложены в сундучок и отправлены с багажом, но где этот сундучок — не знаю; в Ипатьевском доме Государь также вел дневник. Государыня и великие княжны также имели и вели свои дневники¹⁹. Все имущество государевой семьи, находившееся в Тобольском доме, было доставлено во двор Ипатьевского дома, куда девалось все это имущество, я не знаю. Более пока показать ничего не имею.

Показание мне прочитано. Записано верно.

Чемадуров.

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев.

Товарищ прокурора Н. Остроумов.

16

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

1918 года, августа 18 дня, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, рассмотрев данные, добытые осмотром комнаты, описанной в протоколе от 14 сего августа¹, нашел:

• 1. что при наружном осмотре стен и пола не представилось возможным определить с точностью происхождение обнаруженных на стене и полу углублений;

• 2. что замытые части стены и пола дают основание предполагать о существовании в замытых местах следов крови, причем не исключена возможность нахождения таких следов в толще стены и пола;

• 3. что для выяснения этих вопросов, имеющих для дела существенное значение, необходимо вырезать части стены и пола —

ПОСТАНОВИЛ

части стены и пола в местах, соответствующих обнаруженным на поверхности стены и пола углублениям, вырезать, составив о сем особый протокол.

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев.

17

ПРОТОКОЛ

1918 года, августа 18 дня, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, согласно постановления своего от сего числа, в присутствии нижепоименованных понятых, при товарище прокурора Н. И. Остроумове, через оружейного мастера П. И. Комарова произвел вырезку частей пола в комнате, описанной в протоколе от 14 сего августа.

Вырезка произведена таким способом:

Имеющиеся на полу углубления за №№ 1, 2, 3,4, 5 и 6 были обведены каждое параллельными линиями, образовавшими прямоугольники; в каждом таком прямоугольнике, в середине его, заключалось углубление. По углам начерченных шести прямоугольников посредством напарен были просверлены отверстия; по нескольку таких отверстий было просверлено и по сторонам прямоугольников. Смежные углубления за №№ 2 и 3 зачерчены в один прямоугольник. Перемычки между просверленными напареем отверстиями были распилены и, по распилке их, зачерченные части пола отделялись при помощи долота.

По выпилке таким способом пяти очерченных прямоугольников оказалось, что все углубления представляют собой пулевые каналы. В некоторых из них пули застряли в толще дерева: по распилке прямоугольников, заключающих в себе углубления за №№ 1, 2 и 3.

На стенах разрезов обнаружены красноватые пятна, спускающиеся через всю толщу доски в виде потеков; центр их приходится на месте пулевых каналов².

Толщина досок, из коих выпилены описанные части пола, различна: от 1 5/16 до 1 15/16 вершка.

Все выпиленные части занумерованы, завернуты в бумагу, уложены и опечатаны должностными печатями³.

Таким же способом и произведена выпилка частей пола на парадном крыльце между второй и третьей дверями.

Ввиду крайнего утомления мастера Комарова, выпилка частей стены отложена до следующего дня.

Настоящий протокол закончен в 5 1/2 часов дня 18 августа.

Двери комнаты опечатаны сургучными должностными печатями.

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев.

Товарищ прокурора Н. Остроумов.

Понятые.

18

ПРОТОКОЛ

1918 года, августа 20/7 дня, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, согласно постановления своего от 18 сего августа, в присутствии нижепоименованных понятых, при товарище прокурора Екатеринбургского окружного суда Н. И. Остроумове, через дворника Фед. Ив. Обыкина произвел вырезку частей стены в комнате нижнего этажа дома Ипатьева.

Вырезка произведена при помощи пилы, долота, напарея и топора в участках, очерченных вокруг описанных в протоколе от 14 сего августа 16 углублений; прежде чем приступить к вырезке деревянных частей стены, с нее, в соответствующих углублениям участках, была вырезана штукатурка, причем оказалось, что углубления за №№ 1, 2, 4, 5, 9, 10 (всего 6 углублений) проникают только толщу штукатурки и лишь углубление за № 9 проникло несколько в деревянную часть стены, глубины около 1 1/2 сантиметра⁴.

Удаляемые участки штукатурки, при соблюдении всех необходимых мер предосторожности, подвергались тщательному осмотру, причем ни в одном из шести осмотренных участков присутствие пуль не обнаружено. Толщина слоя штукатурки равняется 3—4 сантиметрам.

По удалении штукатурки на участках, соответствующих углублениям за №№ 3, 6, 7, 8,11, 12, 14, 15 и 16 (вокруг которых на стене имеются описанные в протоколе от 14 августа следы замывки обоев), а также на участке, соответствующем углублению за № 13 (вокруг которого, равно как и вокруг углублений за №№ 1, 2, 4, 5, 9, 10, следов замывки обоев не имеется), обнаружены пулевые каналы, ведущие в толщу деревянных частей стены, проникающие в нее на глубину от 1 1/2 вершков до 1 3/4 верш. Во всех 10 вырезанных участках деревянной части стены обнаружено присутствие револьверных пуль.

Ни в толще штукатурки, ни в толще деревянных частей следов окрашивания не имеется.

Выпиленные части стены занумерованы и приобщены к делу для дальнейшего и более подробного их исследования.

После сего, таким же способом, были вырезаны два участка из деревянной обшивки южной стены в местах, соответствующих описанным в протоколе от 14 августа углублениям. Сначала был выпилен верхний участок обшивки (где было обнаружено сквозное отверстие). При извлечении выпиленного участка выпала револьверная пуля, найденная в промежутке между обшивкой и стеной. По выпилке второго участка (нижнего) в нем обнаружена револьверная пуля, застрявшая в верхнем слое обшивки. В обоих случаях пулевые каналы имеют направление почти параллельное поверхности пола. Выпиленные участки обшивки пронумерованы и приложены к делу⁵.

По окончании выпилки и осмотра комната вновь опечатана сургучной должностной печатью.

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев.

Товарищ прокурора Н. Остроумов.

Понятые.

19

М. Ю.

Прокурор Екатеринб. окружного суда.

20 августа 1918 г. № 263.

При сем препровождаю Вам найденные горным инженером Александром Николаевичем Кузнецовым и унтер-офицером добровольческой армии Александром Андреевичем Шереметьевских¹ /так!/ в шахте близ дер. Коптяков, Екатеринбургского уезда, следующие вещественные доказательства: человеческий палец² и два куска человеческой кожи, золотая серьга с жемчугом и бриллиантом³, вставная верхняя челюсть⁴, осколки от бомб⁵, поддержка для мужского галстука, птичьи кости, осколки от стеклянного флакона, железка от сапога и пуговицы и железная лопата⁶.

По моему распоряжению палец и два куска кожи врачом А. И. Белоградским залиты спиртом и опечатаны моей печатью.

И. д. прокурора Кутузов. Секретарь Богословский.

20

Секретно.

Господину начальнику Екатеринбургского уголовного розыска¹

Субинспектора Уголовного розыска летучего отряда М. Талашманова.

РАПОРТ

Доношу Вам, что сего числа мною получены агентурные сведения о бывшей Царской семье следующие:

Числа около 15 июля с. г. в одно из воскресений в лесу была компания гулявших, которая состояла из нижепоименованных лиц: 1) военный комиссар Голощекин, 2) его помощник Анучин, 3) жилищный комиссар Жилинский, 4) Уфимцев, 5) Броницкий, 6) Сафаров², 7) Желтов и 8) фамилию установить не представилось возможным. Все были с девицами. Будучи в веселом настроении, горячо обсуждали вопрос, как поступить с бывш. Государем Императором и его семьею. Причем Голощекин и Анучин, Жилинский и Сафаров категорически заявляли, что нужно все семейство расстрелять. Другие же, как то Уфимцев, Броницкий, Желтов и фамилию которого установить не удалось, шли против и высказывались, что Царя убивать не надо и его не за что, а нужно расстрелять Царицу, так как во всем этом деле виновата она. Причем, не докончив этот разговор, разошлись по лесу гулять.

Далее мною получены сведения, что комиссар Анучин нелегальным путем недели 11/2 тому назад был в Екатеринбурге на несколько часов и раздавал деньги своим сотрудникам, которых известил через свою сожительницу, а затем уехал, по этим же сведениям, в г. Златоуст.

О вышеизложенном доношу на Ваше распоряжение.

Субинспектор летучего отряда М. Талашманов.

21

Секретно.

Господину начальнику Екатеринбургского уголовного розыска

Субинспектора Уголовного розыска летучего отряда М. Талашманова.

РАПОРТ

В дополнение к рапорту моему от 22 сего августа мною сего числа получены агентурные сведения следующие:

Жена красноармейца Ивана Гущина, который в настоящее время скрывается, а таковая проживает по Крестовоздвиженской улице в д. № 30, стоя с неизвестным молодым человеком, спорили между собою. Молодой человек говорил: „что я утвердительно знаю, что бывш. Царь расстрелян и увезен к Шартажу”, но Гущина ему возражала и говорила: „что вы не спорьте, я лучше вашего знаю, мне говорил мой муж, что бывшего Царя в ночь на 17 июля шофер на автомобиле увез живым на вокзал и что его отправили в Пермь и оттуда его намерены были передать в руки Германии”, а также упомянула, что с Государем поступили так же, как и с бывшим великим князем Михаилом, про которого писали, что украли, а его, как она выразилась, „наши увезли в гор. Саратов”³. Причем эта же Гущина говорила своему собеседнику, что она удачно, в запеченном хлебе, пронесла своему мужу (как можно предполагать, что он скрывается за полотном железной дороги по направлению к Шартажу) пять револьверов и, в то же время, ругала какую-то свою знакомую, которая, по словам ее и по ее научению, неудачно прошла через полотно, где ее задержали, т. е. ее подругу с револьвером.

О вышеизложенном доношу на Ваше распоряжение.

Субинспектор летучего отряда М. Талашманов. 1918 года 23 августа.

ПРОТОКОЛ

1918 года августа 24 дня. Екатеринбургская тюрьма № 1. Член Следственной комиссии допрашивал нижепоименованного, который показал:

Зовут меня Николай Арсеньевич Сокович, 36 лет, православный, жил на Госпитальной ул., в доме № 6, кв. 2⁴.

До революции я был старшим врачом в 5-ой артиллерийской бригаде. В июне месяце 1917 года я был переведен старшим ординатором в г. Екатеринбург в 195 Эвакуационный госпиталь. Я ни к какой партии не принадлежал и не принадлежу, но был записан как сочувствующий в партию социалистов-революционеров. Записался я в середине декабря 1917 года. В то время разделений партий не было; я, по крайней мере, не видел и не знал этого разделения. В январе месяце 1918 года я, по предложению партии, пошел на Съезд крестьянских депутатов с целью познакомиться с разницей программы правых и левых социалистов-революционеров, так как на этом съезде должна была разбираться программа партии социалистов-революционеров. На этом собрании выделилась фракция социал-революционеров и сочувствовавших им. Большевики предложили этой фракции 4 места в комиссариатах, а именно земледелия, юстиции, транспорта и здравоохранения. Мне предложили место заведующим отделом здравоохранения (областного)⁵. Я знал, что 195 госпиталь будет закрыт в близком будущем и я останусь без места, кроме того, мне было ясно, если я не займу этой должности, то она будет занята кем-либо из рабочих, и здравоохранение будет в неопытных руках не специалиста. Поэтому-то я решил занять эту должность...

Перед приходом чехословацких войск ко мне пришел уездный комиссар здравоохранения и предложил мне озаботиться эвакуацией перевязочных материалов. Я заявил, что я этого делать не буду и что материалы должны быть оставлены здесь. При этом разговоре присутствовали врачи Васильев и Удинцев, которые в последнее время были на службе в областном отделе здравоохранения, как представители профессионального союза врачей. Об эвакуации аптекарских материалов мне ничего не известно, и лишь я видел бумагу, подписанную Белобородовым⁷, о том, что все медицинские товары и перевязочные материалы должны быть эвакуированы. Бумагу эту принес уездный комиссар здравоохранения Горохов.

В начале июля 1918 года комендант гор. Екатеринбурга отправил на рытье окопов лиц состоятельных классов. Комендант Некрасов посылал ко мне этих лиц для дачи заключения, годны или нет присылаемые к физическому труду. В один из дней, когда я дал освобождение трем лицам подряд, по телефону, в тот же день, мне сказал Некрасов, что если я буду так широко освобождать, то сам буду послан в окопы. Поэтому мне приходилось очень осторожно давать освобождения.

Областного совета депутатов и исполнительного комитета я не знаю⁸. Не знаю также, из кого состоял городской совет депутатов и городской исполнительный комитет, так как не имел никакого отношения к этим учреждениям. Я только знаю некоторых областных комиссаров, с которыми встречался на некоторых заседаниях совета областных комиссаров, на которые меня приглашали. Председателем был Белобородов, имени и отчества его не знаю, членами президиума были Сафаров и неизвестные мне комиссары, а может быть, больше никого не было. Из комиссаров я знаю: сообщения — Войкова⁹, производства — Кузьмина, труда — Андреева, военного — Голощекина, Анучина и Уфимцева, юстиции — Полякова, земледелия — Котымского /правильно — Хотимский/, транспорта — Меньшикова, финансов — Сыромолотова¹⁰ и областного управления — Тупстула¹¹. Имени и отчества их не знаю, так как их называли по фамилии с прибавлением слова „товарищ”, о деятельности их мне ничего не известно, так как с ними, кроме общих

собраний, не соприкасался и лично знаком не был. Об их деятельности, о расстрелах и т. п. я знаю лишь из газет и обывательских разговоров. От меня и вообще от партии социалистов-революционеров все держалось в большом секрете. Я случайно был приглашен на совещание совета комиссаров перед перевозом Царской фамилии в гор. Екатеринбург из Тобольска. Совещание происходило в Волжско-Камском Банке, в маленькой комнатке, исправляю, что совещание было на Коробков-ской улице, в белом двухэтажном доме на левой стороне, если идти от центра города, кажется, в первом квартале. Это было в марте или апреле. Так как дело не касалось здравоохранения, я не принимал участия в разговорах и читал газету. Я лишь слышал, как говорили о необходимости перевода и о том, подвергнуть ли поезд крушению или охранять его от провокаторского крушения, что-то было в этом роде. Когда стали голосовать, я отклонился от голосования и объяснил, что это к здравоохранению не относится. В этом собрании были все указанные выше комиссары, а может быть, кого-нибудь не было. Я помню хорошо, что были Голощекин, Белобородов, Сафаров и Тундул, Войков. Всего было человек 7 или 8.

Больше показать ничего не могу; протокол мне прочитан.

После прочтения добавляю, что у меня был произведен обыск и были взяты предъявленные мне теперь оправдательные документы; при приходе чехословаков меня арестовал 25 июля 1918 года какой-то отряд по предписанию Зотова¹². Тогда я передал Зотову 8000 руб. и получил расписку 8000 руб. — это оставшиеся от аванса деньги. Передал я чековую книжку и расчетную книжку. Потом в тот же день Зотов меня освободил. Предъявляемые мне документы об аресте и освобождении и относятся к этому аресту. Спустя день, 26 июля 1918 года, у меня сделали обыск, отобрали оправдательные документы, австрийский револьвер без пуль, не годный к бою, календари, а затем арестовали.

Прочитано.

Подлинное за надлежащим подписом с подлинным верно. Товарищ прокурора (подпись неразборчива).

23

Господину товарищу прокурора Екатеринбургского окружного суда Остроумову Н. И.

Секретаря 21 участ. Продовольственного комитета Трущева Павла Алексеевича.

ЗАЯВЛЕНИЕ

По распоряжению военных властей мною как продовольств. старостой и секретарем 21 участ. Продовольствен, комитета был произведен осмотр и опись имущества Областного совета Р. и С. Д., причем при осмотре мною в бумагах Совдепа были обнаружены прилагаемые при сем документы:

черновик объявления о расстреле бывшего Императора Николая II, написанный карандашом;

шесть телеграмм за подписью председателя Совета Белобородова и одна телеграмма за подписью Юровских¹.

Об изложенном и уведомляю Вас как председателя участка Комитета и в то же время как товарища прокурора Екатеринбургского окружного суда.

Секретарь 21 участ. Продовольственного комитета П. Трущев. г. Екатеринбург 25 августа 1918 года.

/Адрес/

ПРОТОКОЛ

1918 года сентября 5 дня. Член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев в камере своей, в присутствии нижепоименованных понятых, производил осмотр документов, присланных при предложении прокурора Екатеринб. окружного суда от 31 августа с/г. По осмотру оказалось:

• 1) Отпечатанный на пишущей машинке синей краской отпуск телеграммы следующего содержания:

„Москва Председателю ЦИК Свердлову для Голощекина². Сыромолотов как раз поехал для организации дела согласно указаний центра опасения напрасны² точка Авдеев сменен его помощник Мошкин арестован вместо Авдеева Юровский внутренний караул весь сменен заменяется другим точка Белобородов”⁴.

В конце текста черными чернилами написана цифра 4558, а внизу, теми же чернилами, написано: „4/VII телеграмму принял”, а после этого следует сделанная серым карандашом надпись: „комиссар Т... (подпись неразборчива)”. Отпуск напечатан на 1/4 листа низшего сорта писчей бумаги.

• 2) Отпечатанный так же и на такой же бумаге отпуск телеграммы след, содержания :

„Три адреса. Пермь Военком Лукоянову⁵ Уполномоченному Обласовета Матвееву⁶ Королевские Сыромолотову. Если можно заменить безусловно надежными людьми команду охраны поезда всю смените пошлите обратно Екатеринбург точка Матвеев остается комендантом поезда точка замене сговоритесь Трифоновым Белобородов. 8 июля 1918 г. №4640” (цифра написана черными чернилами)⁷.

Под текстом сделанная черными чернилами надпись: „телеграмму принял”, а за ней сделанная синим карандашом подпись: „комиссар А... (подпись неразборчива)”. Ниже подписи комиссара — оттиск штемпеля: „Екатеринбург. Телеграф 8-7-18”. Штемпель круглой формы, слова расположены по окружности и дата в середине.

• 3) Листок белой бумаги в виде узкого прямоугольника (6.1/2 х 4.1/8 вершка) с печатным, черного цвета, штемпелем: „Российская Федеративная Республика Советов. Уральский Областной Совет рабочих, крестьянских и армейских депутатов. Президиум”. По левому продольному краю отпечатано: „адрес г. Екатеринбург Обласовет”. В правом верхнем углу проведена пунктирная линия, заканчивающаяся печатной цифрой 1918. Ниже этой линии, в расстоянии около 1/2 вершка, начинается, написанный серым карандашом, беглым почерком, текст следующего содержания:

„В виду приближения контрреволюционных банд к Красной столице Урала — Екатеринбургу и в виду возможности того, что коронованному палачу удастся избежать народного Суда (раскрыт заговор белогвардейцев с целью похищения бывшего царя и его семьи) Президиум Ур. Обл. Сов. Раб. Кр. и Кр. Арм. Депутатов Урала, исполняя волю революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых насилиях над русским народом. В ночь с 16 на 17 июля приговор этот приведен в исполнение. Семья Романова, содержавшаяся вместе с ним под стражей, эвакуирована из города Екатеринбурга в интересах общественного спокойствия. Президиум областного совета Раб. Кр. и КрасноАрм. Депутатов Урала".

В тексте сделаны следующие поправки: слова „Екатеринбургу” и „возможности” вписаны между строк и подчеркнуты красными чернилами: перед скобкой раскрыт... и т. д. написано черными чернилами: „скобка”, а после второй скобки — „точка”. Слова „Ур. Обл. Сов. Раб. Кр. и Кр. Арм. Деп. Урала” зачеркнуты и сверху написано черными чернилами одно слово „обласовета”. Цифры „с 16 на 17” написаны так: в каждой цифре карандашом написана только единица „1”, а цифры „6” и „7” написаны на оставленных местах красными чернилами; в цифре 17 и единица обведена красными чернилами. Предлог „с” зачеркнут, а над цифрами 16 и 17 надписано черными чернилами „шестнадцатого”, „семнадцатого”⁸. Слова „под стражей”, „из города” зачеркнуты. Слова „Областного Совета и т. д. ...” после слова „Президиум” зачеркнуты и заменены словом „Обласовета”. В подписи „Президиум Областного Совета...” в слове „Областного” красными чернилами написаны три первых буквы „обл”, остальные же буквы дописаны черными чернилами.

• 4) Обычного образца телеграфный бланк, на котором в соответственных местах значится: „Ектб. Обласовет Председателю Из Бисерта. Подана 20/VII 20 час. 40 мин. № 13633. военная. Мною забыт в доме особого назначения бумажник деньгами на столе около двух тысяч прошу первым попутным переслат Трифонову для меня. Юровских’**.

• 5) Четыре отпуска телеграмм, отпечатанные на машинке, внешний вид их сходен с видом документов, описанных в пункте 1 и 2 настоящего протокола. Одна из таких телеграмм адресована в Пермь „Чрезвычайной комиссии” и содержит в себе запрос по поводу побега „Михаила”¹⁰. Даты составления телеграммы и отправления ее не имеется.

В связи с этим два других отпуска телеграмм говорят: один — об установлении, после побега Михаила Романова, для великих князей, переведенных на жительство в Алапаевск, тюремного режима; другой содержит в себе поручение на имя Алапаевского совдепа объявить Сергею Романову, что заключение является предупредительной мерой против побега, ввиду исчезновения Михаила из Перми.

Первая из двух этих телеграмм значится за № 4265, вторая — за № 4249. Датированы обе 22 июня 1918 г.¹¹.

Четвертый отпуск дословно такого содержания:

„Сборная. Москва два адреса. Совнарком Председателю ЦИК Свердлову. Петроград два адреса. Зиновьеву Урицкому¹². Алапаевский исполком сообщил нападении сегодня утром восемнадцатого неизвестной банды помещение где содержались под стражей бывшие великие князья Игорь Константинович Константин Константинович Иван Константинович Сергей Михайлович и Палей. Несмотря сопротивление стражи князья были похищены. Есть жертвы обеих сторон поиски ведутся. 4853. Предобласовета Белобородов”. Даты не обозначено, но в правом верхнем углу имеется круглой формы оттиск телеграфного штемпеля: „Екатеринбург 18.6.18 телеграф.”¹³.

Под текстом отпуска сделана, по-видимому, химическим карандашом, какая-то пометка, написанная неразборчиво. Можно предположить, что пометка эта представляет собой подпись фамилии лица, принявшего телеграмму.

Три остальных отпуска снабжены расписками лиц, принявших телеграмму.

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев.

При осмотре присутствовали понятые.

ПРОТОКОЛ

1918 года, сентября 4 дня, инспектор 1 отдела Екатеринбургского уголовного розыска Смоленский, вследствие личного поручения г. начальника Уголовного розыска, по делу о краже вещей, принадлежавших б. Царской фамилии, расспрашивал нижепоименованных лиц, а именно:

• 1) Петр Илларионович Лылов, 42 лет, гражданин Казанской губернии, Чистопольского уезда, Ерыклинской волости, села Титвиль, содержащийся при Верх-Исетской волостной тюрьме, объяснил, что он проживал в Верх-Исетском заводе, по Проезжей ул. в д. № 18 с гражданской своей женой Федосьей Илларионовной Балмышевой, и при большевиках служил в Волжско-Камском Банке при Уральском областном совете сторожем. С ним вместе там служил Назар Харитонович Новоселов. В начале апреля или в мае, точно не помнит, с вокзала было привезено на 12 подводах разного имущества, принадлежавшего б. тобольскому губернатору, что он, Лылов, узнал от сопровождавшего вещи, называвшего себя полковником, фамилии не помнит, кажется, Коряковым, который все время был в д. Пак-левского в военном комиссариате, и один чемодан в числе того имущества попал с имуществом бывшего Царя. Вскоре после того из дома Ипатьева было привезено туда же, в нижнее помещение Волжско-Камского Банка, несколько больших и маленьких чемоданов с разными царскими вещами и перепиской, и все это было заперто в золотосплавочной комнате, кроме того, много вещей было в комиссарских столах. В то время когда большевики убегали, то из чемоданов было все опорожнено и таковые были заполнены деньгами. Сделали это председатель Совета Белобородов, товарищ его еврей Сафаров и члены — двое братьев Толмачевых¹ , и секретарь — прапорщик Мутных². Эти же лица увезли много тогда ценного и из тех вещей. Те лица, уезжая, предложили ему взять себе из брошенных там вещей. Он и Новоселов действительно взяли белья¹ и женского платья, и он отдал своей гражданской жене Балмышевой. Более ничего не объяснил.

Петр Лылов.

• 2) Назар Харитонов Новоселов, 38 лет, гражданин Уфимской губернии, Бирского уезда, Кутеримской волости, дер. Акищевой, содержащийся при Верх-Исетской волостной тюрьме, объяснил, что он проживал в гор. Екатеринбурге по Коробковской ул. в д. № 13 вместе со своей женой Соломеей Архиповой. Отобранные у него вещи были взяты им при бегстве Совета, вместе со сторожем Липовым, где и он, Новоселов, служил сторожем. Более же он ничего сказать не может.

Назар Новоселов.

Инспектор Смоленский.

zo

Секретно. Арестантское.

Члену Екатеринбургского окружного суда г. Сергееву.

В дополнение к представленной при отношении от 5 сентября сего года № 2039 копии, при сем представляю произведенное по сие число дознание по делу об убийстве бывшего Государя Императора Николая II и его семьи, и доношу, что содержащийся по этому делу в Екатеринбургской тюрьме Михаил Иванов Лете-мин¹ и 3 части городской милиции — Мария Даниловна Медведева², дальнейшим содержанием перечислены с сего числа за Вами.

И. д. начальника Уголовного розыска Плешков.

27

ПРОТОКОЛ

1918 г. августа 7 дня. Начальник управления Екатеринбургского уголовного розыска Кирста³, в присутствии товарища прокурора Екатеринбургского окружного суда Белозерского и нижеподписавшихся понятых, на основании 258 ст. уст. угол, суд., произвел обыск в с. Уктусь, по Вознесенской улице, в доме Дорощенки у Анны Михайловны Тимофеевой по делу убийства бывшего Государя Императора Николая II и по обыску было обнаружено:

Старые брюки гвардейского стрелкового полка с несколькими заплатами и надписью, видно на левом кармане: „4 августа 1900 года возобн. 8 октября 1916 года”, принадлежащие, по удостоверению камердинера б. Государя, Терентия Ивановича Чемодурова, бывшему Государю Императору Николаю II. Больше относящегося к делу не найдено.

Постановил этот протокол.

Начальник Уголовного розыска Кирста.

Товарищ прокурора Белозерский. Присутствований /так!/ Т. Чемодуров.

Понятые.

28

ПРОТОКОЛ

1918 г., августа 7 дня, начальник управления Уголовного розыска Кирста расспрашивал учительницу церк. прих. школы с. Уктусь, гражданку из крест. Нижегородской губ., Пицкой волости, Анну Михайловну Тимофееву, жит. в с. Уктусь, в д. Дорощенко, которая объяснила:

Шаровары военного образца, найденные в моей квартире, принесены красноармейцем Леонидом Васильевым Лабушевым, карточка которого имеется у моей сестры Таисии Симоновой, живущей вместе со мной. Найденные Вами брюки Ла-бушев принес 20 августа и просил вещи оставить у меня. Лабушев — товарищ моего мужа, Ивана Алексеевича Тимофеева, красноармейца⁴.

А. Тимофеева.

Начальник Уголовного розыска Кирста.

ПРОТОКОЛ ОБЫСКА

1918 года, августа 6 дня. Начальник Екатеринбургского управления Уголовного розыска Кирста, в присутствии товарища прокурора г. Белозерского, моего помощника Плешкова и нижепоименованных понятых, на основании 258 ст. уст. уг. суд., производил обыск в квартире красноармейца гр. Сысертского завода и волости Михаила Ивановича Летемина на предмет отыскания имущества, принадлежащего бывшему Императору Николаю II во время заключения его в гор. Екатеринбурге по Вознесенскому проспекту в доме Ипатьева, причем оказалось следующее:

Летемин проживает по Васенцевской улице, в доме №71, занимает отдельный флигель из одной комнаты и кухни. В момент прихода, в 7 часов вечера, Летемин оказался дома, а также оказалась дома и его жена. На мое предложение Летемину выдать добровольно похищенные у бывшего Императора Николая II вещи, он заявил, что действительно у него есть вещи и часть их выдал, после чего было при-ступлено к тщательному обыску, причем в комнате и в кухне в различных местах, в сундуке, в ящике швейной машины, в чулане, найдены вещи, поименованные при сем списке за № 1—85⁵, и собака, принадлежащая бывшему Императору Николаю II⁶, причем на некоторых из них оказались метки, как самого бывшего Императора, а также и бывшей Императрицы Александры Федоровны.

По предъявлении всех поименованных в списке вещей камердинеру бывшего Императора, последний таковые признал за собственные бывшего Императора.

О вышеизложенном постановил: записать в настоящий протокол, который утвердить подписями присутствующих.

Начальник управления Уголовного розыска Кирста. Помощник начальника Плешков.

Товарищ прокурора Белозерский.

Понятые.

30

ПРОТОКОЛ

1918 года августа 7 дня. Начальник управления Уголовного розыска Кирста, по делу об убийстве бывшего Государя Императора Николая II, расспрашивал красноармейца охраны особого назначения, гражданина из крестьян Сысертского завода, Екатеринбургского уезда, Михаила Иванова Летемина, 36 лет, проживающего в последнее время по Васенцевской улице № 71, объяснившего:

Охрана Дома особого назначения, где находился в заключении б. Государь Император Николай II, состояла из 56 человек: 30 рабочих из Сысертского завода, 16 рабочих Злоказовского завода в г. Екатеринбурге и 10 латышей¹, мне неизвестно откуда прибывших в г. Екатеринбург. По фамилии я некоторых охранников знаю. Из Сысертского завода: два брата Стрекотиных, живущих в Сысерте на Красной улице, Старкова Ивана, Сафонова (Файка) Вениамина, живущих в Сысерте, где-то по Ново-Провиантской ул., Николая Попова, где-то живущего по Новой улице в Сысерте, эти пять ныне живут в Сысерте. Подкорытов Николай, Толабов Иван, Котегов Иван, Семенов Василий, Садчиков Николай, Щукин. Из Злоказов-ской фабрики я знал охранника Путилова. Латышей же по фамилии никого не знал.

Кроме охраны, там были в последнее время: комендант Юровский, помощник его — фамилии не знаю, рабочий Сысертского завода Павел Медведев, шофер из рабочих фабрики Злоказова — фамилии его не знаю: среднего роста, лицо корявое (в оспе), темнорусый, бороду брил, усы маленькие, он на фотографической карточке сидит на коленях с правой стороны, я его хорошо знаю (была показана группа рабочих фабрики Злоказова, снятая на фотографической карточке).

В Доме особого назначения караул охранников стоял так: пост № 1 внутри дома Ипатьевского, на площадке за парадной дверью, этот пост обслуживали за последнее время латыши. Пост № 2 — внутри здания, на площадке с черного хода, пост № 3 — во дворе у ворот, пост № 4 — у калитки со двора, так что был виден парадный подъезд, пост № 5 — с улицы будка от поста № 4, пост № 6 — возле иконы по Вознесенскому проспекту, пост № 7 — во дворе, за второй перегородкой по переулку, пост № 8 — в саду, пост № 9 — в заднем дворе. Кроме этих постов, были два поста пулеметных: № 1 на балконе с переулка, № 2 внизу, в помещении у окна, выходящего в сад.

Меня и рабочих сысертских нанимал комиссар Первой уральской боевой дружины Мрачковский², жил он в Верх-Вознесенской улице между Клубной и Главной, по левой стороне большой белый дом, двухэтажный. Нам платили 400 руб. в месяц, сутки охраны разделялись на 4 смены.

Последние дни своего дежурства я помню. 16 июля я дежурил в Доме особого назначения на посту № 3 с 4 дня до 8 вечера и, сменившись в 8 вечера, хорошо помню, что бывший Государь и его семья находились в Ипатьевском доме и были живы. 17 же июля в 8 часов утра я занял в карауле Ипатьевского дома пост № 4 и, зайдя в дом Попова, где жила команда охранников, я в комнате для разводящего увидел мальчика,³ который всегда прислуживал б. Государю, и, удивившись, спросил у одного из дежуривших охранников: „Что это значит, зачем мальчик здесь?”, но вместо ответа охранник, фамилии его не помню, махнул рукой. Тогда я спросил второго, и он мне рассказал, что 16 июля в 12 часов ночи, внизу, в помещении Дома особого назначения, в комнате, в которой была дверь опечатанной комнаты, застрелен б. Государь с женой, детьми, доктором, лакеем, поваром и фрейлинами, причем последней была убита младшая дочь Государя, об этом мне сказал, стоявший в эту ночь на посту, Стрекотин. Бывший Государь был убит первый, в него выстрелил Юровский после того, как что-то прочитал, причем бывшая Государыня и старшая дочь перекрестились. После убийства б. Государя начали стрелять латыши и сысертский рабочий, разводящий Павел Медведев. Когда была убита вся Царская семья и /ее/ прислуга, из дома Попова позвали охранников замыть следы крови. Трупы вынесли на грузовой автомобиль и следы засыпали песком. Тот же Стрекотин и другие охранники говорили, что выстрелов было много, что кровь в комнате смывали и ее было много. Говорил мне еще австриец Адольф, ставивший коменданту самовары, что 16 июля ночью, когда он спал, к нему пришел Юровский и, разбудив его, сказал: „Если ты услышишь выстрелы, не пугайся”, после этого /он/ слыхал, как сверху сходили в нижний этаж много лиц и затем выстрелы, но их было не много. Не доверяя всему этому, я спросил шофера грузовика, который мне подтвердил, что трупы он вывозил в лес, и там было застряли в трясине. Шофер этот был один злоказовский рабочий, личность которого я ранее узнал на предъявленной мне фотографической карточке⁴. Мальчик, которого я видел у Медведева, был из Царского Села и отправлен, как я слышал, обратно.

17, 18, 19, 20 и 21 убирали помещение Ипатьевского дома и вывозили вещи из кладовых на вокзал. 22 июля сняли караул, причем с 17 по 22 июля дежурило нас 6 человек, 5 — сысертских и шестой — я. Все мы остались в Екатеринбурге, но после — 4 ушло в Сысерт. Я остался в Екатеринбурге, а Медведев пошел на вокзал, где присоединился к товарищам охранникам, уходящим на фронт.

Михаил Иванов Летемин.

Начальник Уголовного розыска Кирста.

По обследовании агентурным путем стало известно, что в Доме особого назначения из Злоказовской фабрики дежурили: 3 брата Логиновых — Василий, Иван и Владимир, Мошкин Александр, Соловьев Александр, Корякин Николай, Тимофеев Иван, Гоншкевич Василий, Крашенинников Иван, Сидоров Алексей, Перминов Николай, Украинцев Константин, Комендантов Алексей. Шоферы из Злоказовской фабрики были: Люханов (тот самый, что, по словам Летемина, увозил трупы б. Царской семьи) и его помощник Лобашев Леонид.

Начальник управления Уголовного розыска Кирста.

32

Гражданка — крестьянка Сысертской волости, Екатеринбургского уезда, Пермской губернии, Мария Данилова Медведева объяснила:

Мой муж, Павел Спиридонович Медведев, по профессии сапожник, и в последнее время до поступления в красную армию работал в заводе. Весной этого года он, с другими рабочими Сысертского завода, был нанят охранять дом, где в гор. Екатеринбурге был заключен б. Государь Император, и с этой целью выехал в г. Екатеринбург. Я же осталась в Сысерте, но часто навещала мужа и жила у него в их общей казарме по несколько дней сряду. Приезжая в Екатеринбург, я видела, что дом охраняется густой цепью красноармейцев, но моего мужа я на посту не видала, потому что он был разводящим караула.

19 июля с. г. я приехала в гор. Екатеринбург навестить своего мужа. Подъехав к дому, где был заключен б. Государь Император, удивилась, что дом тот стоял почти совершенно без охраны, почему, заехав к мужу в казарму и встретившись с ним, спросила его, что означает такое малое количество постов с теми, что было прежде /так!/, и мой муж Павел Медведев рассказал мне:

Теперь излишне охранять дом потому, что Царя там нет, он и вся его семья убиты. Произошло это так: в 2 часа ночи 17 июля разбудили всю семью Государя и его самого, а также и всю его прислугу и его приближенных. Они встали, умылись, оделись и их всех свели сверху вниз в комнаты, где они стали полукругом. Всех их было 12. Против них выстроилось тоже 12 каких-то не здешних людей — не заводских, а приезжих. Государю и его семье прочли бумагу, в которой говорилось, что революция погибает, поэтому должны и они погибнуть, после чего прислуга Государя стала охать и кричать, но все стоявшие начали расстреливать приведенных сверху, и вскоре б. Государь Император, б. Государыня Императрица, Наследник и все великие княжны, прислуга и приближенные, в количестве 12 человек, были мертвы. В тот же 17 июля день все трупы были вывезены в лес и сброшены в ямы в шурфы. Но места не указал, как равно не указал, на чем вывозили трупы.

Мария Данилова Медведева, неграмотная, и за нее, по ее просьбе, расписались председатель Сысертского комитета народной власти Петр Дмитриев Фокин, вр. и. д. сысертского коменданта Алексей Орлов.

Гражданка из сысертских крестьян Пермской губ., Екатеринбургского уезда Евдокия Ивановна Старкова, проживающая в Сысертском заводе, объяснила:

Мой сын Иван Андреев Старков был красноармейцем, охранявшим, в числе других, в г. Екатеринбурге дом бывшего Государя Императора. Накануне взятия г. Екатеринбурга мой сын Иван пришел домой, где рассказывал, что в ночь, когда исчезла семья Государя Императора (он сам и его приближенные), им комендантом дома, где был заключен б. Государь Император, приказано было на дежурство не приходить. Ночью поздно он видел в окно, как из Дома особого назначения, где был до того Государь и вся его семья, выехали два автомобиля очень больших и куда-то уехали. На утро той ночи в доме, который они окарауливали, уже из б. Царской семьи и /ее/ приближенных никого не было, причем в дом, где содержался Государь, им никому ходить было не велено.

Евдокия Старкова, а за нее, неграмотную, /расписались те же/.

34

Гражданка из дворян Зинаида Андреевна Мику-лова, она же Микуловская, живущая временно в лечебнице Онуфриева по Златоустовской улице, а постоянно по Почтовому пер. № 5, объяснила:

Под давлением насилий, выразившихся в арестах и слежках члена Чрезвычайной комиссии Константина Васильевича Коневцева, я сошлась с ним и была с ним в интимных отношениях. Он мне был противен, и я отдавалась ему физически, почему и, не интересуясь их большевистскими делами, не расспрашивала его об их секретах. Помню, что за день, за два до объявления об убийстве б. Государя Императора Коневцев днем, часа в 4, зашел ко мне на квартиру и сообщил, что большевики б. Государя убили. Мне показалось, что, говоря это, у Коневцева были на глазах слезы, и он как-то отвертывался от меня. Он же на мои вопросы сообщил мне, что его зарыли „там же, верно, во дворе”, что в него было выпущено 52 пули. О семье же Государя Коневцев тогда же сообщил мне, что она увезена в Невьянск. О Наследнике сказали, что он умер. Было это 17, т. е. разговор мой с Коневцевым, числа 17 по новому стилю. На второй день после нашего разговора Коневцев уехал, как он говорил, в Пермь за золотом.

3. Микул.

35

ПРОТОКОЛ ОБЫСКА

1918 года, августа 9 дня. Я, начальник Екатеринбургского уголовного розыска, с нижеподписавшимися понятыми и суб-инспекторами Талашмановым и Леонтьевым сего числа, на основании 258 ст. уст. уг. суд., производил обыск в заводе Сысертском Екатеринбургского уезда в квартирах:

1) Вениамина Яковлева Сафонова, 2) Павла Медведева, 3) Андрея/Федорова/ Стрекотина, 4) Андрея Андреева Стрекотина, 5) Николая Попова и 6) Ивана

Андреева Старкова¹, причем из всех вышеупомянутых лиц дома оказался один — Андрей Федоров Стрекотин, записанный под № 3, остальных же дома не оказалось, а при обысках в квартирах у родственников последних были обнаружены нижеследующие вещи:

У Сафонова ничего предосудительного найдено не было. У Павла Медведева было обнаружено: кожаный саквояж, три пары суконных серых перчаток, одни пуховые носки, полотенце, кусок бинта, портмоне, компас, 2 серебряных кольца, золотой медальон, тоже металлическая запонка, кусок подцепка². У Андрея Федорова Стрекотина: пасхальное яйцо. У Андрея Андреева Стрекотина: пасхальное яйцо, золотое кольцо без /в/ставки. У Николая Попова: бинокль. У Ивана Андреева Старкова: деревянный полированный ящик, три вилки, 2 пасхальных свечи, термометр, 1/2 флакона духов „Ландыш”, 1 рашпиль-напильник, 4 белых батистовых платка носовых, 1 чулок, 5 шт. рамок для фотографических карточек, металлический брелок и брелок серебряный — свисток.

О вышеизложенном постановил: записать в настоящий протокол, отобранные вещи предъявить камердинеру бывшей Царской семьи.

Начальник Екатеринбургского уголовного розыска Кирста. Понятые. Суб-инспекторы.

36

ПРОТОКОЛ ПРЕДЪЯВЛЕНИЯ

1918 года августа 10 дня. Начальник управления Уголовного розыска, на основании 258 ст. уст. уг. суд., предъявил при нижеподписавшихся понятых вещи, отобранные в Сысерт-ском заводе у Вениамина Сафонова, Павла Медведева, Андрея Федорова Стрекотина, Андрея Андреева Стрекотина, Николая Попова, Ивана Андреева Старкова, вещи эти поименованы в протоколе обыска от 9 августа 1918 года, между которыми камердинер бывшего Государя Императора, Терентий Иванович Чемодуров признал:

отобранные у Павла Медведева кожаный чемодан с вырезанной надписью, бинт, запонки золотые, одна круглая, одна продолговатая с этикетками от сигар и выгравированной надписью: „27 июля 1914 г.” и красной кожи кошелек, принадлежащими доктору всей Царской семьи Евгению Сергеевичу Боткину и находившимися в Доме особого назначения в г. Екатеринбурге. А три мелхиоровых вилки — 2 десертные, одна столовая, с выскобленными гербами, принадлежат гофмаршальской части и находившиеся /так!/ там, где были и вещи доктора Боткина. Два кольца с синей эмалью и надписями: „св. преп. мать Ксения моли Бога о нас”, „Богородица спаси нас”, отобранные от Павла Медведева, принадлежат великим княжнам. Пять рамок — три синих, одна лиловая и одна пестрая с цветным снимком яхты Штандарт, отобранные от Ивана Андреева Старкова, принадлежат бывшему Наследнику Цесаревичу Алексею Николаевичу. Градусник комнатный, две красных с золотыми ободками свечи, овальный подпилок, кисточка с черной ручкой и флакон духов, наполовину неполный, отобранные от Ивана Старкова, принадлежат бывшему Наследнику Цесаревичу Алексею Николаевичу и, наконец, четыре батистовых белых носовых с вырезанными метками и рисунками на каймах платка, отобранные от того же Ивана Старкова, принадлежат великим княжнам. Деревянный же полированный ящик от инструментов принадлежит Наследнику.

Постановил: вещи, отобранные от упомянутых в этом протоколе лиц, приложить к дознанию, не опознанные вернуть под расписку владельцам.

Начальник Уголовного розыска Кирста.

Вещи мне предъявлены и я их опознаю как за принадлежащие б. семье Государя и его доктору.

Военный чиновник Петр Алексеевич Леонов³, жительствующий по Златоустовской № 40, объяснил:

17 июля 1918 года были потребованы комиссаром снабжения фронта Горбуновым⁴ 5 грузовых автомобилей, причем на одном из таковых, по тому же требованию, были помещены на платформе среднего грузовика 2 бочки бензина. Автомобили эти возвратились обратно так: 18 около 7 часов утра пришли два средних грузовика, на одном из них были 2 пустые бочки от бензина⁵, 2 маленьких грузовика возвратились около 9 ч. утра того же 18 июля. Что же касается 5-ой платформы большого автомобиля, то с ним произошла такая вещь: автомобиль этот, по требованию Горбунова, подъехал к Американской гостинице, где стояла Чрезвычайная следственная комиссия, шофера этого грузовика сняли, заменили его своим из Американской гостиницы, а шоферу советского гаража приказали идти домой. Где побывал этот грузовик в ночь с 16 на 17-ое, неизвестно, но 19 июля около 6 утра грузовик был возвращен обратно тем шофером, что заменил возле Американской гостиницы советского шофера, грузовик этот был весь в крови и грязи⁶, но заметно было, что его мыли; пол платформы грузовика был в трех местах пробит⁷. Фамилия и личность шофера, ездившего на этом грузовике, мне неизвестна. Фамилия же того шофера, которого сменили у Американской гостиницы, — Никифоров, он из Петрограда и с большевиками уехал в Пермь.

Леонов.

38

Гражданин из крестьян Курляндской губернии, Гробинского у., Гавезинской волости Виктор Янов Буйвид, жительствующий по Вознесенской улице № 47, объяснил⁸:

Ночь с 16 на 17 июля 1918 г. я хорошо восстанавливаю в своей памяти потому, что вообще в эту ночь я не спал и помню, что около 12 часов ночи я вышел во двор и подошел к навесу, меня тошнило, я там остановился. Через некоторое время я услыхал глухие рваные залпы, их было около 15, а затем отдельные выстрелы, их было 3 или 4, но эти выстрелы были не из винтовок произведены; было это после 2 час. ночи. Выстрелы были из Ипатьевского дома и по звуку глухие, как бы произведенные в подвале. После этого я быстро ушел к себе в комнату, ибо боялся, чтобы меня не заметили сверху охранники дома, где был заключен Государь Император. Войдя в комнату, мой сосед по ней спросил меня: „Слышал?”. Я ответил: „Слышал выстрелы”. „Понял?” „Понял”, — сказал я, и мы замолчали. Минут через 20 я слыхал, как отворились ворота загородки Ипатьевского дома и тихо — мало шумя — ушел на улицу автомобиль, свернув на Вознесенский проспект, но в каком направлении ушел — не знаю. Кроме меня, в комнате той был серб Любомир Станкович, выехал он в Челябинск, и сын хозяйки — Николай Негоряев. Затем мне говорили хозяева мои, что после этой ночи появился в квартире охранников-красноармейцев мальчик из дома Ипатьева, сидел на окне и часто плакал. После ночи с 16 на 17-ое я хорошо запомнил ночь с 23 на 24-е, когда в Ипатьевском доме был освещен сад, было много криков, шума и ругани, много ездили автомобили, и я подумал, что красноармейцы выезжают из дома Ипатьева. В квартире красноармейцев-охранников в ночь с 16 на 17 было совершенно тихо в момент, когда я и мой сосед в комнате слышали выстрелы, но часа 1 1/2 спустя после выстрелов я слыхал, как возвращались жильцы сверху (красноармейцы: их было, судя по топоту ног и разговору, 6—7 человек). До ночи с 16 на 17 я, живя у Негодяевых /так!/ в д. Попова с февраля 1918 года, не слыхал выстрелов, там было тихо, кроме случая, когда была нечаянно выброшена красноармейцами в сад с балкона воспламенившаяся ручная бомба.

Виктор Буйвид.

39

Гражданин Феликс Михайлович Якубцев, крестьянин Виленской губернии, Святцанского уезда, Каменомской волости, объяснил:

Некоторое время, от апреля до июля, я состоял в конвойной команде красной армии, дежурил у дома бывшего Государя, а затем наша команда была расформирована и мы ушли. В конце июля этого года, после того как было объявлено об убийстве б. Государя, я встретился с охранником-красноармейцем, дежурившим у дома, где был заключен Государь Император — Колотовым Иваном⁹, из Самарской губернии, который рассказал мне, что б. Государь и вся его семья убиты и зарыты в саду в том же самом доме, причем охранники и красная армия стрелять отказались и пришлось комиссарам тащить жребий, кому убивать Царскую семью. Где теперь Колотов, я не знаю.

Феликс Якубцев.

40

Камердинер бывшего Государя Императора Терентий Иванович Чемодуров, которому, на основании 258 ст. уст. уг. суд., были показаны вещи, найденные в помойной яме дома Ипатьева, где заключен был б. Государь Император, между которыми он признал:

Черная муаровая с серой муаровой подкладкой сумка принадлежит девице Анне Степановне Демидовой, все время находившейся в роде /роли/ комнатной женщины при семье Государя Императора; эта сумочка висела около кровати на стуле и с ней Демидова никогда не расставалась и хранила в ней те вещи, которые ей всегда были необходимы. Белая кофточка с узенькими прошивками, белый к ней воротничок, а также узенькая розовая ленточка принадлежит также той же Анне Степановне Демидовой. Черный форменный галстук с перерезанной Владимирской ленточкой принадлежит доктору Евгению Сергеевичу Боткину: этот галстук доктор Боткин всегда носил и даже засыпал в кровати, не снимая его. На Владимирской ленточке всегда у доктора висел орден Владимира 3 степени. Георгиевская ленточка снята с шинели Государя Императора, с этой шинелью Государь никогда не расставался и всегда в ней ходил. И два образка с уничтоженными изображениями принадлежат семье Государя и находились в общей спальне дома Ипатьева¹⁰.

СПРАВКА: Начальнику Уголовного розыска в город Самару послано отношение от 17 августа 1918 года за № 1847. Посылка эта вызвана агентурными сведениями, по которым можно было предполагать, что семья б. Государя Императора могла быть отправлена пробравшимися по подложным документам германц/ами/ в руки Германии.

Начальник Уголовного роз. Кирста.

42

ПРОТОКОЛ

1918 года, августа 18 дня, начальник управления Уголовного розыска Кирста расспрашивал камердинера Государя Императора Терентия Ивановича Чемодурова, который объяснил:

Из тех вещей, что мы нашли в помойных ямах Ипатьевского дома, где заключен был б. Государь Император, особенно обращают на себя внимание вещи, с которыми б. Государыня Императрица Александра Феодоровна никогда не расставалась, особенно если уезжала куда-либо в дорогу:

под № 8 кусок небольшой черной кожи от ридикюля¹¹;

под № 9 рамка для фотографической карточки (здесь был портрет брата Императрицы) ¹²;

под № 10 брелок с фотографической неясной карточкой (здесь был фотографический портрет родителей Императрицы).

Особенно важна найденная в спальне Императрицы иконка Феодоровской Божьей Матери. Без этой иконы Императрица никогда никуда не выезжала. Лишить Императрицу этой иконы было равносильно лишению ее жизни. Икона эта была украшена золотым венцом с короной и с крупным бриллиантом¹³.

Т. Чемодуров.

43

Крестьянки Вятской губ.: 1) Нолинского уезда, Зыковской вол., дер. Зырина, Мария Григорьевна Стародумова, жительствующая по Кузнечной ул. № 105 и 2) Иранского у., Ильинской вол., дер. Починск Городок, Васса Осиповна Дрогина, жительствующая по Главному проспекту № 75, объяснили :

От профессионального строительного союза 15 июля н. ст., в понедельник, мы были посланы в Ипатьевский дом, где заключен был Государь Император и его семья, мыть полы¹. Полы мы мыли наверху дома Ипатьева и внизу. Государь и его семья: Государыня, 4 великих княжны, Наследник, доктор, старик князь, камердинер, лакей в очках, мальчик и женщина молодая были наверху, и семья играла в карты. Здесь Юровский сидел на стуле против Наследника и разговаривал с ним, причем Юровский был вежлив, но нам Юровский не позволял разговаривать с Царской семьей, которая была весела, княжны смеялись и грусти заметно не

было². Моя полы, мы заметили, что караул состоял из каких-то не русских людей, все они были молодые, причем когда мы спустились мыть полы вниз, то заметили, что этот караул жил внизу, так как там стояли их кровати, причем внизу мы всех комнат не мыли, так как там были другие женщины.

Помыв полы, мы ушли домой, но денег не получили, почему в субботу 19 июля пошли к караульному начальнику Медведеву и, подойдя к дому Попова, где жил караул, застали там нескольких красноармейцев, которые собирались уезжать и укладывали вещи. В это время на тройке крестьянских лошадей подъехал пьяный караульный начальник Медведев и спросил укладывающихся красноармейцев, что они делают, и узнав, что они торопятся как можно скорее выехать на фронт, спросил /так!/, указывая на Ипатьевский дом, сказал: „Пойдемте, я пойду к Юровскому”. Но красноармейцы ответили, что дом закупорен и там никого нет, тогда Медведев спросил: „А они?”. „Они, сказали красноармейцы, уехали все на Пермь”. Засим мы обратились к Медведеву с просьбой уплатить нам деньги, но Медведев ответил, что деньги нам уплатят, когда вернутся обратно. Караул, который в этот день дежурил у Государя, были, судя по разговору, немцы или австрийцы, одеты были в форменную одежду, но чисто, красиво.

Мария Стародумова, неграмотная, а за нее, по ее просьбе, как равно и за себя, Дрягина. /так!/

44

Доктор, бывший при власти советов комиссаром здравоохранения, Николай Арсеньевич Сакович, находящийся ныне в Екатеринбургской тюрьме, объяснил:

Помню я, что перед тем как перевезти б. Государя Императора из Тобольска в Екатеринбург, меня повесткой пригласили в здание Волжско-Камского Банка на совещание комиссаров Уральской области по вопросу о переезде Николая II в Екатеринбург. Явившись на собрание, я протестовал против своего присутствия здесь, но это не помогло, и я остался и был очевидцем отвратительных сцен: например, был возбужден вопрос, кем не упомню, о том, чтобы устроить при переезде бывшего Царя крушение³. Вопрос этот даже баллотировался, и было решено перевезти из Тобольска б. Государя в Екатеринбург. Помню, я случайно узнал, что по вопросу о перевозке б. Царя в Екатеринбург была какая-то переписка с центром большевистской власти и от центра было ясно сказано, что за целость б. Государя Екатеринбургские комиссары отвечают головой. Судьба б. Государя мне не известна, ибо больше я никем по вопросу о б. Государе никуда не приглашался и не был осведомлен.

Лично я не верю в расстрел быв. Государя, но, сталкиваясь с Голощекиным и Юровским, я могу допустить, что, не считаясь ни с чем, они, циники до мозга костей, могли совершить любую гнусность. По отношению к бывшему Царю и его семье у большевиков-руководителей было заметно какое-то беспокойство, характер которого я не берусь определить: было ли это беспокойство за жизнь Царя или его безопасность, как узника. Еще я полагаю, что расстрел б. Царя — ложь потому, что на объявлениях об убийстве б. Государя была подпись Свердлова, а ее не могло быть потому, что сношений с Москвой до 16—17 июля уже задолго не было⁴.

Николай Сакович.

СПРАВКА: 22 августа 1918 года, прибывший из командировки в тыл большевикам секретный работник Уголовного розыска мне, начальнику, доложил:

• 1) Пробрался он в тыл в середину большевиков и в деревне Еловке, в 40 верстах от Ирбита, в стороне между ст. Егоршино и Ирбитом, от караульного села Еловки Артемия Макарова узнал, что перед уходом большевиков из Екатеринбурга, ночью, он видел, как проезжали 3 крытых автомобиля и две тройки, что Макаров проследил их до конной почтовой станции и узнал, что лошадей не меняли и что в автомобилях увезли б. Государя и его семью по направлению Верхотурья.

• 2) В Ирбите Липатников — барахольщик — говорил, что ему известно, что б. Государь и его семья увезены в Верхотурье.

• 3) В Ирбитском заводе красноармеец Дмитрий Капустин говорил, что ему известно, что перед приходом чехословаков собирались б. Государя и его семью увезти, и что он дежурил как-то на вокзале и видел, как формировался поезд для б. Государя и его семьи до ст. Баженево.

Верно: начальник Уголовного розыска Кирста.

46

Гражданин из екатеринбургских мещан Петр Федоров Цецегов, жительствующий по Васенцевской № 55,объяснил:

Я, ночной сторож на Вознесенском проспекте, помню, что в ночь с 16 на 17 июля в 3 часа ночи я услыхал стук автомобиля, за перегородкой дома Ипатьева, где заключен был б. Государь Император, затем слыхал шум того же автомобиля, направляющегося к Главному проспекту. Видеть автомобиль мне не пришлось, так как я боялся подойти к Ипатьевскому дому, это нам запрещалось, а стоял на углу Харитоновского дома. Ход у автомобиля был легкий, без вспышек и грохота. Я справлялся у других сторожей, видели ли они проходивший автомобиль, но безуспешно. Забор дома Ипатьева света от окон не пропускал⁵.

П. Цецегов.

Начальник Уголовного розыска Кирста.

47-58

ПРОТОКОЛ

1918 года сентября 5 дня. Начальник Екатеринбургского уголовного розыска Плешков производил дальнейшее дознание по делу об убийстве бывшего государя Императора Николая II, для чего спрашивал нижепоименованных лиц, и они мне объяснили:

47

Спрошенный в присутствии товарища прокурора г. Остроумова гражданин Логиновской волости, Екатеринбургского уезда, села Малый Брусян, Афанасий Кириллов Елькин, под судом не был, грамотный, проживаю в гор. Екатеринбурге, по Луговой улице, в доме № 64, объяснил:

11 января 1918 года меня за контрреволюцию арестовали и посадили в местную Екатеринбургскую тюрьму. 10(23) февраля революционный трибунал меня осудил к 6 месяцам тюремного заключения за агитацию против советской власти. В тюрьме первое время я возил из леса дрова в тюрьму, а в марте месяце меня перечислили конюхом, где я пробыл до конца моего ареста. В июне меня и второго конюха Данилова, тоже содержащегося в тюрьме, начальник стал посылать в город на лошадях, запряженных в экипажи, для разъездов с комиссарами. Мне очень часто приходилось возить по городу комиссаров тюрьмы Межевского Михаила и Морозова. Несколько раз приходилось ездить с комиссарами Поляковым¹, Зайд и Юровским. Ранее я их не знал, а когда стал ездить с ними, то узнал многих. С ними я ездил по разным советским учреждениям. Дней за 10 до бегства из Екатеринбурга большевиков конюх Данилов сообщил мне, что Юровский назначен комиссаром в дом Ипатьева, где содержался бывший Государь с семьей, и переехал туда жить. Дом Ипатьева назывался так: „Дом особого назначения”. Дорогой комиссары никогда ничего со мной не разговаривали.

В июле месяце, когда Юровский жил в доме Ипатьева, я два раза подавал лошадь для Юровского к дому Ипатьева. Подъезжая к дому, я говорил часовому красноармейцу о том, что из тюрьмы подана лошадь для Юровского, а часовой через дырочку в заборе сообщал дальше. Я хорошо помню, что во вторник последней недели перед бегством большевиков я ездил с Юровским по городу (должно быть, 17 июля)², он заходил в Американскую гостиницу и в свою квартиру на 1 Береговую ул. № 6. В этот же день, кажется, с ним больше не ездил. Помню, что днем Юровский, вернувшись в дом Ипатьева, отпустил меня домой.

Через сутки после этого, в четверг³, я опять подал лошадь для Юровского к дому Ипатьева и опять так же через часового дал о себе знать. Изменения в карауле я никакого не заметил. Около 11 часов дня я Юровского повез в Волжско-Камский Банк, где он был минут 15—20, и вышел оттуда с каким-то человеком высокого роста, лет 35, по-видимому, с комиссаром, и вместе с ними я поехал, но у гостиницы Атаманова распряглась лошадь и я остановился перепрячь. Комиссар из банка куда-то пошел. Юровский сказал ему: „Оставайтесь здесь и работайте, как следует”. Потом Юровский заехал в свою квартиру на 1 Береговую улицу, где пробыл около часа и вернулся в дом Ипатьева. Тут он мне сказал, что я ему буду нужен, и велел красноармейцу увести меня с лошадью в тот дом, где была охрана дома Ипатьева, кажется, дом Попова. Там я видел красноармейцев, более тридцати человек. С ними я не разговаривал, но видел их почти всех, они все были русские, у некоторых были жены. Из разговоров я понял, что они были из Сысертского завода. Часов в 11 вечера красноармеец послал меня съездить в Американскую гостиницу и привезти кого-то, имя и фамилию коего я забыл. Из Американской со мной поехало двое молодых, лет по 20, один из них похож на еврея. Они зашли в дом Ипатьева. В половине двенадцатого часов ночи мне приказали подать лошадь к воротам дома Ипатьева, около старой избы. Красноармеец, кажется, старший по команде, и двое молодых, коих я привез из Американской, вынесли из дома Ипатьева ко мне в экипаж семь мест багажу, из коих было два кожаных саквояжа, на одном я видел сургучную печать. Одно место было с постелью⁴, затем место с провизией. Вскоре вышел Юровский и, сидя в экипаже у меня, приказал молодым людям привести все в порядок, охраны оставить 12 человек, а остальных отправить на вокзал: это распоряжение касалось дома Ипатьева. Юровского с багажом я повез в дом главного начальника, где также были готовы к отъезду другие комиссары, среди коих был Петр Лазаревич, который со сторожем у главного начальника простился за руку. Оттуда некоторые комиссары поехали на ст. Екатеринбург II, а я с Юровским, по его приказанию, поехал на Вознесенский переулок, в дом рядом с лабораторией, где он пробыл недолго, потом заехал еще в Американскую гостиницу, а оттуда поехал также на Екатеринбург II⁵, где он ушел в вокзал. Красноармейцы вынесли багаж Юровского и меня отпустили домой. Я понял, что все комиссары из города бегут, о чем, вернувшись в тюрьму, сообщил начальнику тюрьмы.

Я перед отъездом из дома Ипатьева Юровского обратил внимание на дом, в коем все было тихо, и предположил, что Царской семьи там уже нет, но спросить об этом никого не смел. Незадолго до отъезда, кажется, во вторник, конюх Данилов вернулся поздно вечером. Я спросил его, где он так долго был. Он ответил, что „от Николая возил ящики”, но какой /так!/ и куда он не сказал, и я его не спросил. Этот конюх, Александр Данилов, ездил с комиссарами часто. Он, кажется, из Н. Уфалейского завода. В эту же ночь, когда я возил Юровского на вокзал, в тюрьму вернулись конюхи Демидов и Писцев. Я спросил их, куда они ездили и что возили. Они сказали, что возили пулеметы из Ипатьевского дома на вокзал. Через сутки после этого, в субботу, меня и других начальник тюрьмы освободил, но по чьему распоряжению, я не знаю. Что сделали с бывшим Царем и его семьей, я ни от кого не слышал. Помню один раз, незадолго до отъезда Юровского, я стоял со своей лошадью у дома Попова, где жила охрана бывшего Царя. Трое красноармейцев между собой говорили, и я услышал такую фразу: „Мы Николку убьем за то, что он нас четыре года мучил”.

Показание мне прочитано. Афанасий Елькин. И. д. начальника Уголовного розыска Плешков.

Товарищ прокурора Н. Остроумов.

48

10-го сентября

Гражданка Камышловского у., Кунорской волости, деревни Белейки, Лидия Федоровна Лоскутова, 19 лет, православная, проживаю в г. Екатеринбурге, по Успенской ул. в д. № 5, объяснила:

У меня есть двоюродный брат Афанасий Иванович Руденков. Откуда он происходил, я не знаю, так как он со своими родными жил не здесь, а в каком-то другом городе, и с ним я встречалась в детстве: мне было лет 12, а ему — лет 14. Ныне летом, кажется в мае, здесь в Екатеринбурге он со мной встретился. Я его не могла сначала узнать, а он узнал меня вперед. Потом, когда мы с ним разговорились, то уже узнали друг друга, что мы с ним двоюродные брат и сестра. Он рассказал мне, что служит где-то шофером. Его большевики мобилизовали, и он служит в Екатеринбурге шофером на бронированном автомобиле, числится же в отряде матросов, хотя одет был не в матросскую форму, а в синий костюм и коричневую фуражку. Я в эту неожиданную встречу пригласила его к себе в гости. Пробыл он у меня недолго. После первой встречи он приезжал к моей квартире на бронированном автомобиле предупредить, чтобы мы береглись, а то нас могут арестовать за то, что к нам ходили реалисты и кадеты. Я хорошо помню, за два дня до объявления в Екатеринбурге о расстреле большевиками бывшего Государя Николая II⁶, я встретилась в кинематографе Рекорд часа в 4 дня со своим двоюродным братом Афанасием Руденковым, он пошел на вокзал Екатеринбург I, я пошла проводить его. Дорогой, идя против дома Ипатьева, мы увидели вышедший из ворот этого дома бронированный автомобиль. Я спросила своего брата, почему он не на автомобиле. Он ответил мне, что в его отсутствие другой шофер уехал и вывозит у Императора вещи, а потом увезут и самого Императора. Я опять спросила его: „Неужели его (т. е. Императора) расстреляют?”, а он на это мне ответил, что его увезут в Верхотурье и заключат в монастырь. Я спросила еще брата о том, что сделают с ним, если заберут город чехи. Брат ответил: „Тогда его, наверно, отправят в Германию, так как большевики за него взяли у немецкого короля много денег и король взял его себе на поруки”. О семье б. Государя брат ничего не говорил, и я его не спрашивала. Около Харитоновского дома мы с братом простились, и он ушел на вокзал. Бронированный автомобиль из дома Ипатьева уехал на вокзал.

В тот же день, часов в 7 вечера, я ходила на Глуховскую набережную улицу к знакомому прапорщику Попову, проходила мимо Ятесовского моста. Мимо меня по мосту прошел опять бронированный автомобиль, на котором ранее ездил брат. Я предполагала, что и в этот раз ехал брат и, увидев меня, остановится, но он не остановился. Я спросила проходящего матроса, почему автомобиль не остановился, он ответил: „Вероятно, некогда”. На второй день я спросила у какого-то матроса про своего брата Руденкова. Матрос ответил мне, что он уехал на позицию. Через сутки или два дня, не помню, в Екатеринбурге большевики объявили, что они Государя расстреляли⁷.

Все это я показываю правду, большевичкой я не была и им не сочувствовала. Теперь я живу у своей двоюродной сестры Елизаветы Васильевны Скворцовой.

Лидия Лоскутова.

И. д. начальника Уголовного розыска Плешков.

При допросе присутствовал товарищ прокурора Н. Остроумов.

49

13 сентября

Гражданин из Костромы Федор Иванович Иванов, 40 лет, православный, под судом не был, проживаю по Васенцовской ул. в доме № 29, объяснил:

Я имею парикмахерскую на новом вокзале станции Екатеринбург I. Я хорошо помню, за день или два до объявления в Екатеринбурге большевиками о том, что бывший Царь Николай II ими расстрелян⁸, у меня в парикмахерской был комиссар станции Екатеринбург Гуляев и стал говорить, что у них много было работы. На мой вопрос: „Какой работы?”, он ответил: „Сегодня отправляем Николая”, но куда — не сказал, а я спросить его считал неудобным, так как в парикмахерской была публика. В тот же день вечером Гуляев опять заходил в мою парикмахерскую. Я его спросил, как и куда отправили Николая, так как на этот вокзал его не провозили. Гуляев ответил мне, что его увезли на Екатеринбург II, но подробностей не рассказывал.

На следующий день утром ко мне заходил комиссар 4 штаба резерва красной армии Кучеров, которого я спросил, правда ли, что Николая II увезли на станцию Екатеринбург II. Кучеров ответил мне: „Правда”, а на мой вопрос, куда его отправили, он сказал: „Тебе какое дело?”. В этот же день я, встретившись на вокзале с Гуляевым, спросил его о судьбе Николая. Он ответил мне, что уже „халымуз”. Я переспросил его, что это значит. Он сказал мне: „Готов!”. По его ответу я понял, что Николай убит, но где — ничего не сказал, а спросить его я боялся. На второй день после этого разговора было выпущено объявление, что Николай расстрелян здесь в Екатеринбурге. После этого объявления я, встретив Гуляева и Кучерова у буфета на вокзале обоих вместе, спросил их, почему объявление о Николае выпущено так, а они говорили иначе. Они сказали: „Мало что пишут!”.

Кажется, в тот же день я спросил матроса Григория, отчества и фамилии не знаю, который часто спал в уборной на вокзале: „Правда, что Николая расстреляли здесь?”. Он ответил мне: „Едва ли”. А на мой вопрос: „Правда ли, что его увезли?”, он ответил, что его увезли из города живым, но куда не сказал.

Вообще между всеми ими о судьбе Николая II была большая тайна, и все они в эти дни были сильно взволнованы. О семье бывшего Государя из них никто ничего не говорил, и я боялся спросить их. Гуляев, Кучеров и матрос уехали в разное время с большевиками до взятия города чехословаками.

Федор Иванов.

И. д. начальника управления Уголовного розыска Плешков.

Товарищ прокурора Н. Остроумов.

50

Монахиня Ново-Тихвинского женского монастыря Агапия Григорьевна Елисеева, 45 лет, проживаю в монастыре, объявила:

Я жила в одной комнате с монахинями Агриппиной и Иустинией. К последней приходил иногда, попроведать ее, ее племянник Василий Чертополохов. В последнее время при большевиках Чертополохов служил в красной армии и ходил в солдатской форме, но какую он нес службу, я не знаю, сам он не говорил. В тот самый день, когда Екатеринбург заняли чехословаки⁹, около 4 часов дня, Чертополохов был у своей тетушки монахини Иустинии. Проходя по монастырю в кухню, я слышала от каких-то монахинь, не помню, разговор о том, что заключенный в Екатеринбурге Государь жив, хотя большевики перед этим писали, что они его расстреляли. Я, придя в свою комнату, сказала монахине Агриппине, что Государь жив. Она ответила: „Слава Богу”. На это Василий Чертополохов сказал, что „нет, не жив, старикам так не укокошить, как молодые укокошили!”. Монахиня Агриппина обиделась на Чертополохова за такое выражение и назвала его молокососом и пригрозила ему, что за это на него только доказать следует /так!/, а он ответил: „Ну и доказывайте!”.

Послушница Агапия Елисеева.

51

/-./

Монахиня того же монастыря Иустиния, в мире Мария Николаевна Чертополохова, 60 лет, объяснила:

Я родиной из Сысертского завода, в монастыре живу около 47 лет. У меня есть племянник, сын брата Василий Андреев Чертополохов. В последнее время племянник служил здесь в Сысертской лавке кассиром. В июне месяце сего года его большевики мобилизовали и взяли в красную армию. Какую он нес службу в красной армии, я не знаю, хотя он называл, в какую роту его зачислили, кажется, маршевую. После занятия города чехословаками, не знаю, в какой день, племянник был у меня. Я стала говорить, что такое тяжелое время, и Государя расстреляли. Он на это сказал: „Все возможно, что и расстреляли”. Монахиня Агриппина назвала за это племянника молокососом. Племянник Василий стал говорить, что все непорядки в России произошли из-за того, что в 1916 году Государственная Дума просила у Государя конституцию, а он не дал. Племянника Василия около 15 августа арестовали, и он содержится в Коммерческом собрании.

Монахиня Иустиния.

И. д. начальника Уголовного розыска Плешков.

/—/                                 Товарищ прокурора Н. Остроумов.

• 23 сентября

Гражданин Сысертской волости и завода Василий Андреевич Чертополохов, 20 лет, содержащийся в Екатеринбургской тюрьме, для допроса доставлен в управление Уголовного розыска, объяснил:

Я арестован по распоряжению чешской контрразведки 24 августа сего года, но за что не знаю. В Екатеринбурге я живу с апреля 1915 года, первое время служил секретарем управляющего Сысертских заводов, а последнее время — кассиром в лавке этих же заводов. 4 июня сего года, при большевистском управлении, я был мобилизован в красную армию, служил в 7 роте 4 Екатеринбургского полка, но службы почти никакой не нес. Еще до взятия меня в красную армию я знал, что в карауле при Доме особого назначения, где содержался бывший Царь Николай II, находились почти все сысертские красноармейцы, из коих я знаю: 1) Котова Михаила Павлова, 2) Шевелева, 3) Сафанова Файку, 4) Дроздова, 5) Садчико-ва, 6) Стрекотина, по прозвищу Сорока и 7) Котегова Ивана. Всех их было до пятидесяти человек, фамилий остальных я не помню, а некоторых не знаю. С этими красноармейцами я хотя и встречался, но не разговаривал. Знаком ближе я был с Котовым Михаилом и разговаривал о частной жизни, но о бывшем Царе с ним, а равно и с другими, ничего не говорил.

До поступления моего в армию я здесь встречался с членом Сысертского совета Иваном Степановым Садчиковым, брат коего был в охране бывшего Царя, который, в разговоре со мной о семье бывшего Царя, говорил мне, что вся семья Царя заражена разными венерическими болезнями. Затем он сказал, что красноармейцам, охранявшим семью Царя, дана инструкция, что если будет угрожать опасность городу взятием его чехословаками, или же попытки со стороны черносотенцев освободить Царя, то всю семью убить. Более Садчиков ничего не говорил. Куда большевики девали Царя, я не знаю, но из объявления я узнал, что его расстреляли. Подробностей расстрела я ни от кого не слышал.

После объявления о расстреле бывшего Царя я был в женском монастыре у своей тетки монахини Иустинии. Она меня спрашивала, правда ли, что бывший Царь убит. Я на это ответил ей, что вполне возможно, что убит, так как от тех людей, которые его охраняли, лучшего ожидать нельзя. Находящиеся тут же в келье монахини Агапия и Агриппина стали говорить, что это неправда, он жив, и, обращаясь ко мне, Агриппина назвала меня большевиком и стала говорить, что одни большевики хотели, чтобы его убили. Я высказался, что он сам виноват во всем: если бы он дал конституцию в конце 1916 года, то этого бы, наверно, ничего не было.

Из бывших в охране б. Царя красноармейцев — Сафонов, Стрекотин и Коте-гов люди отчаянные, в заводе слыли за хулиганов. Более по этому делу я ничего не знаю.

В. Чертополохов.

И. д. начальника Уголовного розыска Плешков.

Товарищ прокурора Н. Остроумов.

• 24 сентября

Гражданин Верхне-Уфалейского завода, Екатеринбургского уезда, Александр Васильевич Самойлов, 42 лет, православный, не судился, проживаю на лесопильном заводе Халамейзера, объяснил ¹⁰:

Я служу кондуктором Омской железной дороги. В июне и июле сего года, я квартировал по 2-ой Восточной ул., в доме № 85, во флигеле, вместе с красноармейцем Александром Семеновичем Варакушевым, у коего была сожительница Наталия Николаевна Котова. Варакушев служил в отряде по охране бывшего Государя Николая II. Когда-то летом, еще при большевиках, я, не помню от кого, узнал, что будто бы умер Наследник Алексей Николаевич, и спросил об этом Вара-кушева. Он ответил, что это неправда, так как на днях видел его, и он бросал в собаку гальки. Варакушев говорил еще про Алексея, что он был болен и совсем не ходил, но потом стал выходить в сад.

После объявления большевиками о том, что они расстреляли бывшего Государя, я, прочитав об этом в газете, спросил Варакушева, правда ли это. Он мне ответил, что сука Голощекин распространяет эти слухи, но в действительности бывший Государь жив. При этом Варакушев рассказал мне, что Николая и его жену заковали в кандалы и в автомобиле Красного Креста увезли на вокзал Екатеринбург I, где посадили их в вагон, а затем отправят в Пермь. Про семью бывшего Государя Варакушев сказал, что она пока еще осталась в доме Ипатьева, но куда ее девают, ничего не говорил. Этот разговор у меня с Варакушевым был в тот самый день, когда большевики объявили о расстреле Николая. Во время этого разговора Варакушев предложил мне, если я желаю, посмотреть Николая на вокзале, но в этот день я на вокзал не пошел, а за день или два до сдачи города я был на вокзале Екатеринбург I за получением денег, и там я встретил Варакушева¹¹. Он мне показал на стоявший на пятом или шестом пути состав из нескольких вагонов 1 и 2 класса, впереди коих был прицеплен паровоз на парах. А за этим составом на следующем пути стоял один классный вагон, окна в котором были или закрашены черной краской, или завешены черной занавеской. В этом самом вагоне, по словам Варакушева, находился бывший Государь с женой. Вагон этот был окружен сильно вооруженными красноармейцами. Варакушев говорил мне, что вагон с бывшим Царем должен идти по горнозаводской линии*². Куда отправили этот вагон и когда, я не знаю, и Варакушева более не видел. Во время наступления чехословаков нас несколько бригад отправили сначала на ст. Богданович, а потом на Егоршино, где я, встретив комиссара Мрачковского, спросил его, куда уехал Варакушев и вообще все бывшие в охране Николая. Он ответил, что они уехали в Пермь. С Егоршино я вместе с другими бригадами окружным путем попал в Алапаевский завод, где со своими сослуживцами-большевиками /у меня/ был разговор про бывшего Государя. Большевики утверждали, что он убит, а я утверждал, что он жив и ссылался на Варакушева. За это на меня донесли Мрачковско-му. Он вызвал меня к себе и приказал об этом ничего не говорить, иначе буду строго наказан. Из Алапаевска я попал в Верх-Нейвинск, откуда, во время наступления чехословаков, я от большевиков 24 августа бежал и выбрался оттуда при помощи чехословаков. Сожительница Варакушева арестована, не знаю за что, и содержится в милиции 3 части.

Александр Самойлов.

И. д. начальника Уголовного розыска Плешков.

/.../                                   Товарищ прокурора Н. Остроумов.

28 сентября

Гражданка Нижне-Исетской волости, села Уктуса, Анна Петрова Белозерова, 19 лет, православная, грамотная, не судилась, проживаю в с. Уктусе, объяснила:

Я работала на заводе Злоказовых, когда делали на нем снаряды, при самих хозяевах. 9-го января сего года большевики завод от Злоказовых отобрали и работу снарядов прекратили. В марте большевики вместо снарядов на заводе стали вырабатывать дрожжи. Я тоже поступила на завод по выработке дрожжей. Все мужчины на заводе, за исключением, кажется, всего лишь двоих — Кнапского и Кипри-янова, — были большевики и все состояли в красной армии. Причем я знаю, что рабочие-красноармейцы с этого завода, кажется 17 человек, были в охране бывшего Государя Николая П. Из них были следующие лица: 1) Авдеев Александр, 2) Мошкин Александр, 3) Соловьев Александр, 4) Гоншкевич Василий, 5) Люха-нов, 6) Корякин Николай, 7) Тимофеев Иван, 8) матрос Мишкевич Николай, 9) его брат Станислав, 10) Крашенинников Иван, 11) Сидоров Алексей, 12) Украинцев Константин, 13) Комендантов Алексей, 14) Лабушев Леонид, 15) Логинов Василий Петров и его два брата 16) Иван и 17) Владимир. Из них Люханов и Лабушев были шоферами и ездили все время на большевистских автомобилях.

Я была в сожительстве с Василием Логиновым, сошлась с ним до большевиков еще, и имела от него ребенка — мальчика. Дежурили они в охране б. Царя так: двое суток дежурит, а двое дома. Я спрашивала своего сожителя Логинова про б. Царя и его семью. Логинов говорил мне, что б. Царь ходит по комнатам свободно, иногда выходил к караулу, разговаривал с ним, курил. Б. Государыня почти никогда не выходила из комнаты, ее видели очень редко. Дочери их, княжны, выходили ежедневно на два часа гулять в сад, иногда с караульными красноармейцами даже играли в карты, а иногда учили их играть на какой-то музыке. Были случаи, что б. княжны стряпали сами лепешки, но они у них не выходили, тогда они просили красноармейцев показать им, как стряпают лепешки. Б. Наследник был больной и не ходил, его выносили в сад на тележке. По словам Логинова, сам Государь и его дочери красноармейцев называли товарищами. Я несколько раз спрашивала Логинова, не обижают ли красноармейцы б. Царя и его семью, на это он мне всегда отвечал, что их никто не обижает, а про Алексея Логинов еще говорил, что он, обращаясь к охранникам, просил их так: „Товарищи, вылечите меня, я не буду вредным, а буду такой же, как и вы все”.

Я иногда спрашивала Логинова, что они сделают с б. Царем и его семьей. На это он мне сказал, что я не должна его об этом спрашивать: это дело серьезное, да и сам он не знает, что с ними сделают.

Недели за три до занятия города чехословаками из охранников б. Царя кто-то заворовался там, ночью приехали латыши, в комнате у Мошкина и Соловьева нашли какие-то ценные царские вещи, после чего всех охранников с завода Злока-зова больше охранять б. Царя не допустили¹³. После этого их всех за воровство в охране б. Царя отправили на фронт, но они и оттуда сбежали все обратно сюда в город. Пока они были на фронте, пришло в совет распоряжение об отправке семей большевиков в Пермь. Жены наших красноармейцев получили по 300 руб. и уехали в Пермь, а когда вернулись с фронта их мужья, то их уже не было здесь. Приблизительно за неделю до прихода сюда чехословаков мой сожитель Логинов вместе с другими товарищами уехали тоже в Пермь. После занятия города чехословаками, через неделю, я здесь видела одного лишь Алексея Комендантова.

После отъезда моего сожителя я переехала жить в Уктус к своей тетке Александре Ивановне Поповой. За день или за два до занятия города чехословаками прошел слух о том, что большевики Николая расстреляли, о чем они объявили в газете и говорили на митингах, но лично я ни от кого об этом не слышала, и ку-

да девали б. Царя и его семью я не знаю. Мой сожитель Логинов был из Кыштымского завода. Сама я не была большевичкой.

Показание мне прочитано, показала я всю правду.

Анна Петровна Белозерова.

И. д. начальника Уголовного розыска Плешков.

Допрошенная вторично /30.09.18 г./ гражданка Анна Петрова Белозерова к первому своему показанию добавила следующее:

Приблизительно с месяц до прихода чехословаков, когда рабочие-красноармейцы с фабрики Злоказовых еще были в охране б. Государя, сожительница Ивана Петрова Логинова, Ольга Иванова Степанова, говорила мне, что, по словам ее сожителя Ивана Логинова, в эту ночь б. Царя расстреляют, а затем увезут на мельницу и измелют. Его хотели увезти вчера, но не было автомобиля-грузовика. Та же Степанова говорила мне, что, по словам Ивана Логинова, дочери Государя, княжны, приглашали красноармейцев-охранников к себе в спальню и за это обещали корону. Об этом я сказала своему сожителю Василию Логинову; он за это на меня накричал и сказал: „Разве можно такие вещи говорить”, а со Степановой запретил разговаривать. После разговора со Степановой я спросила или Лабушева или Корякина, пришедшего с дежурства из охраны, жив ли Царь. Он ответил мне, что ему никто не может ничего сделать и что от германского царя строго приказано Ленину, чтобы ни один волос не был тронут у нашего Царя. Ольга Степанова мне говорила, что она все тайны в городе знает.

Анна Петровна Белозерова.

55

30 сентября

Гражданка Шадринского у., Крутихилской волости и села Евдокия Семенова Межина, 34 лет, православная, грамотная, не судилась, проживаю /на/ Обсерваторской ул., в д. № 142, объяснила:

Я работала на заводе Злоказовых почти до прихода в Екатеринбург чехословаков. Кончили работу всего лишь за 3 дня. Все мужчины на заводе были большевики, за исключением нескольких человек, коих в последнее время уволили за то, что они не записались в красную армию. Рабочие-большевики все состояли в красной армии, причем из них, кажется, 18 человек были в охране б. Государя Николая II, а именно: 1) Авдеев Александр был комиссаром по охране б. Государя, 2) Мошкин Александр, 3) Соловьев Александр, 4) Летемин Михаил, 5) Гоншке-вич Василий Григорьевич, 6) Люханов, 7) племянник Авдеева — Авдеев же, молодой 18—19 лет, 8) Корякин Николай, 9) Тимофеев Иван, 10) матрос Николай Мишкевич, 11) брат его Станислав Мишкевич, 12) какой-то петроградский Федя, 13) Крашенинников Иван, 14) Сидоров Алексей, 15) Комендантов Алексей, 16, 17, 18) три брата Василий, Иван и Владимир Петровы Логиновы и 19) Шулин Иван.

Красноармейцы, охранявшие б. Государя при мне никогда ничего не говорили про б. Царя, так как меня считали контрреволюционеркой. Незадолго до прихода чехословаков красноармейцы-охранники чего-то у б. Царя заворовались. Латыши произвели у некоторых обыск, после чего часть красноармейцев арестовали, а остальных к охране б. Царя не допустили. После этого рабочие Злоказова на собрании вынесли порицание тем рабочим-красноармейцам, которые заворовались в охране, и даже вынесли такое постановление, что они за это воровство могут искупить свою вину только кровавыми ранами. После такого постановления красноармейцы-охранники уехали на фронт. О расстреле б. Государя я узнала в городе после объявления большевиками об этом на собрании.

/-/

Евдокия Межина.

56

• 2 октября

Гражданин села Щелкунского, этой же волости, Григорий Николаевич Котегов, 40 лет, православный, не судился, сейчас содержится за следственной комиссией в д. Макарова, по Главному проспекту, объяснил:

По прибытии в Екатеринбург я временно был помещен в управлении коменданта в здании Коммерческого собрания. В первую ночь моего пребывания около меня на полу для ночлега разместились двое неизвестных мне людей в солдатской форме, довольно приличной. Люди эти были молодые, в возрасте 20—22 лет, и держали себя, в сравнении с другими арестованными, довольно развязно и даже вызывающе. Глухой ночью, когда большинство арестованных спало, молодые люди повели между собой разговор очень тихо, предполагая, что и я сплю. Разговор их сводился к нижеследующим выражениям. „А ты как попал сюда?”. Ответ был таков: „Э, просто надо было возиться, и кроме того, я теперь себя хорошо чувствую, а ты как попал?”. Тот ответил: „Меня послали для дела”, причем первый задавший вопрос спросил второго: „А как же ты попал в охранную команду Царя?”. Тот ответил, что его назначил комиссар Голощекин, с которым он ездил в Москву, по какому делу не знает, но лишь с ним были три ящика, довольно на вес тяжелы не по объему. В Москве эти ящики Голощекин увез из салон-вагона в город, объяснив, что /это/ модели для снарядов на Путиловский завод. Голощекин не возвращался в поезд дней пять и возвратился в сопровождении четырех лиц, с которыми все вместе поехали в Петроград. На пути он слышал разговор со спутниками, из которого было слышно, что Голощекин говорил спутникам: „Теперь дело с Царицей улажено”¹⁵, а про Царя разговора не было. На вопрос: „А как же поступили во время оставления Екатеринбурга с Царем и его семьей?”, первый ответил, что слышал от „рыжего”, якобы Царь расстрелян на генеральской даче и что труп его сожжен в смоляном бочонке по направлению к Шартаку, о чем он лично не знает, а узнать можно от сожительницы комиссара Анучина, которая проживает в Березовском заводе.

Из здания Коммерческого собрания нас всех арестованных перевели в здание гостиного двора, в том числе и указанных молодых людей, где я намерен был узнать обстоятельства дела более подробно, но под страхом угроз, чинимых китайским офицером, вопрос молодым людям задал настолько неосторожно, что они, наверно, догадались, в чем дело, и от разговора уклонились. Названные молодые люди в сравнении с другими арестованными не стеснялись в расходах, расходуя рублей по 200 в день: это я наблюдал дня три, затем эти люди были переведены в отдельное помещение, и где они теперь — не знаю.

Вместе со мной в одной камере сидел кучер Голощекина, как его звать и фамилию не знаю, который говорил, что Голощекин и Белобородов постоянно были в квартире б. Царя: этот кучер, наверно, сидит в доме Ардашева, а если нет, то я могу узнать его адрес, имя и фамилию. Кучер этот говорил, что Николай содержался в особом кабинете и в плохих условиях, а когда Голощекин бывал у Николая, то выходил оттуда выпивши.

Григорий Николаевич Котегов.

И. д. начальника Уголовного розыска Плешков.

Гражданин Верхотурского у., Нижне-Салдинской вол., Григорий Иванов Суетин, 24 лет, православный, грамотный, не судился, объяснил:

В марте месяце сего года я поступил в особо-караульную конвойную команду в г. Екатеринбурге, начальником которой был какой-то латыш, имя и фамилию его я не знаю. Службу приходилось нести в тюрьме № 1, Государственном банке и в других местах. В апреле месяце меня назначили в караул в дом Ипатьева, где содержался б. Царь. Там в карауле я был трое суток, стоял на посту внутри двора у ворот. Каждый день выходил в сад около 12 часов дня сам б. Государь, его жена и все четыре дочери, а б. Наследника Алексея выносил бывший при нем доктор. Выходили они все вместе и гуляли минут 30—40. Во время прогулки б. Государь иногда подходил к кому-нибудь из часовых и разговаривал с ними, некоторых спрашивал, с какого года /они служат/ и, когда получал ответ — с 1911 года, то говорил, что это „мой солдат”, а когда часовой отвечал, что с 1917 или 1918 г., то он говорил, что это молодой. Я видел, что часовые к бывшему Государю относились хорошо и жалеючи, некоторые даже говорили, что напрасно человека томят¹⁶. В охране б. Царя я был всего лишь трое суток, после чего я более там не дежурил.

О расстреле б. Царя я узнал тогда, когда об этом объявили в газетах. Со мной в карауле у б. Царя было всех 52 человека и все незнакомые, из коих было два татарина, из них один сейчас служит в караульной команде.

Григорий Иванов Суетин.

И. д. начальника Уголовного розыска Плешков.

Товарищ прокурора Н. Остроумов.

58

• 3 октября

Гражданка Ревдинской волости, Мариинского завода, Мария Алексеевна Маринцева, 48 лет, православная, под судом не была, проживаю по Го-говинской ул., № 66, объяснила:

Я помню, недели за две до прихода сюда чехословаков, меня, вместе еще с незнакомыми тремя женщинами из какого-то союза в Уктусской улице, послали мыть пол в дом, где содержался бывший Царь¹⁷.

Когда мы мыли пол в верху, то я видела б. Государя: он сидел у стола, а б. Государыня и три дочери ходили тут же в комнатах. Б. Наследник Алексей сидел в коляске, он был больной и не ходил. Тут же в комнате был какой-то мальчик лет 14-ти. Этот мальчик, по словам красноармейца, был сыном повара. Была еще бонна и лакей.

Когда мы мыли парадное крыльцо, то один пожилой солдат сказал нам: „Что, видели Царя? Он такой же человек, как и мы”.

Охраны во всем доме как внутри, так и снаружи было много и все время за семьей б. Царя следил какой-то комиссар.

Более я ничего не знаю. Неграмотная.

И. д. начальника Уголовного розыска Плешков.

ПРОТОКОЛ

Город Екатеринбург, 8 октября 1918 года, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, командированный для производства предварительного следствия по делу об убийстве б. Императора Николая Александровича, составил настоящий протокол о нижеследующем¹.

В 10 1/2 часов утра сего числа ко мне явился дежурный офицер при коменданте города прапорщик Алексеев и от имени коменданта просил меня выдать разрешение на занятие дома Ипатьева под квартиру для командующего Уральским фронтом генерала Гайды и его штаба, а на отказ мой в удовлетворении такого ходатайства ответил, что дом Ипатьева, независимо от моего согласия или несогласия на это, будет занят вследствие категорического приказа генерала Гайды.

Вследствие означенного заявления я, в присутствии прокурора суда В. Ф. Иорданского и председателя суда В. Н. Казем-Бек, прибыл в 11 1/2 часов утра в дом Ипатьева, причем обнаружил, что в верхнем этаже того дома парадная наружная дверь открыта и в комнатах производится очистка и мытье полов чешскими солдатами под присмотром чешских офицеров. На выраженный мною по этому поводу протест было указано, что офицеры действуют на основании приказа генерала Гайды, распорядившегося очистить верхний этаж дома Ипатьева к часу дня.

Прибывший в то же помещение владелец дома отставной инженер капитан Н. Н. Ипатьев, коему мною было разрешено занять три комнаты в нижнем этаже его дома, с обязательством охранять запертые помещения верхнего этажа, объяснил, что им было своевременно указано представителям чешского военного командования, что все помещения дома находятся в распоряжении следственной власти и без разрешения таковой он никого не может допустить в дом, вверенный его охране.

На заявление это последовало указание, что здесь распоряжается военная власть и тотчас же было приступлено к уборке помещения. Запертые комнаты, служившие спальными бывшей Царской семьи, до моего прибытия оставались нетронутыми, но мне было предъявлено решительное требование открыть эти комнаты и немедленно очистить их. Прибывший в дом комендант города капитан Блага подтвердил требование об очистке помещения, ссылаясь на приказ генерала Гайды.

На это требование коменданта я, производящий следствие, заявил, что выражаю самый решительный протест по поводу занятия дома Ипатьева, являющегося носителем следов преступления и поэтому необходимого для дела при дальнейшем исследовании его, и, выполняя требование об очистке помещений, я только подчиняюсь насилию со стороны военной власти. При этом мною было разъяснено коменданту, что на основании действующих законов, я должен был бы обратиться к начальнику гарнизона, как представителю военной власти, за содействием к устранению насилия, но при сложившихся обстоятельствах считаю использование этого права нецелесообразным.

Вещественные доказательства, хранившиеся в означенных двух комнатах, были уложены и увезены мною на хранение в камеру мою в здание Окружного суда².

Опечатанная моей должностной печатью комната нижнего этажа, носящая в себе следы преступления, оставлена в моем распоряжении.

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев.

При составлении протокола находились:

Председатель Екатеринбургского окружного суда В. Казем-Бек.

Прокурор Окружного суда В. Иорданский.

Капитан в отставке Ипатьев.

ПРОТОКОЛ допроса свидетеля

1918 года, октября 8-10 дня, в г. Екатеринбурге, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля, с соблюдением 443 и 712 ст. уст. уг. суд., и он показал:

Я — протоиерей Иоанн Владимирович Сторожев, 40 лет, нахожусь на службе в действующей армии в должности благочинного 7-й Уральской дивизии горных стрелков³.

По священству показываю:

Я дважды совершал богослужения в доме Ипатьева, в г. Екатеринбурге, когда там находилась под стражей большевистской власти семья бывшего Царя Николая Александровича Романова. Кроме меня, там же совершал богослужения священник Екатериненского собора Анатолий Григорьевич Меледин⁴. Как отцу Меледину, так и мне сослужил каждый раз диакон названного собора Василий Афанасьевич Буймиров. Чередовались наши службы так: первое богослужение — светлую Заутреню — совершил вечером 21 апреля старого стиля о. Меледин. Второй раз — 20 мая старого стиля, когда прибыла из Тобольска вся семья Романовых, служил я обедницу. Третью службу (обедницу) совершил о. Меледин, но которого числа и месяца, не помню, кажется, это был день рождения одного из членов семьи Романовых. Четвертую службу (литургию) совершил в Троицын день о. Меледин⁵ и, наконец, пятое богослужение (обедницу) 1/14 июля совершил я. Почему именно на нас, священнослужителей Екатериненского собора (в то время я был настоятелем сего собора)⁶, возложена была обязанность совершать богослужения в доме Ипатьева, я не знаю. Обстоятельства, при которых был вызван и совершал службу я, представляются в следующем виде:

В воскресенье 20 мая (2 июня) 1918 г. я совершал очередную службу — раннюю литургию — в Екатериненском соборе и только что, вернувшись домой около 10 часов утра, расположился пить чай, как в парадную дверь моей квартиры постучали. Я сам открыл дверь и увидел перед собой какого-то солдата, невзрачной наружности, с рябоватым лицом и маленькими бегающими глазами⁷. Одет он был в ветхую телогрейку защитного цвета, на голове — затасканная солдатская фуражка. Ни погон, ни кокарды, конечно, не было. Не видно было на нем и никакого вооружения. На мой вопрос, что ему надо, солдат ответил: „Вас требуют служить к Романову”. Не поняв, про кого речь, я спросил: „К какому Романову?”. — „Ну, к бывшему Царю”, — пояснил пришедший. Из последующих переговоров выяснилось, что Николай Александрович Романов просит совершить последование обедницы. — „Он там написал, чтобы сослужили какую-то обедницу”, — заявил мне пришедший. Чинопоследование обедницы обычно служится в войсках, когда по той или иной причине нельзя совершить литургию. По своему составу богослужение это сходно с последованием литургии, но значительно короче его, так как за обедницей не совершается таинства Евхаристии. Выразив готовность совершить просимое богослужение, я заметил, что мне необходимо взять с собой диакона. Солдат долго и настойчиво возражал против приглашения о. диакона, заявляя, что „комендант” приказал позвать одного священника, но я настоял, и мы вместе с этим солдатом поехали в собор, где я, захватив все потребное для богослужения, пригласил о. диакона Буймирова, с которым, в сопровождении того же солдата, поехал в дом Ипатьева.

С тех пор как здесь помещена была семья Романовых, дом этот обнесли двойным дощатым забором. Около первого верхнего деревянного забора извоз-

чик остановился. Впереди прошел сопровождавший нас солдат, а за ним мы с о. диаконом. Наружный караул нас пропустил. Задержавшись на короткий срок около запертой изнутри калитки, выходящей в сторону дома, принадлежащего ранее Соломирскому, мы вошли внутрь второго забора, к самым воротам дома Ипатьева. Здесь было много вооруженных ружьями молодых людей, одетых в общегражданское платье, на поясах у них висели ручные бомбы. Эти вооруженные несли, видимо, караул. Провели нас через ворота во двор и отсюда через боковую дверь внутрь нижнего этажа дома Ипатьева. Поднявшись по лестнице, мы вошли наверх к внутренней парадной двери, а затем через прихожую — в кабинет (налево), где помещался „комендант”. Везде, как на лестницах, так и на площадках, а равно и в передней, были часовые — такие же вооруженные ружьями и ручными бомбами молодые люди в гражданском платье. В самом помещении коменданта мы нашли каких-то двоих людей средних лет, помнится, одетых в гимнастерки. Один из них лежал на постели и, видимо, спал, другой молча курил папиросы. Посреди комнаты стоял стол, на нем самовар, хлеб, масло. На стоявшем в комнате этой рояле лежали ружья, ручные бомбы и еще что-то. Было грязно, неряшливо, беспорядочно. В момент нашего прибытия коменданта в этой комнате не было.

Вскоре явился какой-то молодой человек, одетый в гимнастерку, брюки защитного цвета, подпоясанный широким кожаным поясом, на котором в кобуре висел большого размера револьвер. Вид этот человек имел среднего „сознательного рабочего”. Ничего яркого, ничего выдающегося, вызывающего или резкого ни в наружности этого человека, ни в последующем его поведении я не заметил. Я скорее догадался, чем понял, что этот господин и есть „комендант Дома особого назначения”, как именовался у большевиков дом Ипатьева за время содержания в нем семьи Романовых⁸. Комендант, не здороваясь и ничего не говоря, рассматривал меня (я его видел впервые и даже фамилии его не знал, а теперь запамятовал). На мой вопрос, какую службу мы должны совершить, комендант ответил: „Они просят обедницу”. Никаких разговоров ни я, ни диакон с комендантом не вели, я лишь спросил, можно ли после богослужения передать Романовым просфору, которую я показал ему. Комендант осмотрел бегло просфору и после короткого раздумья возвратил ее диакону, сказав: „Передать можете, но только я должен вас предупредить, чтобы никаких лишних разговоров не было”. Я не удержался и ответил, что я вообще разговоров вести не предполагаю. Ответ мой, видимо, несколько задел коменданта, и он довольно резко сказал: „Да, никаких, кроме богослужебных рамок”. Мы облачились с о. диаконом в комендантской, причем кадило с горящими углями в комендантскую принес один из слуг Романовых (не Чемодуров — его я ни разу не видал в дома Ипатьева, а познакомился с ним позднее, после оставления Екатеринбурга большевиками). Слуга этот высокого роста, помнится, в сером, с металлическими пуговицами, костюме⁹.

Пользуюсь моментом, чтобы сделать общее замечание по поводу моих показаний. Исключительные условия, при которых мне приходилось воспринимать всё в эти посещения дома Ипатьева, а с другой стороны, совершенно исключительные внутренние переживания за время нахождения там — естественно препятствовали мне быть только спокойным наблюдателем, со всею правильностью оценивающим и точно запоминающим все наблюдаемые явления и лица. Тем не менее, я употребляю все усилия к тому, чтобы показание мое было точно и оценка наблюдаемого объективна.

Итак, облаченные в священные ризы, взяв с собой все потребное для богослужения, мы вышли из комендантской в прихожую. Комендант сам открыл дверь, ведущую в зал, пропуская меня вперед, со мной шел отец диакон, а последним вошел комендант. Зал, в который мы вошли через арку, соединялся с меньшим по размерам помещением — гостиной, где ближе к переднему углу я заметил приготовленный для богослужения стол. Но от наблюдения обстановки залы и гостиной я был отвлечен, т. к., едва переступил порог в зал, как заметил, что от окон отошли трое: это были Николай Александрович, Татьяна Николаевна и другая старшая дочь, но которая именно, я не успел узнать. В следующей комнате, отделенной от залы, как я уже объяснил, аркой, находилась Александра Федоровна, две младшие дочери и Алексей Николаевич. Последний лежал в походной (складной) постели и поразил меня своим видом: он был бледен до такой степени, что казался прозрачным, худ и удивил меня своим большим ростом. В общем, вид он имел до крайности болезненный и только глаза у него были живые и ясные, с заметным интересом смотревшие на меня, — нового человека. Одет он был в белую (нижнюю) рубашку и покрыт до пояса одеялом. Кровать его стояла у правой от входа стены, тотчас за аркой. Около кровати стояло кресло, в котором сидела Александра Федоровна, одетая в свободное платье, помнится, темно-сиреневого цвета. Никаких драгоценных украшений на Александре Федоровне, а равно и дочерях, я не заметил. Обращал внимание высокий рост Александры Федоровны, манера держаться, манера, которую нельзя иначе назвать, как „величественной”. Она сидела в кресле, но вставала (бодро и твердо) каждый раз, когда мы входили, уходили, а равно и когда по ходу богослужения я преподавал „Мир всем”, читал Евангелие или мы пели наиболее важные молитвословия. Рядом с креслом Александры Федоровны, дальше по правой стене, стали обе их младшие дочери, а затем сам Николай Александрович. Старшие дочери стояли в арке, а отступая от них, уже за аркою, в зале стояли: высокий пожилой господин и какая-то дама (мне потом объяснили, что это были доктор Боткин и состоящая при Александре Федоровне девушка) ¹⁰. Еще позади стояли двое служителей: тот, который принес нам кадило, и другой, внешнего вида которого я не рассмотрел и не запомнил. Комендант стоял все время в углу залы около крайнего дальнего окна на весьма, таким образом, порядочном расстоянии от молящихся. Более решительно никого ни в зале, ни в комнате за аркой не было.

Николай Александрович был одет в гимнастерке защитного цвета, таких же брюках, при высоких сапогах. На груди был у него офицерский Георгиевский крест. Погон не было. Все четыре дочери были, помнится, в темных юбках и простеньких беленьких кофточках. Волосы у всех у них были острижены сзади довольно коротко. Вид они имели бодрый, я бы даже сказал, почти веселый.

Николай Александрович произвел на меня впечатление своей твердой походкой, своим спокойствием и особенно своей манерой пристально и твердо смотреть в глаза. Никакой утомленности или следов душевного угнетения в нем я не приметил. Показалось мне, что у него в бороде едва заметны седые волосы. Борода, когда я был в первый раз, была длиннее и шире, чем первого (четырнадцатого) июля: тогда мне показалось, что Николай Александрович подстриг кругом бороду. Что касается Александры Федоровны, то у нее — из всех — вид был какой-то утомленный, скорее даже болезненный.

Я забыл отметить то, что всегда особенно останавливало мое внимание, это та исключительная — я прямо скажу — почтительность к носимому мною священному сану, с которой отдавали каждый раз поклон все члены семьи Романовых в ответ на мое молчаливое им приветствие при входе в зал и затем по окончании богослужения.

Богослужение — обедницу — мы совершали перед поставленным среди комнаты за аркой столом. Стол этот был покрыт шелковой скатертью с разводами в древнерусском стиле. На этом столе в стройном порядке и обычной для церкви симметрии стояло множество икон. Тут были небольшого, среднего и совсем малого размера складни, иконки в ризах — все это редкой красоты по своему выдержанному древнему стилю и по своей выделке. Были простые без риз иконы, из них я заметил икону Знамения Пресвятой Богородицы (Новгородской), икону „Достойно есть”. Других не помню. Заметил я еще икону Богоматери, которая при служении 20 мая занимала центральное место. Икона эта, видимо, очень древняя. Боюсь утверждать, но мне думается, что изображение это то, которое именуется „Феодоровской”. Икона была в золотой ризе, без камней. Ни этой иконы, ни складней, ни иконы „Знамения”, ни иконы „Достойно есть” я среди Вами мне предъявляемых не вижу — их здесь нет. Та икона, которую Вы мне показываете, без ризы, с одной металлической каймой, с оторванным, видимо, венчиком — именуется не „Феодоровской”, а „Казанской”: это я утверждаю категорически. Иконы этой ни при первом, ни при втором богослужении ни на столе, ни на стене не было.

Став на свое место перед столом с иконами, мы начали богослужение, причем диакон говорил прошения ектении, а я пел. Мне подпевали два женских голоса (думается, Татьяна Николаевна и еще кто-то из них), порой подпевал низким басом и Николай Александрович (так он пел, например, „Отче Наш” и др.). Богослужение прошло бодро и хорошо, молились они очень усердно. По окончании богослужения я сделал обычный „отпуст” со святым крестом и на минуту остановился в недоумении: подходить ли мне с крестом к молившимся, чтобы они приложились, или этого не полагается и тогда бы своим неверным шагом я, может быть, создал в дальнейшем затруднения в разрешении семье Романовых удовлетворять богослужением свои духовные нужды. Я покосился на коменданта, что он делает и как относится к моему намерению подойти с крестом. Показалось мне, что и Николай Александрович бросил быстрый взгляд в сторону коменданта. Последний стоял на своем месте, в дальнем углу, и спокойно смотрел на нас. Тогда я сделал шаг вперед и одновременно твердыми и прямыми шагами, не спуская с меня пристального взгляда, первым подошел к кресту и поцеловал его Николай Александрович, за ним подошла Александра Федоровна и все четыре дочери, а к Алексею Николаевичу, лежавшему в кровати, я подошел сам. Он на меня смотрел такими живыми глазами, что я подумал: „Сейчас он непременно что-нибудь да скажет”, но Алексей Николаевич молча поцеловал крест. Ему и Александре Федоровне о. диакон дал по просфоре. Затем подошли ко кресту доктор Боткин и названные служащие — девушка и двое слуг.

В комендантской мы разоблачились, сложили свои вещи и пошли домой, причем до калитки в заборе нас мимо постовых провожал какой-то солдат.

Следующие два раза, как я уже сказал в начале моего показания, в доме Ипатьева служил о. Меледин.

30 июня (13 июля) я узнал, что на другой день, 1 (14) июля, в воскресенье, о. Меледин имеет служить в доме Ипатьева литургию, что о сем он уже предупрежден от коменданта, а комендантом в то время состоял известный своей жестокостью некий Юровский — бывший военный фельдшер. Я предполагал заменить о. Меледина по собору и отслужить за него литургию 1/14 июля.

Часов в 8 утра 1/14 июля кто-то постучал в дверь моей квартиры, я только что встал и пошел отворить. Оказалось, явился опять тот же солдат, который и первый раз приезжал звать меня служить в доме Ипатьева. На мой вопрос: „Что угодно?” солдат ответил, что комендант меня „требует” в дом Ипатьева, чтобы служить обедницу. Я заметил, что ведь приглашен о. Меледин, на что явившийся солдат сказал: ,,Меледин отменен, за Вами прислано”. Я не стал расспрашивать и сказал, что возьму с собой о. диакона Буймирова (солдат не возражал) и явлюсь к десяти часам. Солдат распростился и ушел, я же, одевшись, направился в собор, захватил здесь все потребное для богослужения и, в сопровождении о. диакона Буймирова, в 10 час. утра был уже около дома Ипатьева. Наружный часовой, видимо, был предупрежден, так как при нашем приближении сказал через окошко внутрь ограды: „Священник пришел”. Я обратил внимание на совершенно необычное для уст красных наименование „священник” и, всмотревшись в говорившего, заметил, что как он, так и вообще постовые на этот раз как-то выглядят интеллигентнее того состава, который я видел 20 мая. Мне даже показалось, что среди них были ученики Горного училища, но кто именно — не знаю. По-прежнему внутри за забором, на площадках лестницы и в доме было много вооруженных молодых людей, несших караул.

Едва мы переступили через калитку, как я заметил, что из окна комендантской на нас выглянул Юровский. (Юровского я не знал, видел его лишь как-то раньше ораторствовавшим на площади.) Я успел заметить две особенности, которых не было 20 мая — это: 1) очень много проволочных проводов, идущих через окно комендантской комнаты в дом Ипатьева¹¹, и 2) автомобиль — легковой — стоящий наготове у самого подъезда дома Ипатьева. Шофера на автомобиле не было. На этот раз нас провели в дом прямо через парадную дверь, а не через двор.

Когда мы вышли в комендантскую комнату, то нашли здесь такой же беспорядок, пыль и запустение, как и раньше. Юровский сидел за столом, пил чай и ел хлеб с маслом. Какой-то другой человек спал, одетый, на кровати. Войдя в комнату, я сказал Юровскому: „Сюда приглашали духовенство, мы явились. Что мы должны делать?” Юровский, не здороваясь и в упор рассматривая меня, сказал: „Обождите здесь, а потом будете служить обедницу”. Я переспросил: „Обедню или обедницу?” — „Он написал: обедницу”, — сказал Юровский.

Мы с о. диаконом стали готовить книги, ризы и проч., а Юровский, распивая чай, молча рассматривал нас и наконец спросил: „Ведь Ваша фамилия С-с-с” и протянул начальную букву моей фамилии. Тогда я сказал: „Моя фамилия: Сторо-жев”. „Ну да, — подхватил Юровский, — ведь Вы уже служили здесь”. „Да, — отвечаю, — раз служил”. — „Ну, так вот и еще раз послужите”.

В это время диакон, обращаясь ко мне, начал почему-то настаивать, что надо служить обедню, а не обедницу. Я заметил, что Юровского это раздражает, и он начинает „метать” на диакона свои взоры. Я поспешил прекратить это, сказав диакону, что и везде надо исполнять ту требу, о которой просят, а здесь, в этом доме, надо делать то, о чем говорят. Юровский, видимо, удовлетворился. Заметив, что я зябко потираю руки (я пришел без верхней рясы, а день был холодный), Юровский спросил с оттенком насмешки, что такое со мной. Я ответил, что недавно болел плевритом и боюсь, как бы не возобновилась болезнь. Юровский начал высказывать свои соображения по поводу лечения плеврита и сообщил, что у него самого был процесс в легком. Обменялись мы и еще какими-то фразами, причем Юровский держал себя безо всякого вызова и вообще был корректен с нами. Одет он был в темной рубахе и пиджаке. Оружия на нем я не заметил. Когда мы облачились и было принесено кадило с горящими углями (принес какой-то солдат), Юровский пригласил нас в зал для служения. Вперед в зал прошел я, затем диакон и Юровский. Одновременно из двери, ведущей во внутренние комнаты, вышел Николай Александрович с двумя дочерьми, но которыми именно, я не успел рассмотреть. Мне показалось, что Юровский спросил Николая Александровича: „Что, у вас все собрались?” (поручиться, что именно так он выразился — я не могу). Николай Александрович ответил твердо: „Да — все”.

Впереди, за аркой, уже находилась Александра Федоровна с двумя дочерьми и Алексеем Николаевичем, который сидел в кресле-каталке, одетый в куртку, как мне показалось, с матросским воротником. Он был бледен, но уже не так, как при первом моем служении, вообще выглядел бодрее. Более бодрый вид имела и Александра Федоровна, одетая в то же платье, как и 20 мая ст. ст. Что касается Николая Александровича, то на нем был такой же костюм, что и в первый раз. Только я не могу ясно себе представить, был ли на этот раз на груди его Георгиевский крест. Татьяна Николаевна, Ольга Николаевна, Анастасия Николаевна и Мария Николаевна были одеты в черные юбки и белые кофточки. Волосы у них на голове (помнится, у всех одинаково) подросли, и теперь доходили сзади до уровня плеч.

Мне показалось, что, как Николай Александрович, так и все его дочери на этот раз были — я не скажу, в угнетении духа, — но все же производили впечатление как бы утомленных¹². Члены семьи Романовых и на этот раз разместились во время богослужения так же, как и 20 мая ст. ст. Только теперь кресло Александры Федоровны стояло рядом с креслом Алексея Николаевича — дальше от арки, несколько позади его. Позади Алексея Николаевича стали Татьяна Николаевна (она потом подкатила его кресло, когда после службы они прикладывались ко кресту), Ольга Николаевна и, кажется (я не запомнил, которая именно), Мария Николаевна. Анастасия Николаевна стояла около Николая Александровича, занявшего обычное место у правой от арки стены.

За аркой, в зале, стояли доктор Боткин, девушка и трое слуг: /один/ высокого роста, другой низенький полный¹³ (мне показалось, что он крестился, складывая руку, как принято в католической церкви), и третий, молодой мальчик¹⁴. В зале, у того же дальнего угольного окна, стоял Юровский. Больше за богослужением в этих комнатах никого не было.

Стол с иконами, обычно расположенными, стоял на своем месте: в комнате за аркой. Впереди стола, ближе к переднему углу, поставлен был большой цветок, и мне казалось, что среди ветвей его помещена икона, именуемая „Нерукотворный Спас”, обычного письма, без ризы. Я не могу утверждать, но я почти убежден, что это была одна из тех двух одинакового размера икон „Нерукотворного Спаса”, которые Вы мне предъявляете.

По-прежнему на столе находились те же образки-складни, иконы „Знамения Пресвятой Богородицы”, „Достойно есть” и справа, больших в сравнении с другими размеров, писанная масляными красками, без ризы, икона святителя Иоанна Тобольского. Вы мне показываете две такие иконы святителя Иоанна, причем на одной я вижу небольшую выемку, в виде углубления. Я должен пояснить, что такие выемки обычно делают в иконах для помещения в них металлического (золотого или серебряного) ковчежца с какой-либо святыней (частицей святых мощей или одежды святого), сверху этот ковчежец обычно защищен стеклом, вставленным в узенький металлический ободок, который и выступает над уровнем самой иконы. Иногда вокруг этого ковчежца делается сияние в виде звезды или расходящихся лучей. Сияние это устрояется из драгоценного металла, иногда осыпанного камнями. Я подробно осмотрел предъявленную Вами мне икону святителя Иоанна, на коей имеется описанная выемка, и полагаю, что выемка эта сделана именно для вложения ковчежца со святыней, каковая, очевидно, и была здесь. Не усматривая никаких следов в виде нажимов, царапин или углублений от шипов и гвоздиков на иконе вокруг этой выемки, я полагаю, что сияния около ковчежца (если таковой был в иконе) не было, и, следовательно, ковчежец имел снаружи обычную узенькую металлическую каемочку и в смысле денежной стоимости едва ли мог представляться ценным. Мне трудно определить, которая из двух предъявляемых мне икон св. Иоанна Тобольского находилась на столе во время богослужения 1/14 июля, но та икона, которая была там, имела такой же вид и размер, как и эти, предъявляемые. Тогда (1/14 июля) я не заметил в иконе ковчежца со святыней, но это могло произойти и потому, что ковчежец был заслонен впереди стоящими иконами.

Став на свое место, мы с диаконом начали последование обедницы. По чину обедницы положено в определенном месте прочесть молитвословие „Со святыми упокой”. Почему-то на этот раз диакон, вместо прочтения, запел эту молитву, стал петь и я, несколько смущенный таким отступлением от устава. Но, едва мы запели, как я услышал, что стоявшие позади нас члены семьи Романовых опустились на колени, и здесь вдруг ясно ощутил я то высокое духовное утешение, которое дает разделенная молитва.

Еще в большей степени дано было пережить это, когда в конце богослужения я прочел молитву к Богоматери, где в высоко поэтических, трогательных словах выражается мольба страждущего человека поддержать его среди скорбей, дать ему силы достойно нести ниспосланный от Бога крест.

После богослужения все приложились к св. Кресту, причем Николаю Александровичу и Александре Федоровне о. диакон вручил по просфоре. (Согласие Юровского было заблаговременно дано.) Когда я выходил и шел очень близко от бывших великих княжен, мне послышались едва уловимые слова: „Благодарю”. Не думаю, чтобы это мне только показалось.

Войдя в комендантскую, я, незаметно для себя, глубоко вздохнул. И вдруг слышу насмешливый вопрос: „Чего это Вы так тяжко вздыхаете?”, — говорил Юровский. Я не мог и не хотел открывать ему мною переживаемого и спокойно ответил: „Досадую, так мало послужил, а весь взмок от слабости, выйду теперь и опять простужусь”. Внимательно посмотрев на меня, Юровский сказал: „Тогда надо окно закрыть, чтобы не продуло”. Я поблагодарил, сказав, что все равно сейчас пойду на улицу. „Можете переждать”, — заметил Юровский, и затем, совершенно другим тоном, промолвил: „Ну вот, помолились и от сердца отлегло” (или „на сердце легче стало” — точно не упомню). Сказаны были эти слова с такой, мне показалось, серьезностью, что я как-то растерялся от неожиданности и ответил: „Знаете, кто верит в Бога, тот действительно получает в молитве укрепление сил”. Юровский, продолжая быть серьезным, сказал мне: „Я никогда не отрицал влияния религии и говорю это совершенно откровенно”. Тогда и я, поддавшись той искренности, которая послышалась мне в его словах, сказал: „Я вам тоже откровенно отвечу — я очень рад, что вы здесь разрешаете молиться”. Юровский на это довольно резко спросил: „А где же мы это запрещаем?” „Совершенно верно, — уклонился я от дальнейшей откровенности, — вы не запрещаете молиться, но ведь здесь, в Доме особого назначения, могут быть и особые требования”. — „Нет, почему же...” — „Ну вот, это-то я и приветствую”, — закончил я. На прощание Юровский подал мне руку, и мы расстались.

Молча дошли мы с о. диаконом до здания Художественной школы, и здесь вдруг о. диакон сказал мне: „Знаете, о. протоиерей, — у них там чего-то случилось”. Так как в этих словах о. диакона было некоторое подтверждение вынесенного и мною впечатления, то я даже остановился и спросил, почему он так думает. „Да так. Они все какие-то другие точно. Да и не поет никто”. А надо сказать, что действительно за богослужением 1/14 июля впервые (о. диакон присутствовал при всех пяти служениях, совершенных в доме Ипатьева), никто из семьи Романовых не пел вместе с нами.

Через два дня, 4/17 июля, екатеринбуржцам было объявлено о том, что бывший Государь Император Николай Александрович расстрелян¹⁵.

5/18 июля я видел Юровского разъезжавшим на автомобиле по городу Екатеринбургу. Подъезжал он к зданию Первой женской гимназии, сидел в автомобиле, дожидаясь кого-то около Уральского училища, и затем с неизвестным мне господином проехал к Верхне-Исетскому заводу. Более я его не встречал и сам лично ничего более по настоящему делу не могу показать.

Протоиерей Иоанн Сторожев.

Член Окружного суда Ив. Сергеев.

При допросе присутствовал товарищ прокурора Н. Остроумов.

61

ПРОТОКОЛ

1918 года, сентября 12-14 дня, в камере своей, в городе Екатеринбурге, член Екатеринбургского окружного суда Иван Александрович Сергеев допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля, с соблюдением 443 ст. уст. угол. суд. и он показал:

Я, Петр Андреевич Жильяр (Pierre Gilliard), 39 лет, кальвинист, швейцарский гражданин, уроженец коммуны Ивердон, кантона Во (Commune d’lverdon, Canton de Vaud), временно живу в гор. Тюмени, по Тобольской улице, д. № 4, а в Екатеринбурге остановился в д. № 10, по Солдатской улице. Высшее образование получил в Лозаннском университете, по отделению классической словесности¹.

В 1904 году я приехал в Россию, по приглашению герцога Георгия Макси-мильяновича Лейхтенбергского², в качестве преподавателя французского языка сыну его Сергею Георгиевичу. Приглашение я получил через ректора Лозаннского университета и по его рекомендации.

В 1905 году осенью, через личного секретаря б. Императрицы Александры Федоровны — графа Ростовцева, я получил приглашение на должность преподавателя французского языка при „Большом дворе”. Приглашение это я принял. Вначале я преподавал французский язык б. великим княжнам Ольге Николаевне и • Татьяне Николаевне. Затем, по мере достижения учебного возраста — Марии Николаевне и Анастасии Николаевне и, наконец, б. Наследнику Цесаревичу Алексею Николаевичу. До 1913 года я был приходящим преподавателем, а в этом году поселился в Царскосельском дворце в качестве помощника воспитателя б. Цесаревича, хотя воспитателя до самого последнего времени при нем не было.

После Февральской революции 1917 года, когда Государь за себя и Наследника отрекся от престола и был доставлен из ставки в Царское Село, Царская семья, равно как и все другие обитатели дворца, была подвергнута режиму, установленному Временным правительством. Во дворце была назначена военная охрана под начальством особого коменданта, и сношения с внешним миром могли производиться только через коменданта. Во время прогулок по парку также присутствовали солдаты и офицеры военной охраны. Помимо ограничения свободы, в остальном жизнь Царской семьи протекала в обстановке и условиях, близких к тем, какие были и прежде.

Дворец несколько раз посещал б. председатель Совета министров А. Ф. Керенский³. На первых порах его отношение к Государю и Государыне было резким и суровым. Впоследствии, ознакомившись с содержанием отобранных во дворце бумаг и документов, Керенский изменил свое отношение к б. Царю и его супруге и стал очень любезен и внимателен.

Солдаты и офицеры, несшие охранную службу, в общем вели себя сдержанно и прилично, хотя и бывали иногда случаи проявления враждебного настроения. Один из таких случаев произвел особенно тягостное впечатление. У Алексея Николаевича была любимая игрушка — ружье уменьшенного образца. В первых числах июня м. г., когда б. Наследник гулял в парке, офицер караула заявил мне, что ружье у Алексея Николаевича следует отобрать. Я заметил на это, что у Наследника собственно говоря не ружье, а игрушка, и что нехорошо лишать мальчика той радости, которую ему доставляет обладание этой игрушкой. Офицер настаивал на своем мнении. Находившийся при этом разговоре Алексей Николаевич бросил ружье и, горько рыдая, побежал к отцу и матери. Офицер, отобравший у Наследника ружье, просил меня передать Алексею Николаевичу, что вынужден был так поступить, чтобы избежать насилия, так как солдаты настойчиво требовали отобрания ружья, и настроение их по этому поводу было возбужденное и враждебное.

Во второй половине июля месяца м. г. во дворце стало известно, что Врем, правительством принято решение отправить б. Государя и его семью на жительство на юг России, но точных сведений по этому вопросу сообщено не было. Стали готовиться к дороге и занялись укладкой и упаковкой багажа. Отъезд был назначен в час ночи на 1 августа. К этому времени вся Царская семья и придворные, уезжавшие вместе с семьей, собрались в Полуциркульном зале. Сюда же был принесен и багаж. Отъезд, однако, почему-то замедлился и состоялся только около пяти часов утра. Все страшно утомились долгим ожиданием. Перед отъездом Государю было разрешено свидание с б. великим князем Михаилом Александровичем⁴. Свидание продолжалось около получаса и происходило в присутствии А. Ф. Керенского, который во время беседы Государя с братом отошел в сторону и занялся разглядыванием альбомов.

В 5 часов утра выехали на ст. „Александровка” на четырех моторах. На первом: А. Ф. Керенский с В. К. Лебедевым, на втором: б. Государь, Государыня, Алексей Николаевич и Ольга Николаевна, на третьем: Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны, графиня Гендрикова и mile Шнейдер, на четвертом: кн. В. А. Долгоруков /так!/, профессор Боткин и я. Часа за три до отъезда на вокзал прибыл генерал Татищев, приглашенный заменить графа Бенкендорфа⁵, сославшегося на болезнь своей жены. Выяснилось, что поедем мы не на юг, а на север.

В Тобольск мы прибыли 6 августа 1917 года⁶. Переезд был совершен благополучно и с достаточными удобствами. До 13 августа прожили на пароходе, пока не была закончена переделка Губернаторского дома⁷, предназначенного для жительства Царской семьи. Комендантом дома был полковник Евгений Степанович Кобылинский. Офицеры и солдаты военной охраны были из Царскосельских стрелковых полков. Разместились довольно удобно и хорошо, и жизнь потекла здесь довольно ровно и спокойно. Придворный этикет был упрощен и отношения членов Царской семьи, придворных и даже ближних служителей были простые и дружеские. Все требования хозяйственного характера и сношения с внешним миром здесь, как и в Царском Селе, проходили через коменданта.

Стеснений и недостатка почти не испытывали, так как, в большинстве случаев, полковник Кобылинский выполнял требования без отказа. Как-то в разговоре со мной полк. Кобылинский сообщил, что Керенский при прощании сказал ему: „Не забудьте, что это бывший Царь и что он и его семья ни в чем не должны нуждаться”. Ежемесячный расход на содержание Царской семьи, придворных и служителей выражался в сумме 25—30 тысяч рублей. Книги были привезены из Царского Села в достаточном количестве. Получались газеты и журналы. Дни проходили в чтении, занятиях, прогулках в пределах ограды и беседах. Отношение офицеров и солдат военной охраны в общем было корректное, иногда даже сердечное. Был, однако, небольшой процент и таких, которые держались холодно, сурово и недоброжелательно.

Октябрьский переворот дошел до Тобольска не скоро. Только в марте месяце большевики стали вводить здесь свои порядки и назначать своих комиссаров. Средства, отпускаемые на содержание Тобольского дома, были урезаны: на каждого члена Царской семьи было назначено по 600 руб. в месяц, т. е. всего 4200 рублей. Вследствие этого пришлось значительно сократить штат прислуги и многих из служителей уволить.

Кажется, числа 8-9 апреля в Тобольск прибыл уполномоченный московского Центрального исполнительного комитета Яковлев. Явившись к Государю 10-го апреля, Яковлев обошел весь дом и вместе с ним посетил больного Алексея Николаевича. Побыв у его постели, Яковлев долго смотрел на больного и, ничего не сказав, ушел. В тот же день Яковлев пришел еще раз и, с разрешения Государя, еще раз посетил со своим помощником (мне неизвестным) Алексея Николаевича.

12 апреля, часа в 2—3 дня, Яковлев объявил б. Государю, что получил от Ц.И.К. приказание взять Государя с собой. Государь выразил протест, указывая, что не может покинуть больного сына, но Яковлев твердо заявил, что приказание должно быть исполнено, и, в случае нужды, он даже прибегнет к насилию. Яковлев, хотя и проявлял непреклонную решимость, в обращении был вежлив и произвел на б. Государя хорошее впечатление. На расспросы Яковлев объяснил, что берет с собою только одного Государя из-за болезни Алексея Николаевича, и что вскоре вернется за всеми остальными членами Царской семьи. К этому Яковлев добавил, что возьмет и сейчас с собою тех, кто пожелает ехать с Государем. Куда именно предполагалось увезти Государя, — никто не знал. Яковлев говорил, что он сам не знает места назначения и что лишь в дороге получит указания, куда ехать. Ввиду таких объяснений, на семейном совете было решено, что с Государем поедут Государыня и в. кн. Мария Николаевна.

Отъезд был назначен на утро 13 апреля и состоялся в назначенное время. Из придворных особ с Государем поехали гофмаршал В. А. Долгоруков и лейб-медик проф. Боткин. Из служителей поехали камердинер Т. И. Чемодуров, лакей И. Л. Седнев и комнатная девушка А. С. Демидова. Багаж был взят только самый необходимый. Князь Долгоруков взял с собой 80 тысяч руб. денег, принадлежавших Царской семье.

Только на восьмой день мы узнали, что Государя увезли в Екатеринбург, откуда было получено несколько писем от Государыни. В письмах сообщалось, что заключенные в Ипатьевском доме были подвергнуты суровому режиму. При входе в дом у всех приезжих были осмотрены вещи и багаж. Осмотрены были даже помещения с лекарствами.

В конце апреля в Тобольском доме появился комиссар Хохряков⁸, приступивший к замене отряда, охранявшего дом, другим отрядом, прибывшим в Тобольск одновременно с названным комиссаром. После удовлетворения солдат и офицеров прежнего отряда жалованьем, в охрану вступил новый отряд под командой вновь назначенного коменданта Родионова⁹. Полковник Кобылинский был смещен. Хохряков первое время относился очень недоверчиво к факту болезни Алексея Николаевича и неоднократно совершенно внезапно врывался в его комнату с целью проверить, не является ли болезнь мальчика выдумкой или притворством¹⁰. Убедившись наконец, что мальчик действительно болен, Хохряков сделался очень внимательным по отношению к больному и нередко, сидя у постели Алексея Николаевича, занимал его разговором. Алексей Николаевич также выражал чувства симпатии и относился к Хохрякову детски просто и доверчиво.

Отъезд в Екатеринбург был назначен на 7/20 мая. Будучи извещены об этом заблаговременно, обитатели Тобольского дома имели возможность уложить и приготовить в дорогу почти все находившееся в доме имущество. Хохряков сказал, чтобы укладывали и везли с собой все имущество, так как Он имеет право на провоз до 3000 пудов багажа. Уложена была также мебель, принадлежавшая Губернаторскому дому.

Фамильные драгоценности, как-то: ожерелья, цепи, броши, серьги, браслеты и т. п., привезенные из Царского Села в Тобольск, было решено взять с собой, так как из содержания некоторых писем Государыни можно было сделать заключение, что она этого желает. В то же время, опасаясь, как бы драгоценности не попали в руки большевиков, мы на семейном совещании решили провезти драгоценности скрыто и с этой целью, при помощи преданных служительниц — А. А. Теглевой, М. Г. Тутельберг и Е. Н. Эрсберг — зашили все драгоценности в одежде и шляпах б. в. княжен. Наиболее крупные бриллианты (5—6 камней) были зашиты в пуговицах темно-синих суконных костюмов Ольги Николаевны, Татьяны Николаевны, а может быть, и Анастасии Николаевны. Разные мелкие вещи и жемчуг были зашиты в подбитых ватой ,,cache-corset”-ax в. княжен. Подробно и точно указать, где именно и какие драгоценности были зашиты, я не могу. Лучше всего Вам об этом могут показать А. А. Теглева (Тюмень, Тобольская ул. № 4) и М. Г. Тутельберг (Камышлов)^п. У Государыни были дорогие жемчужные ожерелья, бриллиантовая цепь и масса мелких вещей. У каждой княжны также много было всяких драгоценных вещей. Думаю, что стоимость всех драгоценностей превышала один миллион рублей, даже в довоенное время.

Из предъявленных Вами ранее и сегодня драгоценных вещей (предъявлены вещи, описанные в протоколах от 2—8 августа), крупный бриллиант я положительно признаю за принадлежащий Государыне¹². Камень этот, насколько я помню, был зашит в пуговице темно-синего костюма б. в. княжны Ольги Николаевны. Оговариваюсь, что в этом последнем пункте не вполне уверен: может быть, бриллиант был зашит в пуговице костюма Татьяны Николаевны. Если не ошибаюсь, этот бриллиант служил подвеском к другому камню шестиугольной формы. Наиболее точные сведения по этому вопросу может дать М. Г. Тутельберг. С уверенностью могу сказать, что бриллиант я признаю за один из тех, которые были спрятаны в костюмах б. в. княжен.

Предъявленную Вами серьгу с крупной жемчужиной я признаю за вещь, принадлежащую б. Императрице Александре Федоровне. Эти серьги были любимым украшением Государыни, точно также и длинные жемчужные цепи.

Возвращаясь к моменту отъезда великих княжен и б. Наследника из Тобольска, должен сказать, что с ними поехали все оставшиеся по отъезде Государя и Государыни лица: генерал И. Л. Татищев, графиня Гендрикова, баронесса Букс-гевден¹³, Т. Шнейдер¹⁴, мистер Гиббс и я. Служители: Кокичев, Журовский, Кирпичников¹⁵ (ныне живут в Тобольске), Сергей Иванов (Тюмень, Водопроводная, д. Гусева), А. Н. Дмитриев и Тютин (Тобольск), Терехов (Томск), Смирнов (Тюмень, Водопроводная, д. Гусева), Пюрковский (Томск), А. А. Теглева и Елиз. Ник. Эрсберг (Тюмень, Тобольская, д. № 4), М. Г. Тутельберг (Камышлов). Кроме этих служителей, были: Нагорнов /так!/, Волков, Трупп и мальчик Седнев (судьба коих мне достоверно не известна) и личная прислуга: гр. Гендриковой — П. Г. Межева, mile Шнейдер — горничные Катя и Маша, по фамилии мне неизвестные. С нами же поехал и доктор В. Н. Деревенко, приехавший в Тобольск, приблизительно, в начале сентября 1917 года.

Когда на пароходе мы приехали в Тюмень, то в поданном для нас составе поезда оказались только вагоны IV класса и один багажный. Комиссар Хохряков, в заботах о больном Алексее Николаевиче, долго хлопотал, волновался и бранился, пока не удалось получить один классный вагон. В этом вагоне поместились б. в. княжны, Алексей Николаевич с доктором Деревенко и служителем К. Г. Нагорно-вым, генерал Татищев, графиня Гендрикова, баронесса Буксгевден, Е. А. Шнейдер и Е. Н. Эрсберг. Все остальные, в том числе и я, и мистер Гиббс, поместились в общем вагоне IV класса. Комендант Родионов и в пути, так же как и в Тобольске, был без надобности груб и придирчив.

В Екатеринбург наш поезд прибыл часа в 2 ночи на 10/23 мая. Часов в 8 утра были поданы извозчики, на которых увезли великих княжен, Алексея Николаевича с Нагорным /так!/ и доктором Деревенко. Для принятия прибывших с поездом на вокзал приехал председатель Екатеринбургского областного совета Белобородов. Должен отметить характерную подробность, не предвещавшую для большевистских пленников ничего хорошего: когда княжны вышли из вагона с багажом в руках, лакей Нагорнов хотел помочь им перенести багаж до извозчика, но его остановили и грубо оттолкнули.

Часа через 2—3 увезли Татищева, Гендрикову и Шнейдер.

Отъезд детей б. Царя был обставлен так, что никто из нас не имел возможности с ними проститься. Из служительского персонала увезли Волкова, Харитонова, Нагорнова, Труппа и мальчика Седнева. С этого момента никаких сведений, кроме тревожных и неопределенных слухов, ни о ком из перечисленных лиц я не имею.

Все бывшие в вагоне IV класса (за исключением увезенных) снабжены были приказом местного совета о выезде из пределов Пермской губернии. Бумага была написана общая для всех: „Слугам бывшего Царя в числе 18 человек”. С нами же была оставлена и баронесса Буксгевден. Только дней через 10 отправили нас в Тюмень, предоставив свободу дальнейшего передвижения.

Чем был обусловлен перевод б. Государя и его семьи из Тобольска в Екатеринбург, какая участь постигла их здесь — я знаю только по слухам и газетным известиям.

Как гувернер б. Наследника Алексея Николаевича, искренне привязанный к нему, я считаю необходимым удостоверить, что это мальчик с очень хорошими задатками, простой, добрый, доверчивый, живой и шаловливый (когда здоров). Алексей Николаевич — общий любимец всей семьи. Его воспитание и образование шло в соответствии с его возрастом и здоровьем. Способности у него хорошие — но замечалась склонность к лени.

Вообще в домашнем быту Государева семья производила отличное впечатление: все были искренне связаны чувствами простой, бесхитростной любви друг к другу. Как отношения родителей и детей между собою, так и отношения родителей к детям были самые сердечные, полные взаимной любви и уважения. Могу также отметить, что в семье наблюдалась неподдельная религиозность, с оттенком мистицизма в б. Государыне. Ни в Алексее Николаевиче, ни в в. княжнах не было никакого стремления к почестям, внешнему блеску и могуществу. Вкусы их были простые, отношения к окружающим также отличались простотой и сердечностью. После революции Государь взял на себя преподавание Алексею Николаевичу уроков истории и географии, а Государыня взяла на себя преподавание Закона Божия.

Из жизни в Тобольске я припоминаю случай, когда Государь был очень взволнован и огорчен, прочитав в газетах о Брест-Литовском договоре^{1 б}. С этого момента Государь, видимо, еще больше страдал за Россию. Предательство немцев и большевиков возмущало Государя до глубины души. Вообще, по поводу распространенного в России мнения, что под крышей царского дворца свила себе гнездо германофильская партия, должен по совести засвидетельствовать, что за время своего продолжительного пребывания во дворце я ни разу не слышал и не замечал признаков какого бы то ни было влияния немецкого родства Государыни. Правда, в Царском Селе, по условиям своего положения, я не мог вступать в беседы по этому поводу ни с Государем, ни с Государыней, но все же какое-либо определенное настроение не могло бы ускользнуть от моего внимания. Немецкая речь и немецкий язык совсем не были приняты в Царской семье. Алексей Николаевич совсем не знает немецкого языка, в. княжны говорили по-немецки очень плохо и не любили его. Дети между собою всегда почти говорили по-русски. С Государем также говорили только по-русски, а с Государыней — по-русски и по-английски.

В Тобольске, когда Царская семья вела образ жизни поневоле уединенный и замкнутый, обитатели дома быстро сближались и вели непринужденные разговоры на темы, выходящие из рамок будничного обихода. По поводу немецких интриг и побед в связи с Брестским договором Государыня однажды выразила сожаление, что даже отречение Государя от престола не принесло никакой пользы для России. По поводу газетных заметок о том, что одним из секретных пунктов Брестского договора было предусмотрено перемещение Царской семьи в одну из нейтральных стран, Государыня воскликнула: ,,Je prefere mourir en Russie que d’etre sauvee par les Allemands” (я предпочту умереть в России, чем быть спасенной немцами). Такое отношение к германцам, по моему глубокому убеждению, не было рисовкой или притворством, так как было слишком искренним и проявлялось в тесном семейном кругу, когда не было смысла и цели быть неискренним. Не раз также Государыня негодовала на германцев, следя по газетам за тем, как немцы кусок за куском отрывали от России. Приведенную мною фразу Государыни по поводу отречения Государя от престола я, может быть, по несовершенному знанию русского языка передал не вполне точно. Смысл фразы тот, что оказалась бесполезной жертва, которую принес Государь, чтобы избежать внутренней, междоусобной войны во время войны против немцев. Вообще говоря, из всех разговоров и поступков Государыни за время пребывания в Тобольске я вынес впечатление, что она любит Россию, как свою вторую родину.

Никаких решительно догадок по поводу того, могли ли вмешаться в положение Царской семьи представители нейтральных или союзных держав, я не имею основания делать. Мне как-то в январе месяце этого года кн. В. А. Долгоруков сообщил, что его beau-рёге, обер-гофмаршал граф Бенкендорф, намерен был ходатайствовать через нейтральные государства о разрешении б. Государю и его семье выезда из пределов России в Японию. Были ли сделаны в этом направлении какие-либо шаги, — мне не известно. Вследствие этого я не могу высказать определенного суждения по вопросу о том, в какой мере основательны слухи, дошедшие и до меня, о том, будто некоторые члены б. Царской семьи увезены из Екатеринбурга большевиками, после того как они покинули город перед занятием его чехословаками, казачьими и Народной армии войсками.

Из предъявленных Вами вещей (предъявлены вещи, описанные в протоколе от /пропуск/) я признаю голубой с кистями кушак за принадлежащий Алексею Николаевичу. Металлическую пряжку от пояса в точности признать не могу, но утверждаю, что совершенно с такой же пряжкой пояс у б. Наследника был.

Относительно икон я показать ничего не могу, так как, по своим религиозным взглядам, я не понимаю иконопочитания и потому этим вопросом никогда не интересовался и не обращал внимания, у кого из членов Царской семьи и какие именно имеются иконы. Могу лишь удостоверить, что в комнатах, занимаемых в. княжнами и б. Наследником, было много икон.

По поводу предъявленного мне отрубленного пальца я затрудняюсь высказаться даже предположительно, так как в настоящем виде палец утратил какие-либо отличительные особенности. Пальцы на руке Государя были довольно плоские, с грубой кожей, у основания покрыты волосами. Не помню хорошенько вид и форму пальцев д-ра Боткина.

Знаю, что у д-ра Боткина были вставные зубы. Предъявленные Вами две пластинки вставных зубов похожи на те, какие имел Боткин. Пластинки были изготовлены ялтинским зубным врачом Кастрицким.

По поводу предъявленной Вами серьги с жемчужиной, признанной мною за принадлежащую б. Императрице, я представляю Вам, г. следователь, фотографическую карточку, снятую мною с Государыни в 1913 году в Ливадии. На этой карточке, как это ясно видно, в ушах Государыни вдеты серьги, из которых каждая состоит из одной крупной жемчужины в золотой оправе¹⁷. Я полагаю, что предъявленная мне серьга тождественна с изображенными на карточке.

Относительно драгоценностей прошу внести следующую поправку: я ошибся, сказав, что все драгоценности были зашиты в шляпах и костюмах б. в. княжен. Таким способом были спрятаны наиболее ценные вещи, часть же вещей была уложена в чемодан. Укладывала вещи М. Г. Тутельберг. Какие именно вещи были уложены в чемодан, каков внешний вид чемодана и какие другие вещи были сложены в том чемодане — не знаю, так как укладка производилась не на моих глазах. При решении вопроса о драгоценностях в. княжны обратились за советом к генералу Татищеву, м-ру Гиббсу и ко мне, и княжны последовали нашим указаниям.

Забыл Вам сказать, что генерал Татищев при выезде из Тобольска в Екатеринбург имел при себе около 30 000 рублей денег (точную цифру теперь не помню).

Относительно предъявленного Вами мальтийского креста я не могу сообщить никаких сведений, так как подобного креста мне видеть не приходилось.

Более по делу показать ничего не имею. Протокол прочитан.

Петр Андреевич Жильяр.

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев.

62

ПРОТОКОЛ

1918 года, октября 18-19 дня, в городе Екатеринбурге, в камере своей, член Екатеринбургского окружного суда Иван Александрович Сергеев допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля, с соблюдением 443 и 722 ст. уст. уг. суд., и он показал:

Я, Михаил Иванович Летемин, 36 лет, происхожу из крестьян Сысертского завода, Екатеринбургского уезда, грамотный, под судом был: в 1911 году приговором Екатеринбургского окружного суда от/.../ за покушение на растление присужден к лишению всех особенных прав и преимуществ и отдаче в исправительные арестантские отделения на четыре года. Наказание отбыл, за применением законных льгот, в 1913 году. От военной службы освобожден по болезни. Постоянно живу в месте приписки.

По ремеслу я портной и последние пять лет проживал в Сысертском заводе. В мае сего года в наш завод прибыл комиссар Мрачковский и начал набирать из рабочих команду для охраны дома Ипатьева, в коем был заключен б. Царь со своей семьей. Узнав о цели приезда Мрачковского и осведомившись, что по условию службы полагалось 400 рублей жалованья в месяц, я пошел к Мрачковскому, который производил прием в помещении местного совета, и предложил свои услуги для несения службы по охране б. Царя. Мрачковский тут же справился о моем поведении и зачислил меня на службу с 20 мая 1918 года. Вся команда, в числе 30 человек, была набрана из сысертских рабочих. Из них я могу назвать следующих лиц: братья Стрекотины (старший — Андрей и младший, кажется, — Михаил), Иван Старков, Вениамин Сафонов, Николай Попов, Николай Подкорытов, Талалов Иван, Котегов Иван и Садчиков Николай. Других я, хотя в лицо и знаю, но фамилий одних совсем не знаю, а фамилии других — забыл.

До нашего прибытия в Екатеринбург дом Ипатьева охранялся, кажется, красноармейцами, но их почему-то признали негодными для охраны. Сначала всю команду (кроме меня) поместили в здании нового гостиного двора, а затем всех поселили в нижнем этаже дома Ипатьева, и с этого времени мы стали нести при доме караульную службу. Посты мы стали обслуживать числа с 24—25 мая. Из всех караульных только я один, с разрешения коменданта, поселился на частной квартире, так как со мной приехала жить и моя жена. Дом Ипатьева носил название „Дом особого назначения” и находился под начальством коменданта и его помощника. Комендантом дома сначала был Авдеев (имени и отчества его не знаю), а его помощником — Александр Мошкин.

Царь с семьей, служителями и доктором помещался в верхнем этаже дома, где учреждены были два караульных поста: пост № 1 — на площадке, за парадной дверью, и пост № 2 — на другой площадке, где находятся ванная и уборная. За время моей службы мне приходилось дежурить на этих постах раза три, но как протекала жизнь б. Царской семьи, наблюдать я не мог, так как двери из передней комнаты, где стоит чучело медведя, во внутренние покои, где проживала семья, всегда были затворены. В комнате, смежной с передней, налево от входа, помещался комендант со своим помощником. Кроме двух внутренних постов, установлено еще было семь наружных постов: пост № 3 — внутри ограды (двора), у ворот, пост № 4 — у калитки, снаружи двора, по линии парадного крыльца, пост № 5 — на первой будке, снаружи большого забора, пост № 6 — на будке по Вознесенскому проспекту, пост N⁰ 7 — на углу дома, внутри малого наружного двора, пост № 8 — в саду и пост № 9 — на заднем дворе. Были еще два пулеметных поста, обслуживаемые теми караульными, которые умели обращаться с пулеметами: пулеметный пост № 1 был устроен на балконе, выходящем в сад, а пост № 2 - внутри дома, в нижнем этаже, в той комнате, где в одном из двух окон, выходящих в сад, выставлена зимняя рама; на подоконнике этого окна и стоял пулемет.

На посту приходилось дежурить по четыре часа, с 12-часовым отдыхом между дежурствами. Наряды на дежурство назначал разводящий Павел Медведев¹. Во время прогулок Царской семьи по саду, кроме дежурного постового, ставился еще добавочный караульный и дежурил один из помощников коменданта. До постройки второго большого забора Царская семья выходила в сад внутренним ходом, по лестнице, ведущей вниз с той площадки, где была уборная. Наследник все время был болен и ходить не мог, так что по лестнице его сносил на руках Государь, а дальше везли на кресле-коляске. После устройства второго забора Царская семья выходила на прогулку через парадные двери. Сначала прогулки допускались один раз в день, а впоследствии, по настоянию доктора, были разрешены две прогулки: первая — около десяти часов утра и продолжалась один час и вторая — после обеда и продолжалась 1 1/2 часа. Обед для семьи приносился из советской кухмистерской, а последние две-три недели обед готовили на кухне, устроенной в верхнем этаже дома. Сначала, пока охрана состояла только из сысертских рабочих, нам приходилось дежурить в три смены. Это обстоятельство вызвало среди команды ропот, вследствие чего, недели через две, состав команды был усилен рабочими Злоказовской фабрики. Тогда же для помещения всей команды был занят противоположный дом Попова. В этом доме, разделенном на две половины, поселились: в одной половине — сысертские рабочие, а в другой — злоказовские. Злоказовских рабочих было 16 человек. В нижнем этаже дома Ипатьева поселилось несколько человек охраны, обслуживавших внутренние посты за №№ 1 и 2; всех было человек 8—10. Имен и фамилий их не знаю, но могу удостоверить, что они тоже были набраны из рабочих Злоказовской фабрики. Говорю это, основываясь на сведениях, сообщенных мне теми злоказовскими рабочими, которые жили в доме Попова.

После удаления от должности коменданта Авдеева, одновременно с ним были удалены и те злоказовские рабочие, которые несли внутреннюю охрану. Новый комендант Юровский нанял для внутренней охраны 10 человек латышей, которые и поселились в комнатах нижнего этажа Ипатьевского дома². Имен и фамилий этих латышей я не знаю. Из злоказовских рабочих я также почти никого не могу назвать по фамилии, так как мне редко приходилось с кем-либо разговаривать, да и в казарму (дом Попова) я заходил только по служебной надобности. Вами прочитан мне список фамилий (прочитан список, описанный в протоколе от /.?./ августа с. г.) и здесь встречаются фамилии, которые я помню по перекличкам: Варакушев, Путилов, Мостиков, Хохряков, Клещев, Прохоров, Логинов — все это фамилии охранников из злоказовских рабочих. Турыгин, Вяткин, Садчиков, Та-лапов, Русаков, Подкорытов и Шевелев — все это наши сысертские рабочие, служившие в охране. Знакома еще фамилия Котов — это тоже охранник из сысертских рабочих. Из них на пулеметных постах дежурили: Турыгин, Садчиков³, Шевелев и Талапов.

Я состоял на службе в команде Дома особого назначения до конца, т. е. до снятия с дома охраны. 16-го июля я дежурил на посту № 3 с 4-х часов дня до 8 часов вечера и помню, что, как только я вышел на дежурство, б. Царь и его семья возвращались с прогулки. Ничего особенного я в этот раз не заметил.

17 июля я пришел на дежурство к 8 часам утра. Предварительно я зашел в казарму и здесь увидел мальчика, состоявшего в услужении при Царской семье. Появление мальчика меня очень удивило, и я спросил: „Почто он здесь?” (почему он здесь?). На это один из товарищей — Андрей Стрекотин, к которому я обратился с вопросом, только махнул рукой и, отведя меня в сторону, сообщил мне, что минувшей ночью убиты Царь, Царица, вся их семья, доктор, повар, лакей и состоявшая при Царской семье женщина. По словам Стрекотина, он в ту ночь находился на пулеметном посту в большой комнате нижнего этажа⁴ и видел, как в его смену (а он должен был дежурить с 12 часов ночи до 4 часов утра) сверху привели вниз Царя, Царицу, всех царских детей, доктора, двоих служителей и женщину и всех их доставили в ту комнату, которая сообщается с кладовой⁵. Дверь, ведущая из этой комнаты в кладовую, всегда оставалась запечатанной и охране строго было приказано не открывать этой двери, так как в ней хранились вещи, принадлежавшие домовладельцу Ипатьеву. В каком порядке следовали Царь, его семья, доктор и слуги, как доставлен был вниз Наследник — ничего этого я не знаю и никого об этом не спрашивал. Стрекотин мне только объяснил, что на его глазах комендант Юровский „вычитал бумагу” и сказал: „Жизнь Ваша покончена”. Царь не расслышал и переспросил Юровского, а Царица и одна из дочерей перекрестились. В это время Юровский выстрелил в Царя и убил его на месте, а затем стали стрелять латыши и разводящий Павел Медведев. Сколько было латышей — я не спросил.

Из рассказа Стрекотина я понял, что убиты были решительно все. Поэтому я полагаю, что был убит и Наследник. В каком положении находился Наследник перед расстрелом, т. е. сидел, лежал или его держал кто-либо на руках — не знаю, никого об этом я не спрашивал. Не знаю также, в какой одежде были приведены на расстрел Государь и его семья. Сколько выстрелов было произведено во время расстрела — не знаю, не спрашивал. Нет, я припоминаю, что в разговоре заметил Стрекотину: „Пуль ведь много должно остаться в комнате”, и Стрекотин мне ответил: „Почто много? Вон, служившая у Царицы женщина закрывалась от выстрела подушкой, поди, в подушке много пуль застряло”. Тот же Стрекотин, между прочим, сказал мне, что после Царя был убит „черноватенький” слуга⁶: он стоял в углу и после выстрела присел и тут же умер. Других подробностей касательно расстрела я не знаю. Выслушав рассказ, я сказал: „Столько народу перестреляли, так ведь крови на полу должно быть много”. На это мое замечание кто-то из товарищей (кто именно, не помню) объяснил, что к ним в команду присылали за людьми, и вся кровь была смыта. В этот раз беседовать дольше мне не пришлось, так как нужно было идти на караул.

Отбыв дежурство, я вернулся в казарму, и тогда мне объяснили, что, вероятно, нам придется идти „на фронт”. Я сказал, что на фронт не пойду, так как „не рядился на это, а рядился только служить в караульной команде при Доме особого назначения”. Поговорив немного об этом, снова свели речь на убийство Царя и его семьи. Находившийся в это время в казарме шофер Люханов объяснил, что всех убитых он увез на грузовом автомобиле в лес, добавив, что кое-как выбрался: темно, да пеньки на дороге. В какую сторону были увезены убитые и куда девали их трупы — ничего этого Люханов не объяснил, а я сам не спросил. Тогда я заинтересовался еще узнать, как вынесли убитых из дому, полагая, что опять-таки при переноске окровавленных тел должно остаться много кровавых следов. Кто-то из команды (кто именно, не помню) сказал, что вынесли трупы через черное крыльцо во двор, а оттуда — на автомобиль, стоявший у парадного крыльца. Говорили, что тела выносили на носилках. Сверху тела были чем-то закрыты, следы крови во дворе заметали песком. Андрей Стрекотин, который сообщил мне о расстреле, ушел из Екатеринбурга со всеми другими большевиками, и где он теперь находится — не знаю. Шофер Люханов — также эвакуировался вместе с красной армией.

Все то, что я узнал об убийстве Царя и его семьи, меня очень заинтересовало, и я решил, насколько возможно, проверить полученные мною сведения. С этой целью 18-го июля я зашел в ту комнату, где был произведен расстрел и увидел, что пол был чист. На стенах также никаких пятен я не обнаружил. В задней стене, на левой руке от входа, я заметил три дырочки глубиной с сантиметр каждая. Больше никаких следов стрельбы я не видел. Осмотр я производил уже вечером и торопился, боясь, что кто-либо из начальства заметит, что я интересуюсь этим делом. Следов пуль или штыковых ударов на полу осмотренной мною комнаты я не заметил, хотя, повторяю, что осмотр я делал беглый, наспех. Вообще следов крови я нигде не обнаружил.

В течение 18, 19, 20 и 21 числа июля как из помещений, занимаемых Царской семьей, так и из кладовых и амбаров увозили на автомобилях царские вещи. Увозом вещей распоряжалось два молодых человека — помощника Юровского. Вещи увозили на вокзал, так как уже советское начальство решило покинуть Екатеринбург, ввиду приближения чехословаков. Часть вещей, представлявших небольшую ценность, просто валялась в разных местах без всякого призора на дворе, на полу в комнатах и в амбаре. Из вещей, предъявленных мне Вами (предъявлены вещественные доказательства, описанные в протоколе от /.?./ сентября 1918 года), часть мною подобрана как брошенная, а часть мне разрешил взять комиссар Жилинский, приехавший в дом Ипатьева 22-го июля. Белье мне выдал из кладовой один из помощников коменданта. Отобранные у меня деньги в сумме 575 рублей — мои собственные деньги, заработанные мною своим трудом. Перед отъездом большевиков из города Павел Медведев выдал мне жалованье за полтора месяца вперед — всего 675 рублей. Собачку, принадлежавшую Царской семье, по кличке „Джэк”, я взял себе, потому что она уже ранее привыкла ко мне, и я просто пожалел ее, опасаясь, что она пропадет с голода.

По поводу убийства Царской семьи мне еще передавал австриец, по имени Адольф, прислуживавший коменданту, что комендант в ту ночь предупреждал его, чтобы он не боялся, если услышит что-либо ночью. Тот же Адольф говорил, что слышал ночью какой-то плач, а потом окрик: „Тише!” Более показать ничего не могу.

Протокол прочитан. Записан верно.

Михаил Иванов Летемин. Ив. Сергеев.

63

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

1918 года, октября 22 дня, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, в камере своей, допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля, с соблюдением 443 ст. уст. уг. суд., и он показал:

Я, Алексей Андреевич Волков, 59 лет, происхожу из крестьян Тамбовской губернии, Козловского у., Вишневской волости, православный, грамотный, не судился, проездом нахожусь в городе Екатеринбурге. В 1911 году пожалован званием потомственного почетного гражданина⁷.

С 1886 года я находился на службе при дворе б. великого князя Павла Александровича⁸ , сначала в должности рейткнехта, а потом в должности камердинера. В 1903 году я был назначен официантом при дворе б. Государя Императора, а в 1916 году был назначен на должность камердинера при б. Государыне Императрице. После Февральской революции, когда Государь со своей семьей был заключен под особую охрану в Царскосельском дворце, я продолжал свою службу при семье б. Царя. 1 августа 1917 года Государь с семьей был отправлен на жительство в Тобольск. Я также поехал с Царской семьей.

В Тобольске для жительства Царской семьи был отведен и приспособлен бывший Губернаторский дом. Здесь поместилась вся Царская семья, придворные служители и учитель французского языка П. А. Жильяр. Прибывшие в Тобольск придворные: генерал И. Л. Татищев, гофмаршал В. А. Долгоруков, доктор Е. С. Боткин, фрейлина гр. А. В. Гендрикова, гоф-лектриса Е. А. Шнейдер и доктор В. Н. Деревенко поместились в расположенном наискось Губернаторского дома Корниловском доме. Тут же поселился и учитель английского языка мистер Гиббс. Первое время, до марта 1918 года, условия содержания Царской семьи были вполне удовлетворительными, а затем введено было ограничение в виде определенной суммы ежемесячно: на содержание всей семьи и состоящих при ней лиц стали выдавать по 4200 рублей в месяц.

16 апреля по ст. ст. бывший Государь вместе с Государыней и в. к. Марией Николаевной были отправлены на жительство в город Екатеринбург, а б. в. к. Ольга, Татьяна и Анастасия Николаевны остались пока в Тобольске, вследствие болезни Наследника Алексея Николаевича. Распоряжение об отъезде Царя сделано было прибывшим в Тобольск комиссаром Яковлевым. Недели через две после отъезда б. Царя в Тобольск приехал комиссар Хохряков и сменивший коменданта Кобы-линского некто Родионов. По их настояниям стали собираться в дорогу и все другие остававшиеся в Тобольске члены Царской семьи. Выехали из Тобольска в 12 часу дня 7 мая ст. ст. и прибыли в Екатеринбург 10 мая. Все царское имущество было уложено в сундуки и доставлено также в Екатеринбург. По прибытии поезда на ст. Екатеринбург Хохряков и Родионов увезли на извозчиках великих княжен и Наследника. Часа через два после отъезда членов Царской семьи из вагона был вызван я, и вместе с графиней Гендриковой, Е. А. Шнейдер, И. Л. Татищевым, поваром Харитоновым и мальчиком Седневым на четырех извозчиках мы были отправлены в город. На дороге Харитонов и мальчик Седнев были высажены у дома Ипатьева, а все остальные были доставлены в тюрьму под присмотром комиссара Мрачковского.

С этих пор до самого последнего времени я не имел и не имею никаких сведений о судьбе Государя и членов его семьи.

Из Екатеринбургской тюрьмы я, вместе с Е. А. Шнейдер и А. В. Гендриковой, был взят 20 июля нового стиля и доставлен на станцию Екатеринбург, а отсюда в арестантском вагоне нас отправили в Пермскую тюрьму. Генерал Татищев был взят из тюрьмы приблизительно в 20-ых числах мая по ст. ст., но куда его отправили и какова его дальнейшая судьба — не знаю. 22 августа ст. ст. я, графиня Гендрикова и Е. А. Шнейдер ночью были доставлены в арестный дом и отсюда нас, вместе с другими заключенными, в числе 11 человек (из них я могу назвать жену полковника Знамеровского), повели через город в лес для расстрела. Окружены мы были вооруженным конвоем в числе 22 человек. Конвой состоял из русских и латышей. Когда вступили в лес, я, улучив удобный момент, при повороте дороги между цепью конвойных сделал прыжок в сторону и побежал в лес. Вдогонку в меня были произведены три выстрела, но я остался невредим, а погони за мной не сделали⁹. Благодаря этому мне и удалось спастись от смерти. Убегая, я слышал три залпа: полагаю, что это расстреливали моих товарищей по заключению.

Два дня я шел лесом без пищи и питья, придерживаясь полотна дороги. Скрывался я по деревням и по лесам, одевшись в бедную крестьянскую одежду. 6/19 октября, после полуторамесячных скитаний, я, наконец, вышел на занятую чехословаками ст. Упь и вчера прибыл в Екатеринбург, а сегодня вечером уезжаю в Тобольск к своей семье, где и буду проживать. Я обещаюсь сообщить Вам свой адрес и известить Вас о перемене такового. Более пока показать ничего не имею.

Прочитано.

Алексей Андреевич Волков.

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев.

64

ПРОТОКОЛ

допроса свидетельницы

1918 года, ноября 9-10 дня, в гор. Екатеринбурге, в камере своей член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев допрашивал нижепоименованную в качестве свидетельницы, с соблюдением 443 ст. уст. уг. суд., и она показала:

Я, Мария Даниловна Медведева, 26 лет, жительница Сысертского завода, Екатеринбургского у., православная, не судилась, в настоящее время содержусь при 3 части милиции города Екатеринбурга.

Уже около 10 лет я состою в супружестве с жителем нашего завода Павлом Спиридоновичем Медведевым и имею от него троих детей. Муж мой — человек грамотный, непьющий и не буян, так что жили мы с ним очень дружно и хорошо. Меня и детей он очень любил и заботился о нас. Осенью 1914 года Павел был призван на службу в ополчение, но через два месяца был от службы освобожден, как горнозаводской рабочий. Живя дома, муж работал на заводе в сварочном цехе, а в свободное время занимался сапожным ремеслом. После революции, до масленицы нынешнего года, муж продолжал работать на заводе, а незадолго перед масленой записался в красную гвардию и уехал на службу в город Троицк. Сколько получал Павел за свою службу, не знаю, а я на себя и детей получала ежемесячно 175 руб.: деньги я получала от сысертского Совета раб. кр. и солд. депутатов. На Страстной неделе, за четыре дня до Пасхи¹, муж вернулся домой и прожил дома около трех недель. В Троицке муж ходил на войну с каким-то Дутовым. По словам мужа, на Дутовском фронте он участвовал в боях. Кто это такой Дутов, с которым воевали красноармейцы — не знаю². Не знаю также, почему был отпущен Павел домой. Из разговоров мужа я знаю, что начальником красногвардейцев на Дутовском фронте был комиссар Мрачковский.

В начале мая (считая по ст. стилю) муж записался в команду, набранную для охраны того дома, в котором была помещена Царская семья. Для найма охранников в наш завод приезжал комиссар Мрачковский. Записались из нашего завода 30 человек рабочих, и все уехали в Екатеринбург. Жалованья было положено по 400 р. при готовой квартире и столе. Недели через две после отъезда муж мой снова приехал в Сысертский завод с поручением набрать среди рабочих еще 20 человек для пополнения команды. Поручение было дано моему мужу комиссаром Голощекиным. Набор производился по записи, а записываться приходили в поме-щеие местного Совета Р.К. и С.Д. Муж мой жил в той же казарме, в которой помещались и другие охранники, но у него была отдельная маленькая комнатка, так как он был разводящим. В городе я навещала мужа четыре раза: останавливалась и жила я в отведенной мужу комнате. Из наших сысертских рабочих, служивших в команде, я могу назвать следующих: два брата Стрекотины (старший — Андрей и младший — Алексей), отец и сын Старковы (Иван Петрович и Иван Иванович), Николай Садчиков, Котов (имени его не знаю), Егор Столов, Константин Степанович Добрынин, Николай Зайцев, Сафонов „Файка” (а настоящее имя его не знаю), Иван Талапов, Котегов Иван, Турыгин Семен, Русаков (имени не знаю). Других не припомню. Вы спрашиваете меня про Михаила Летемина — и я вспомнила, что он тоже служил в команде по охране Царской семьи. Про службу с мужем я разговаривала мало, больше толковали о своих домашних делах, и потому я ничего не могу Вам сказать о том, как жила Царская семья в Ипатьевском доме.

Последний раз я приехала к мужу в город в первых числах июля с./г. (считая по старому стилю). Время я высчитываю вот как: 22 июля я бываю именинницей, после моих именин, на четвертый день, меня арестовали и увезли в город, т. е. это произошло 26 июля, а до дня ареста со дня возвращения моего домой из Екатеринбурга я прожила дома три недели. К мужу своему я явилась по его сообщению, переданному мне по телефону. Пошла я пешком вместе с женой Егора Столова — Марией Тимофеевной Столовой. От Сысерти до Екатеринбурга 45 верст. Вышли мы из дому в 2 часа ночи и пришли в город к 1 часу дня. Придя в казарму, я мужа здесь не застала: он ходил куда-то к начальству. Дожидаясь мужа, я обратила внимание на то, что дом, в котором содержался Царь с семьей, оставлен почти без охраны: всего только на двух постах были дежурные, остальные же посты были свободны. Заинтересовавшись этим, я спросила: „Почему постов-то мало занято, где Государь у вас?” На это один из служащих в команде (Иван Ив. Старков) отвечал: „Увезли”³. Кто и куда увез, я не спросила. Служившие в команде говорили тогда, что их теперь будут отправлять на фронт. Вскоре пришел муж и объяснил, что команду велено отправить не на фронт, а на вокзал ст. Екатеринбург I, где и будут жить до сдачи города. Оставшись наедине со мной, муж объяснил мне, что несколько дней тому назад Царь, Царица, Наследник, все княжны и слуги Царской семьи, всего 12 человек, убиты. Подробности убийства в этот раз муж мой не передавал. Вечером муж отправил команду на вокзал, а на другой день мы с ним уехали домой, так как начальство уволило его в отпуск на два дня, для раздачи денег семьям красногвардейцев.

Уже дома Павел Медведев рассказал мне несколько подробнее о том, как было совершено убийство Царя и его семьи. По словам Павла, ночью часа в 2 ему велено было разбудить Государя, Государыню, всех царских детей, приближенных и слуг. Павел послал для этого Константина Степановича Добрынина⁴. Все разбуженные встали, умылись, оделись и были сведены в нижний этаж, где их поместили в одну комнату. Здесь вычитали им бумагу, в которой было сказано: „Революция погибает, должны погибнуть и Вы”. После этого в них начали стрелять и всех до одного убили. Стрелял и мой муж⁵. Он говорил, что из сысертских принимал участие в расстреле только один он, остальные же были не „наши”, т. е. не нашего завода, а русские или не русские — этого мне объяснено не было. Стрелявших было тоже 12 человек. Стреляли не из ружей, а из револьверов: так, по крайней мере, объяснял мне муж. Убитых увезли далеко в лес и бросили в ямы какие-то, но в какой местности, ничего этого муж мне не объяснил, а я не спросила.

Рассказывал мне муж все это совершенно спокойно. За последнее время он стал непослушный, никого не признавал и как будто свою семью перестал жалеть. Прожив дома два дня, муж уехал в город, и с тех пор я никаких сведений о нем не имела и не имею. Говорят, что он находился вместе с комиссаром Мрачковским. Из вещей, отобранных у меня, саквояж привез с собой мой муж, сказав, что эту вещь ему дал комендант. В саквояже были какие-то вещицы. Два серебряных кольца с какими-то надписями муж прислал мне из города с Елизаветой Зайцевой, женой Николая Зайцева. После занятия города Екатеринбурга чехами и казаками большинство рабочих Сысертского завода ушло с красной армией. Из рабочих, бывших в охране дома Ипатьева, большинство ушло с остальными красноармейцами, некоторые разбежались, и я не знаю, остался ли дома хоть один. До убийства Государя я от мужа не слыхала никаких намеков на то, как поступят с Царем и его семьей в случае приближения чехов к Екатеринбургу. Повторяю, что при свиданиях с мужем я не расспрашивала его о его служебных делах, да это и дело не моего ума. Припоминаю, что последний раз я пришла к мужу в пятницу⁶, а уехали мы с ним домой в субботу. Дома муж пробыл до понедельника, а в понедельник утром уехал в город. Впоследствии от Елизаветы Зайцевой я слышала, что муж приехал в город в „веселом виде”.

Более по делу показать ничего не имею. Протокол мне прочитан.

Мария Медведева, неграмотная, а за нее, по ее доверию и просьбе, расписался

Игорь Владимирович Богословский.

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев. При допросе присутствовал товарищ прокурора Н. Остроумов.

65

ПРОТОКОЛ

1918 года, ноября 13 дня, в Верх-Исетском арестном доме член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля, с соблюдением 443 ст. уст. уг. суд., и он показал:

Я, Прокопий Владимирович Кухтенков, 51 года, кр. Александровской волости и завода, Соликамского уезда, православный, грамотный, не судился¹ :

Уже более 10 лет я живу в Верх-Исетском заводе. Служил я десятником каменных работ. После Октябрьского переворота, в ноябре 1917 года, когда были смещены многие из состава высшей заводской администрации, управляющим заводом был назначен б. помощник управляющего инженер Дунаев, а для контроля его действий по управлению заводами фабрично-заводской комитет назначил особого комиссара. Выбор почему-то пал на меня, хотя я и указывал на свое недостаточное знакомство с конторской и технической стороной заводского дела. В должности комиссара я пробыл месяца полтора, а затем был освобожден от этого звания и стал работать каменщиком в прокатном цехе. В партию большевиков формально я вступил в январе 1918 года², но членский взнос уплатил всего лишь за один месяц. После заключения Брестского договора, признанного большинством сознательных рабочих вредным и позорным, я записался в красную армию, чтобы воевать против немцев. Очень короткое время нас, записавшихся в красную армию, обучали военному строю, а затем отправили на фронт, но не на борьбу с немцами, а на борьбу с контрреволюционером Дутовым, в г. Троицк. Командовали этим фронтом комиссары Малышев³ и Мрачковский. На фронте я пробыл дней 20 и затем был эвакуирован по болезни. Борьба наша с Дутовым была трудная: при отступлении приходилось делать переходы верст по 70, и в самой тяжелой обстановке, так что в Троицк меня привезли без памяти. В Верх-Исетск я возвратился перед Пасхой и некоторое время находился в больнице на излечении. Выписавшись из больницы, я был освидетельствован и освобожден от службы в красной армии.

В мае месяце я был выбран на должность заведывающего хозяйственной частью рабочего клуба и оставался в этой должности до отхода красной армии из Екатеринбурга. Клуб был учрежден партией большевиков (коммунистов), но его посещали и не состоявшие членами партии. Квартиру я имел при клубе. Делами клуба управлял президиум в составе семи членов. Из состава президиума я могу назвать: председателя Ивана Парамоновича (или Парменовича — не помню хорошенько) Сибрина и членов Ивана Федоровича Фролова и Александра Егоровича Костоусова⁴, имен и фамилий остальных не знаю. Члены клуба имели право посещать его и в течение всей ночи: ввиду этого было установлено ночное дежурство членов президиума. Числа 18—19 июля н/ст., часа в четыре утра, в клуб пришли: председатель Верх-Исетского Исполнительного комитета Совета Р.К. и Красноарм. Деп. Сергей Павлович Малышкин, военный комиссар Петр Ермаков⁵ и видные члены партии Александр Егорович Костоусов, Василий Иванович Леватных⁶, Николай Сергеевич Партин⁷ и Александр Иванович Кривцов. Все они прошли в так называемую партийную комнату. Когда я зашел было к ним в комнату, чтобы погасить электрические лампочки, кто-то из собравшейся компании сказал мне: „Товарищ Кухтенков, уходи: у нас деловой разговор”, и я вышел из комнаты, а затем вскоре уехал на рынок за покупками. Вернувшись с рынка, я уже никого из них в клубе не застал.

На следующую ночь, также часа в четыре, те же самые лица, за исключением Малышкина, пришли в клуб. Вид у них, как и в прошлый раз, был „воинственный”. Любопытство мое было сильно затронуто, и я решил, насколько возможно, узнать, о чем они совещаются. Было уже светло, и я подошел к партийной комнате, чтобы погасить электричество. Дверь в комнату была не притворена, и, подходя, я услышал сказанную кем-то отрывочную фразу: „ ...всех их было тринадцать человек, тринадцатый — доктор”⁸. Сказал это не то Партин, не то Леватных. Увидев меня, они сказали: „Уходи”, а потом один из них (кто именно, не помню) сказал: „Ну, ладно, старик, прибирайся, мы в сад пойдем”. Я сделал вид, что занимаюсь уборкой помещения и унес в ванную комнату драпировки, а затем, вслед за ними, потихоньку пробрался в курятник. Из курятника я вышел к огороду и через огородную дверь - в огород, смежный с клубным садом. В огороде я подполз к земляничной грядке и стал подслушивать разговор упомянутых в моем показании лиц⁹. Они сидели на скамейке, в расстоянии нескольких сажен от меня. Прежде всего я услышал следующую, сказанную Александром Костоусовым, фразу: „Второй день приходится возиться, вчера хоронили, а сегодня перехоранивали”, при этом Костоусов „заматюкался” и утерся платком. Восстановить полностью и в связной форме весь происходивший в саду разговор я не могу, так как до меня доходили только отдельные фразы. Из всего мною слышанного я понял, что Леватных, Партин и Костоусов принимали участие в погребении тел убитого Государя и членов его семьи и своими впечатлениями делились с Александром Кривцовым и комиссаром Ермаковым. Вопросы больше предлагал Кривцов, а объяснения давали и хвастались своими поступками Леватных и Партин. Так, Василий Леватных, между прочим, сказал: „Когда мы пришли, то они еще были теплые, я сам щупал царицу — и она была теплая”¹⁰. Тот же Леватных, похваляясь, сказал: „Теперь и умереть не грешно, щупал у царицы ...” Далее следовали вопросы, как были одеты убитые, красивы ли они, сколько их. Про одежду убитых, кажется, Партин сказал, что они все были в штанах. Далее кто-то говорил, что в одежде были зашиты драгоценные камни, пояс подобрал — глядеть не на что, а в нем тоже камни были зашиты. На вопрос: „Красивы ли были?”, последовал ответ: „Красивых не было”, а другой кто-то добавил: „У мертвых красоту не узнаешь”. Про Царя говорили, что пальтишко у него было „некорыстное”, и сам он оброс бородой. Про Наследника также был разговор, кто-то из собеседников сказал: „Про Наследника говорили, что он умер в Тобольске, ан и он тут”. О месте погребения убитых было сказано, что сначала их похоронили в двух местах за вторым Екатеринбургом, а затем увезли дальше и похоронили в разных местах. Где именно — этого сказано не было; я, по крайней мере, не слышал. Кто-то из собеседников начал перечислять убитых, до моего слуха дошли следующие имена: „Никола, Сашка, Татьяна, Наследник, Вырубова”. Называли еще другие имена, но я их не слышал. Тогда же еще было сказано: „Тринадцатый — доктор”. На вопрос: „Да знаешь ли ты всех-то и которая из них она?”, Леватных ответил: „Как не знать, когда я сам щупал?” Этот ответ был покрыт смехом. Дальше подслушивать я опасался, боясь быть замеченным, и ушел из огорода. Приник я к гряде с земляникой с той целью, чтобы объяснить свое присутствие в огороде, если бы меня заметили, тем, что я вышел полоть гряду.

Все названные мною лица выбыли из города перед занятием его чехословаками и казачьими войсками. Я также уехал с красной армией, но близ дер. Палкиной, когда я вышел в деревню за молоком, поезд, в котором я ехал, поспешно ушел, ввиду наступления чехов, и я оставлен был на произвол судьбы. Добравшись до Верх-Исетска, я здесь был через некоторое время опознан, и меня хотели убить, а потом побили и арестовали¹¹. По делу я показал Вам чистую правду.

Показание мне прочитано. Записано верно.

Прокопий Владимирович Кухтенков.

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев.

Товарищ прокурора Н. Остроумов.

66

ПРОТОКОЛ

допроса свидетеля

1918 года, ноября 14 дня, в городе Екатеринбурге член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, в камере своей, допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля, с соблюдением 443 ст. у. у. с., и он показал:

Я, Петр Порфирьевич Богоявленский, 48 лет, помощник акцизного надзирателя 1-го уч. 1-го округа Пермской губернии, православный, живу в Екатеринбурге по 1 -ой Мельковской улице, д. №3.

Первый акцизный участок, которым я заведовал, находится в городе Камышлове, где я и имею постоянное место жительства. В первой половине июня сего года (по новому стилю) ко мне зашел мой знакомый Василий Лукич Крысов — управляющий заводом Мешкова в селе Сухой Лог, Камышловского уезда. В разговоре, между прочим, Крысов сообщил мне, что один из рабочих управляемого им завода, приехав из Екатеринбурга, передавал ему, что видел своими глазами, как б. Государя на ст. Екатеринбург посадили в вагон. По словам того рабочего, Государь был в старой потрепанной шинели и при посадке его грубо втолкнули в вагон. Фамилии того рабочего мне Крысов не называл. Я очень хорошо помню, что разговор с Крысовым происходил у меня не в июле, а в июне месяце. Сведения о том, что б. Государь убит, дошли до меня 26 июля (н. ст.), а разговор с Крысо-вым происходил у меня более чем за месяц до получения мною сведений об убийстве Царя¹². Насколько достоверно сообщение Крысова — я не знаю, но помню, что он отнесся к сообщению рабочего как к факту, заслуживающему доверия, и потому даже выразил догадку, что Государя увезли в Ригу на основании одного из пунктов Брестского договора. Добавляю, что, как говорил мне Крысов со слов рабочего, поезд, в который посадили Государя, был роскошный и был отправлен в путь.

Узнав о том, что Вы производите следствие по делу об убийстве Государя, я счел себя обязанным довести до Вашего сведения все то, что я Вам изложил в настоящем показании. Более по делу показать ничего не имею.

Петр Порфирьевич Богоявленский.

Член суда Ив. Сергеев.

Товарищ прокурора Н. Остроумов.

67

ПРОТОКОЛ допроса свидетеля

1918 года, ноября 22/9 дня, в городе Екатеринбурге, в камере своей, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля, с соблюдением 443 ст. уст. уг. суд., и он показал:

Я, Николай Яковлевич Седов, 22 лет, штаб-ротмистр Крымского конного полка, временно проживаю в городе Екатеринбурге по Госпитальной улице в доме № 6.

Узнав о том, что Вы производите следствие по делу об убийстве б. Императора Николая Александровича и членов его семьи, я явился к Вам, чтобы сообщить следующие факты¹.

Как офицер полка, шефом коего была б. Императрица Александра Федоровна, я, по соглашению с некоторыми другими офицерами, преданными Царской семье, задался целью оказывать заключенному Императору возможную помощь. Почти всю минувшую зиму я прожил в городе Тюмени, где познакомился с Борисом Николаевичем Соловьевым, женатым на дочери известного Григория Распутина².

Соловьев, узнавши как-то о моем появлении в Тюмени, сообщил мне, что он стоит во главе организации, поставившей целью своей деятельности охранение интересов заключенной в Тобольске Царской семьи путем наблюдения за условиями жизни Государя, Государыни, Наследника и великих княжен, снабжения их различными необходимыми для улучшения стола и домашней обстановки продуктами и вещами и, наконец, принятия мер к устранению вредных для Царской семьи людей. По словам Соловьева, все сочувствующие задачам и целям указанной организации должны были явиться к нему, прежде чем приступить к оказанию в той или иной форме помощи Царской семье. В противном случае, говорил мне Соловьев, я налагаю „veto” на распоряжения и деятельность лиц, работающих без моего ведома. Налагая „veto”, Соловьев, в то же время, предавал ослушников советским властям. Так им были преданы большевикам два офицера гвардейской кавалерии и одна дама. Имен и фамилий их я не знаю, а сообщаю Вам об этом факте со слов Соловьева³.

Осведомившись о том, что я намерен отправиться в Тобольск, Соловьев объяснил мне, что в Тобольске принимает деятельное участие в заботах о Царской семье местный священник о. Алексей Васильев, которому пересылались для этой цели крупные денежные суммы⁴. В апреле сего года, на шестой неделе Великого поста, я отправился в Тобольск. На пути, в дер. Дубровно (верстах в 50—60 от Тобольска) я встретил „поезд” с Государем, Государыней и в. к. Марией Николаевной. Поезд состоял из трех троек с пулеметами и пулеметчиками, на следующей тройке ехал Государь с комиссаром Яковлевым, за ними следовала тройка с Государыней и в. к. Марией Николаевной, далее — тройка с Боткиным и князем Долгоруковым. В конце поезда были тройки со служителями и затем — с красноармейцами. Поезд я видел в самой деревне и имел возможность близко увидеть Государыню и Государя. Государыня узнала меня и осенила меня крестом.

По прибытии в Тобольск я пошел к отцу Алексею Васильеву и здесь имел разговор с его старшим сыном (кажется, зовут его Дмитрием) по поводу данного мне Б. Н. Соловьевым поручения выдать мне для передачи Соловьеву 10 000 рублей из той суммы денег, которую Васильев должен был привезти из Петрограда. Денег я никаких не получил, так как Васильев ответил, что никаких денег он сам не получал. Узнав от меня, что я не принадлежу к соловьевской организации, мой собеседник отнесся ко мне с большим доверием и стал рисовать мне личность Соловьева и его деятельность в самых мрачных красках, утверждая, что Соловьев преследует только своекорыстные цели и никакой реальной помощи Царской семье не оказывает.

На следующий день я уехал в Тюмень и, по прибытии туда, передал Соловьеву результаты моих переговоров с Дмитрием Алексеевичем Васильевым. Соловьев, в свою очередь, также стал дурно отзываться как об о. Алексее Васильеве, так и об его сыновьях, называя их „спекулянтами” и утверждая, что у него имеются доказательства их дурных поступков. Каких-либо определенных фактов Соловьев мне не сообщил. Второй раз я прибыл в Тобольск в конце сентября и остановился на квартире у детей профессора Боткина. В этот приезд я прожил в Тобольске около одного месяца и из достоверных источников получил сведения о том, что о. Алексей Васильев в обществе своих знакомых хвастался, что у него имеются на хранении письма и документы, относящиеся к Государю и имеющие важное значение. Были у него, по его словам, и собственноручные письма Государя, переданные ему для отсылки по принадлежности. Передавали мне также, что в числе документов у о. Алексея Васильева находится и акт об отречении Государя от престола. Из вещей, принадлежащих Царской семье, у о. Василия были три браунинга, из коих один с вензелем Государя. С этим браунингом, по словам о. Алексея, уехал в уезд его сын Александр. Маленький браунинг мне показывал сам о. Алексей. Он же сам говорил мне, что у него есть винтовка Государя.

О. Алексей Васильев служит настоятелем Благовещенской церкви. В левом приделе этой церкви о. Алексей где-то хранил палаш Наследника Цесаревича. Палаш этот о. Алексей мне показывал и вынес мне его именно из левого придела церкви. Документы, по имеющимся у меня сведениям, хранятся частью в стене его дома (в переборках, разделяющих внутренние помещения), частью — где-либо на чердаке дома и в одном из церковных алтарей. Внутренние переборки дома представляют из себя полые дощатые перегородки, свободное пространство между перегородками наполнено мусором. Сам о. Алексей был со мной настолько откровенен, что рассказал мне, как он устроил потайное помещение: вырезал часть переборки, выбрал мусор, положил в образовавшуюся пустоту документы и снова заделал отверстие и заклеил обоями. В каком именно месте устроен тайник — о. Алексей мне не указывал.

По словам о. Алексея, часть вещей хранится у бывшего царского служителя Кирпичникова⁵ и у начальника охраны Царской семьи полковника Кобы-линского. Должен сообщить, что о. Алексей Васильев находится в явно враждебных отношениях с полковником Кобылинским. О полковнике Кобылинском мне известно, что он распродавал из дворца некоторые царские вещи после отъезда Царской семьи из Тобольска и одновременно у него появились большие деньги⁶.

Прочитано. Добавляю, что из разговоров с о. Васильевым я вынес впечатление, что хранимые им документы он намерен использовать в личных целях.

Штаб-ротмистр Седов.

Член Екатеринбургского окружного суда И. Сергеев.

Товарищ прокурора Н. Остроумов.

68

ПРОТОКОЛ допроса свидетеля

1918 года, ноября 26 дня, в городе Екатеринбурге, в камере своей, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев допрашивал нижепоименованных в качестве свидетелей, с соблюдением 443 ст. усг. уг. суд,, и они показали:

Я, Александр Васильевич Самойлов, 42 лет, происхожу из крестьян В.-Уфалейского завода, Екатеринбургского уезда, православный, грамотный, не судился, живу близ ст. Екатеринбург II, на лесопильном заводе Халамейзера.

С 1915 года я служу кондуктором на Омской ж. д„ с жительством в гор. Екатеринбурге. Перед Пасхой этого года я поселился на квартире у Александра Семеновича Варакушева, по 2-ой Восточной улице, в доме № 85. До этого я также жил вместе с Варакушевым около двух месяцев по Нагорной улице, в д. № 8. Варакушев прибыл в Екатеринбург откуда-то из-под Москвы и первое время работал на Злоказовском снарядном заводе, а с переходом власти к большевикам его с завода уволили, и он долгое время находился без службы и без работы. Лишь тогда, когда Варакушев записался в красную армию, он получил средства к существованию⁷ .

В мае сего года Варакушев определился на службу в отряд по охране б. Государя и его семьи, заключенных в Ипатьевском доме. Из кого состояла команда охранников, кто был ее начальником, как устроена была караульная служба, в каких условиях находились заключенные в доме Государь и Государыня с детьми — ничего этого я не знаю, так как этими вопросами я как-то не интересовался и ни о чем подобном Варакушева не спрашивал.

Числа 18—19 июля сего года⁸, после того как комиссар Голощекин объявил на митинге, что б. Царь Николай Романов расстрелян, я спросил Варакушева: „Что, Александр Семенович, на похороны ходил?” — „Как, на похороны?”, — в свою очередь спросил Варакушев. Я объяснил ему о сообщении Голощекина насчет убийства б. Императора. Варакушев на это сказал мне: „Плюнь на все это, сука Голощекин все набрехал”. При этом Варакушев объяснил, что он сам лично видел, как провезли б. Царя и Царицу на автомобиле Красного Креста на ст. Екатеринбург I. По словам Варакушева, Царь и Царица были закованы в кандалы. Когда именно привезли их на вокзал, т. е. днем или ночью, — об этом как-то мы с Варакушевым не говорили. Помню, что из слов Варакушева было ясно, что перевезли б. Императорскую чету на станцию уже после того как было объявлено о расстреле б. Государя. О событии увоза Царя и Царицы на вокзал Варакушев говорил столь уверенно, что даже предлагал мне в тот же день сходить на вокзал и собственными глазами убедиться, что б. Царь и Царица находятся в вагоне.

В этот раз я на станцию не пошел, так как побоялся проявить интерес к судьбе Царя. Прошу исправить: на станцию я пошел с Варакушевым в тот же день, когда имел с ним вышеописанный разговор, но не пошел смотреть тот поезд, в составе которого находился вагон, в котором будто бы находились Царь с Царицей. Поезд этот находился на седьмом пути и проходить к нему было рискованно, так как кругом бегали вооруженные комиссары и красноармейцы. Ввиду этого я посмотрел на тот поезд издали, с третьей платформы. Возле третьей платформы находится шестой путь: на этом пути стоял поезд, в котором помещалась охранная команда и многие комиссары со своими штабами. Поезд этот находился под сильной охраной вооруженных красноармейцев. За ним, на следующем пути, стоял другой поезд с пассажирскими же вагонами. В составе этого поезда и находился вагон с завешенными черной материей (а может быть, и закрашенными черной краской) окнами. На этот вагон и указал мне Варакушев, сказав, что в нем находятся Царь и Царица. Означенный поезд также охранялся вооруженными красноармейцами. Я не могу сказать, чтобы охрана этого поезда была многочисленнее, чем охрана других поездов: все пути были заполнены вооруженными людьми⁹.

Вот все, что я видел, и о том, что в описанном вагоне находились б. Государь и Государыня говорю только со слов Варакушева. С Варакушевым мы после этого более не видались.

В скором времени началось отступление большевиков, и меня отправили на ст. Богданович, а оттуда на Егоршино и Алапаевск. В Алапаевске я завел с другими кондукторами об убийстве б. Императора разговор и сказал, что все это враки, так как Царь жив и его увезли в Пермь, и что об этом мне говорил охранявший Царя красноармеец Варакушев. По этому поводу затеяли спор, и кто-то из собеседников донес на меня комиссару Мрачковскому. На другой день меня призвал к себе Мрачковский и пригрозил мне расстрелом, если я буду распространять подобные слухи. С большевиками я прослужил еще один месяц и два дня, затем отстал от них, и при взятии чехами ст. В. Нейвинск я остался на станции и затем был доставлен в Екатеринбург.

Протокол мне прочитан. Записано верно.

Александр Васильевич Самойлов.

Член Екатеринбургского окружного суда Ив. Сергеев.

При допросе присутствовал товарищ прокурора Н. Остроумов.

69

ПРОТОКОЛ

1918 года декабря 6 дня (23 ноября). Член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, в камере своей, допрашивал нижепоименованную в качестве свидетельницы, с соблюдением 443 ст. у. у. с., и она показала:

Я, Капитолина Александровна Агафонова, 23 лет, православная, грамотная, не судилась, живу в Екатеринбурге, по Васнецовской ул., д. № 116.

Моя девичья фамилия — Якимова, родители мои — крестьяне Юговского завода, Пермского уезда. Из нашей семьи один только брат Анатолий поступил на службу в ряды красной армии, другой мой брат Евгений находится в германском плену. Брат Анатолий почему-то (почему именно — не знаю) был освобожден от воинской повинности, но вскоре после Февральской революции поступил добровольцем в армию, был отправлен на германский фронт и в одном из сражений был ранен. По выздоровлении своем Анатолий поехал в Екатеринбург, где и поступил рабочим на Злоказовскую фабрику. Я и мой муж, Григорий Тихонович Агафонов, служили тогда в Пермской казенной палате. После Октябрьского переворота я и муж, как не пожелавшие служить у большевиков, остались без работы. Брат Анатолий как-то в начале Великого поста приехал в Пермь и, узнав о нашем трудном положении, предложил свои услуги для подыскания моему мужу службы. В апреле брат письмом известил нас, что назначенный уездным комиссаром юстиции его товарищ Маленкин согласен дать моему мужу место секретаря. Муж предложение это принял, и мы переехали на жительство в Екатеринбург.

Брат Анатолий относился ко мне очень хорошо и бывал у нас почти каждый праздник, забегал к нам иногда и в будни. Состоя рабочим на фабрике, брат в то же время записался в красную армию. Приблизительно в июне месяце Анатолий был назначен на службу в команде, охранявшей дом Ипатьева, в котором содержалась Царская семья¹⁰. Получив это назначение, брат переселился на жительство в казарму, помещавшуюся в доме Попова. Интересуясь судьбой Царя и его семьи, я нередко спрашивала брата об их жизни, и тот мне сообщал некоторые подробности из повседневной обстановки и обихода. В общем, как будто бы, условия жизни были довольно сносными. О Николае Александровиче брат говорил, что он держал себя очень просто, вступал с красноармейцами в разговоры и сначала даже здоровался с ними за руку. О Государыне и в. княжне Татьяне брат говорил, что они держат себя гордо: всегда были нахмурены, молчаливы и говорили только с доктором и Государем. О Наследнике брат говорил, что у него больна нога, и по саду его возил в кресле мальчик-поваренок. На наружные посты при доме брата не назначали, а стоял он на посту внутри дома, да и то редко. Я не знаю хорошенько, какую именно должность он занимал в команде, но могу удостоверить, что он был не простым караульным, а каким-то начальником: разводил караульных на посты, составлял ведомости на жалованье и т. п.

Не помню теперь, какого именно числа в июле месяце, брат Анатолий часу в 11 утра пришел ко мне и сообщил, что он уедет на вокзал, а оттуда в Пермь. Вид у брата был измученный, и он очень волновался. Заметив это, я спросила: „Что ты волнуешься, что с тобой, может быть, Николая отправили?” В ответ на это брат попросил закрыть дверь на кухню и, волнуясь, сообщил мне, что минувшей ночью Николай Романов, вся его семья, доктор, фрейлина и лакей убиты. По словам брата, присутствовавшего при казни, злодеяние было выполнено таким способом: часу в третьем ночи (т. е. по настоящему времени — в первом часу, так как тогда часовые стрелки были переведены на два часа вперед) всех заключенных в доме лиц разбудили и попросили их сойти вниз. Здесь им сообщили, что скоро в Екатеринбург придет враг, и что поэтому они должны быть убиты. Вслед за этими словами последовали залпы, и Государь и Наследник были убиты сразу, все же остальные были только ранены, и поэтому их пришлось пристреливать, прикалывать штыками и добивать прикладами. Особенно много возни было с фрейлиной, она все бегала и защищалась подушками, на теле ее оказалось 32 раны¹ *. Княжна Анастасия притворилась мертвой, и ее также добили штыками и прикладами. Сцены расстрела были так ужасны, что брат, по его словам, несколько раз выходил на улицу, чтобы освежиться. Кто именно участвовал в расстреле и сколько человек, брат не говорил. Помню, что он упоминал о каких-то латышах и говорил, что стреляли не красноармейцы, а какие-то главные, приехавшие из совета. Этих главных было пять человек¹². После убийства тела убитых перенесли в автомобили и увезли в лес, где и похоронили в заранее приготовленную общую яму. Где именно находится место погребения, брат мне не объяснил. Кровь на полу замыли и, как выразился брат, к 6 часам утра „управились” совсем. О мальчике-поваренке брат говорил, что его пожалели и поместили на ту ночь в казарму, а затем предполагали поместить в приют. Говорил также брат, что в подушках нашли пачку крупных денег и бриллианты.

Весь описанный разговор с братом происходил за несколько дней до того, когда большевики опубликовали сведение об убийстве Николая Романова. Более по делу ничего не знаю.

Могу, впрочем, добавить, что брат мне передавал вот еще о каком случае: за неделю до расстрела царский лакей нашел в занимаемых Царской семьей комнатах две бомбы. Бомбы лежали где-то, не то на буфете, не то на шкафу и были покрыты пылью. По приказанию Николая II, эти бомбы были переданы коменданту.

Прочитано, записано верно.

Капитолина Александровна Агафонова.

Член окружного суда Ив. Сергеев.

70

Господину прокурору Омской судебной палаты

Прокурора Тобольского окружного суда

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

С представлением копии протокола допроса свидетеля Седова¹³, доношу Вам, господин прокурор Судебной палаты, что, по получении такового, мною тотчас же назначено было негласное расследование, производившееся лично товарищем прокурора Болотовским для проверки тех внешних фактов, на которые ссылается Седов. Путем опроса детей бывшего лейб-медика Боткина и начальника отделения Военной контрразведки поручика Мельника¹⁴ было установлено, что Седов действительно приезжал и жил в Тобольске, где он виделся с лицами, окружавшими семью бывшего Императора и бывал у священника Васильева. При расследовании выяснилось, что несколькими неделями раньше, по поручению начальника гарнизона подполковника Ефимова, в квартире о. Васильева был произведен обыск для отыскания оружия, которым, будто бы, его сын Александр снабжал каких-то лиц, но обыск этот никаких результатов не дал.

Ввиду этих данных, 23 декабря мною было предложено судебному следователю по Тобольскому уезду приступить к производству предварительного следствия по 2 ч. 1622 ст. улож. о наказ.

Вчера, 24 декабря, был допрошен священник о. Алексей Васильев, заявивший, что никогда никаких денег, оружия или документов б. Царской семьи у него не было и нет, что с Седовым он виделся, но об этом ему ничего не говорил и никогда никакого палаша не показывал. После этого весь день судебным следователем, в моем и товарища прокурора Болотовского присутствии, производился самый тщательный обыск в квартире священника о. Алексея Васильева, в подполье, на чердаке, за зеркалами и картинами, в мягкой мебели, в перегородках комнат (где никакого мусора не оказалось), за обоями, в печах и на печах, в сундуках и во всех решительно открытых и скрытых помещениях, но обыск не дал никаких результатов.

После этого, в присутствии о. Алексея Васильева и командированного епархиальным епископом депутата от духовенства, был произведен тщательный обыск и в Благовещенской церкви и ее алтарях, где настоятелем состоит о. Васильев, причем им самим и депутатом духовенства протоиереем Ременниковым были приподняты и открыты все шкафы и комоды, киоты икон, предъявлены жертвенники и приподняты облачения на престолах. Нигде в церкви никаких посторонних вещей или документов обнаружено не было.

Все предварительное расследование было произведено в строжайшей тайне, бумаги были писаны на пишущей машине лично товарищем прокурора Болотовским и, из опасения разглашения сведений при возможной потере пакета на почте, я отложил донесение Вам о получении от члена Екатеринбургского окружного суда Сергеева копии протокола до окончания обыска. Милиционеры и начальники милиции, охранявшие дом и церковный двор во время обыска, идя на обыск, не знали, куда и для чего они идут. При окончании уже обыска на квартире о. Васильева я поехал к преосвященному Иринарху, управляющему Тобольской епархией, чтобы ознакомить его с предпринятыми судебной властью мерами и необходимостью произвести обыск в церкви, на что епископ согласился и командировал от себя представителя из среды духовенства.

Ввиду того, что всеми следственными участками в Тобольском уезде заведует один мировой судья Рачинский и других следователей нет, милицией под начальством помощника уездного комиссара, в присутствии товарища прокурора Исполатова, в порядке дознания, в то же время был произведен обыск у живущего близ Ивановского монастыря, в 8 верстах от города Тобольска, бывшего царского служителя Кирпичникова, точно так же не давший никаких результатов.

Копия этого донесения, одновременно с сим за № 17, представляется мною в Министерство юстиции.

25 декабря 1918 года № 17 гор. Тобольск

Подлинное за надлежащим подписом.

71

Г. прокурору Екатеринбургского окружного суда¹.

Товарища прокурора Екатеринбургского окружного суда Н. Н. Магницкого

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Вследствие личного предложения доношу Вашему высокородию: в начале августа сего года мне было предложено исполняющим обязанности прокурора товарищем прокурора Кутузовым наблюдать за производством дознания по делу об убийстве Государя Императора Николая II.

Ознакомившись с этим делом, я пришел к заключению, что производство дознания по нему распадается на две части, а именно: расследование и выяснение лиц, убивших Императора и его семью, и розыски их трупов.

Ввиду того, что к наблюдению за дознанием, кроме меня, был еще прикомандирован другой товарищ прокурора², я, с разрешения прокурора, взял на себя наблюдение за второй частью дознания — за розыском трупов, не теряя связи с первой частью и знакомясь с данными, добытыми вне моего наблюдения.

К моменту моего вступления в дело уже было предположение, что трупы Царской семьи и самого Государя Императора находятся в 14 верстах от города Екатеринбурга в лесу, в шахтах, расположенных неподалеку от дороги на деревню Коптяки. Предположение это возникло отчасти по показаниям свидетелей, а отчасти потому, что жителями деревни Коптяков около упомянутых шахт найдены были два костра, в которых сохранились остатки от сожженных царских вещей, подробно перечисленных в протоколе осмотра. Костры эти находились в так называемом урочище „Четыре Брата”, около старых рудничных разработок, именуемых „Ганин рудник”³. Около костров обнаружена была шахта, забросанная ветками, причем при поверхностном ее осмотре, а детального произвести было невозможно, ибо шахта эта была наполнена водою глубиной до 28 аршин, найдены были осколки брошенных туда бомб и лопата, вымазанная свежей глиной⁴. На эту-то шахту и было обращено главное внимание, ибо, как я уже изложил выше, из показаний свидетелей устанавливалось, что трупы Государя Императора и его семьи были отвезены в лес и брошены в шахты. Еще до моего вступления в дело там же начаты были работы под наблюдением штабс-капитана Андрея Андреевича Шереметьевского. Работы эти заключались, главным образом, в откачке воды из шахты.

Первое, что я сделал по этому делу — это поехал и осмотрел работы, причем зная, что работы эти идут уже около двух недель, и что убыль воды в шахтах самая незначительная — несколько вершков в день, а при порче насосов — немедленное пополнение воды в шахте до прежнего уровня. Я, не будучи специалистом по горному делу, с разрешения прокурора Кутузова, пригласил помочь нам горного инженера, заведующего маркшейдерской частью при Горном управлении Валериана Сергеевича Котенева⁵. Как раз перед нашей поездкой началось наступление большевицких войск на Екатеринбург. Рабочие из шахт сбежали, ибо место, где производилась работа, было в сфере боевых действий, а с прекращением работы, конечно, шахта немедленно наполнилась водой до первоначального уровня. По ликвидации наступления Котенев произвел детальный осмотр шахты, профиля местности и производящихся там работ, причем пришел к заключению: „Вся произведенная работа пока что бесплодна и шахту, при тех малых средствах водоотлива и отсутствия на месте кузницы, откачать не представляется возможным”. Надо сказать, что в саженях 60 от залитой шахты находилось озерко, явившееся на месте старой рудничной разработки, и тогда же возникла мысль, что озерко это по штрекам и штольням и питает шахту водой, а потому откачать шахту без одновременной откачки озера невозможно, и вся работа будет непроизводительна.

По возвращении в город Екатеринбург мною было созвано совещание, состоящее из двух горных инженеров, вышеупомянутого Котенева и Кузнецова, заведующего механической частью чугунно-плавильного Верх-Исетского завода Соловьева, командированного от военного ведомства капитана Ярцева и наблюдающего за работами, вместо выбывшего на фронт штабс-капитана Шереметьевского, его родного брата Александра Андреевича Шереметьевского. После того как Котенев познакомил всех с результатами осмотра, мною было предложено высказаться инженерам, что надо сделать, чтобы так или иначе, а шахту откачать хотя бы в недельный срок. По обмене мнений было решено: шахту можно откачать лишь при наличности хороших водоотливных средств, причем тут же, как необходимое условие, ставилась полная откачка озерка. По подсчету, прибыль воды в шахту равнялась от 200 до 300 ведер в час, каковое количество максимум могли брать поставленные там насосы, а при порче хоть одного из насосов, которые для исправления посылали в город, вода становилась на прежний уровень. Надо немедленно было найти водоотливное средство для шахты и для озерка. Должен сказать, что в то время в городе как со стороны должностных, так и частных лиц, сочувствия по этому делу не встречалось, и только благодаря энергии начальника гарнизона генерала Голицына, любезности Верх-Исетского заводоуправления и труда добровольцев — я позволяю себе так выразиться — удалось кое-что сделать.

При помощи Котенева удалось кое-как, чуть не силой, добыть несколько старых, порченых, заржавевших, совершенно не действующих насосов Альвейлера. Новых в то время достать в городе не было возможности. Верх-Исетский завод в суточный срок отремонтировал эти насосы и отослал, вместе с походной кузницей, на место работы. К озерку тот же завод поставил паровую машину. И по прошествии 6 дней и шахта, и озерко были откачаны. Находившийся все время неотлучно при работах Александр Шереметьевский подал мысль промыть на вашгерде весь ил из шахты и из озерка, равно и находящийся около шахты грунт, сняв его на пол-аршина. Таковая промывка и была произведена Шереметьевским, который, работая в невозможных условиях, был единственным человеком, относящимся к делу серьезно и с любовью.

В то время около 10 дней шли дожди. Ночевка в лесу под дождем, в местности, находящейся невдалеке от происходящих боев (верст 20), подчас совершенно без горячей пищи — не ослабляли энергии этого человека, а я скажу — усиливали.

В особенности это ярко бросалось в глаза, когда человек, работающий безвозмездно, переносит лишения и не ропщет, и с другой стороны, я приведу пример: должностное лицо, ныне уже уволенный начальник Уголовного розыска Кирста, которому специально было поручено это дело, которому отпускали средства на ведение его, совершенно игнорировал эту часть дознания, и лишь с трудом пришлось привезти его на место работ, и он тут же, в разговоре со штабс-капитаном Шереметьевским, позволил себе возмущаться добровольцами, работающими по этому делу, а равно удивляться, для какой надобности военные власти командировали офицера, в котором, по его мнению, не было нужды.

Надо сказать, что командировка эта возникла так: натыкаясь всюду на препятствия, отчасти благодаря общей инертности к этому делу, отчасти из-за отсутствия средств, я возбудил перед исп. об. прокурора товарищем прокурора Кутузовым ходатайство об оказании мне содействия. Тотчас же Кутузов отвез меня к генералу Голицыну, изложил ему наше безысходное положение и просил помощи. Генерал Голицын тогда же распорядился для постоянного содействия командировать какого-либо офицера, каковым и явился капитан Ярцев, слушатель Академии Генерального штаба. С этой поры работать стало легче, ибо такие мелочи, как охрана для рабочих и военнопленных, теперь устраивались просто, а ранее на это уходила масса времени, а иногда так и бесплодно.

При промывке грунта найдены были пряжки от дамских подвязок, кусочек жемчуга от серьги Императрицы⁶, пуговицы и другие мелкие вещи, а на дне шахты, в иле, оказался отрубленный палец и верхняя вставная челюсть взрослого человека⁷. По высказанному тогда же мнению придворного врача Деревенки /так!/, палец этот и челюсть принадлежат доктору Боткину. Итак шахта нового, кроме вышесказанного, ничего не дала.

По всему же ходу дознания видно было, что именно тут же где-нибудь около шахты и закончилась та кровавая трагедия, расследованием которой мы занимались. Поэтому, посоветовавшись с прокурором, я решил обследовать всю близлежащую местность. Показаниями свидетелей удалось установить, что с 17 по 19 июля 1918 года так называемым „отрядом особого назначения” охранялось как раз то место, где находилась обследуемая нами шахта, охранялась местность эта на протяжении около двух квадратных верст. Никого туда не пропускали, ездили туда автомобили грузовики и красноармейцы, но что они там делали, не было известно. Границы охраняемого места удалось установить точно, а потому и было решено обследовать всю эту местность, именуемую урочище „Четыре Брата”. В этом урочище когда-то, лет 10—12 тому назад, производилась добыча железной руды при помощи шахт. Когда разработку бросили, то шахты от времени частью обвалились, частью сохранились, как, например, та, которую мы обследовали, а частью остались в полуобрушенном состоянии. Всех старых шахт в этом урочище имеется до 60-ти. Благодаря дождям, которые были в конце июля и августе, все следы, которые могли бы остаться, конечно, оказались замытыми, ибо все шахты окружает глина, легко расплывающаяся при дождливой погоде. Таким образом каких-либо следов около шахт не было вероятия найти, могли лишь оказаться какие-нибудь случайные, на которые мы главным образом и рассчитывали.

Исследование таких полуразрушенных шахт сопряжено с большой опасностью, и поэтому для исследования пришлось организовать небольшой отряд, состоящий из специалистов горных работ — штейгеров и местных уроженцев Урала, по преимуществу охотников, привыкших ходить по такого рода местам и сознающих опасность такого хождения. Мне удалось найти двух штейгеров, как раз ранее заведовавших разработкой этих шахт, и им-то я и поручил быть руководителями при осмотре.

В конце августа, под личным наблюдением и. д. прокурора Кутузова, этот отряд обошел все шахты, обследуя их по мере сил и возможности, но существенных результатов достигнуто не было. Это объясняется тем, что обследовать полузасыпанную шахту можно только при помощи „крепей”, а на таковые у нас не было ни сил, ни средств. Отряд этот мог только сказать, по наружному виду, что ничего указывающего на то, что в эти шахты бросили трупы — не найдено, а есть ли внутри ее что-либо — сказать нельзя. Не надо упускать из вида дождей, которые, конечно, наружные-то следы и смыли. Предположение, что из шахты, если там находятся трупы, будет запах — неосновательно, так как в большинстве шахт все лето есть лед и разложение трупов произойдет не скоро, а тем более в глинистой почве.

Признавая, что так или иначе место это все-таки обследовать надо, я решил сделать еще попытку, прибегнув к помощи имевшейся в городе Екатеринбурге организации бой-скаутов и охотников добровольцев. Тогда же, по приказанию генерала Голицына, в мое распоряжение было откомандировано 50 бой-скаутов под начальством капитана Березовского⁸. В помощь им пошел летучий отряд Уголовного розыска и любители охотники. Пройдя цепью всю местность, которая охранялась „отрядом особого назначения”, удалось лишь найти одну винтовку и шинель. В этот же день я повторил обследование шахт, и опять безрезультатно.

Надо сказать, что все производимые нами обследования могли только при счастливой случайности дать хорошие результаты, но мы не отчаивались и искали, ибо другого выхода не было. Как я уже излагал, средств у нас не было, кругом инертность, а подчас даже и недовольство. При этих условиях производить обследование старых шахт — это значит иметь 3% на успех. Обратиться к воинским чинам мы не могли, ибо Екатеринбург в то время переживал тревожное время, ввиду происходивших неподалеку боев, и каждый солдат был на счету. Рабочую силу у нас составляли военнопленные, которые, находясь все время под землей в шахте, ибо откачку снаружи, по техническим соображениям, производить не представлялось возможным, выйдя наружу, не имели возможности обсушиться, ибо шли дожди, и даже было такое время, когда эти военнопленные в течение четырех дней, кроме хлеба и чая, ничего не видели. Охрана их состояла из 4—5 человек, а кругом бродили банды красноармейцев. Только благодаря Верх-Исетскому заводоуправлению и самоотверженной деятельности Шереметьевского была возможность продолжать работу.

Часто получались сведения, что там-то и там-то должны находиться трупы Царя и его семьи. Все эти сведения проверялись опять-таки по мере сил и средств. Так проверены были: „Мокрый лог”, „Березовая избушка”, „Старые шахты” и т. п. И нигде ничего найдено не было. Правда, в „Старых шахтах” нашли пять трупов, но все они принадлежали австрийцам. Чистосердечно скажу, что обследованная нами местность — не обследована, ибо, если мне зададут вопрос: „Где царские трупы?”, я прямо скажу: „Я их не нашел, но они в урочище Четыре Брата”. Что могли сделать — сделали. Ведь это место, сплошь покрытое лесом и болотами с топкой почвой, надо обследовать не через мальчиков бой-скаутов, к ним мы прибегли по нужде, а людьми взрослыми и подчас даже специалистами. У нас не было средств иметь таковых, а без них на успех имелось не более 3%. Ведь если сравнить картину убийств великих князей в городе Алапаевске с убийством Императора и его семьи, то невольно надо сказать, картина совершенно тождественна. Такие же шахты, такие же костры и такая же охрана местности. А разве найденный отрубленный палец и челюсть доктора Боткина, который был убит вместе с Царской семьей, не указывают на нахождение где-нибудь вблизи трупов. А серьги Государыни, а зашитый у нее в корсете бриллиант, а следы от сожженных в костре корсетов и прочей одежды. Вот все эти и еще масса других данных приводят меня к выводу, что искали мы именно там, где надо искать, и, ничего не находя, все-таки работали, ибо надеялись хотя бы на те 3%.

При наступлении холодов работу я прекратил, с твердой уверенностью, что настанет время, когда дадут и средства и силы продолжать работу, и тем самым откинут всякие сомнения и предположения.

Товарищ прокурора Н. Магницкий.

30 декабря 1918 года. Город Екатеринбург.

Совершенно секретно.

ПРОТОКОЛ

11 января 1919 года. Я, начальник Екатеринбургского военного контроля, штабс-капитан Белоцерковский, производил опрос машиниста Пермской жел. дороги Логинова Павла Ивановича, проживающего в гор. Екатеринбурге на ст. Екатеринбург I, который показал¹:

Я был вынужден большевиками эвакуироваться при занятии Екатеринбурга чехами в направлении на Пермь, причем мне большею частью поручались, как машинисту высшего класса, ответственные поезда, а потому не один раз приходилось возить комиссаров. Все машинисты были эвакуированы на Пермь, и многие из них остались там, а в том числе и я. При ведении поездов к нам, машинистам, большею частью приставлялись не менее двух красноармейцев, наблюдающих за нашей работой.

Однажды мне пришлось пооткровенничать с товарищем председателя Екатеринбургской Чрезвычайной следственной комиссии Сахаровым², который мне рассказал под большим секретом, что он был на заседании, решавшем вопрос о расстреле бывшего Царя и всей Царской фамилии. Этот же Сахаров рассказывал, что было решено расстрелять 14 человек, а в том числе и бывшего Царя. На пальце у Сахарова, во время моего с ним разговора, я заметил кольцо с бирюзой и спросил, откуда у него такое красивое кольцо, на что получил ответ, что оно английской работы, ибо снято с руки Анастасии Николаевны.

Разговаривая на эту тему с другим комиссаром, фамилии коего я не знаю, я слышал точно такую же версию о расстреле бывшего Царя и всей Царской фамилии, причем, насколько помню, он рассказывал мне даже некоторые детали, а именно: после того как был вынесен всей Царской семье смертный приговор, было решено тотчас же всех их расстрелять, а потому команда красноармейцев при комиссаре Голощекине отправилась в дом Ипатьева и, так как прибывших было больше, чем предназначенных к расстрелу, то был брошен жребий, кто должен принимать непосредственное участие в расстреле. На расстрел бывшего Царя жребий пал комиссару Ермакову.

По прибытии в Ипатьевский дом была собрана вся Царская семья, и им было объявлено о состоявшемся постановлении Областного совдепа. На это объявление все присутствующие заплакали, кроме бывшего Царя. После объявления приговора приговоренным предложили приготовиться к расстрелу, на что бывший Царь ответил: „Я готов”. Тотчас после этого Ермаков собственноручно убил бывшего Царя.

Этот же комиссар мне рассказывал, что трупы убитых вывезены в направлении ст. Богдановичи по Сибирскому тракту, где были вырыты две могилы, из которых одна была фиктивная, а другая действительная. Для того, чтобы нельзя было бы откопать эту действительную могилу и разыскать там тела расстрелянных, тотчас после того как эти тела были сложены, они были залиты цементом и известью, дабы представлять из себя в случае откопок общую глыбу.

У Сахарова здесь в Екатеринбурге живет мать Татьяна Ивановна.

Подписал: Павел Логинов.

Верно: Начальник Екатеринбургского отделения Военного контроля штабс-капитан Белоцерковский.

ПРОТОКОЛ

1919 года, января 13 дня, г. Екатеринбург, инспектор 1 Отдела Екатеринбургского уголовного розыска, вследствие личного поручения г. начальника управления Уголовного розыска, основанного на предложении члена Екатеринбургского окружного суда г-на Сергеева от 13 января за № 96, по делу об убийстве б. Императора Николая II расспрашивал, на основании 258 и 271 ст. уст. угол, суд., нижепоименованное лицо, которое показало:

Я, Самсон Ильич Матиков, 22 лет, уроженец Грузии, студент Петроградского политехнического института, родители — отец Илья Кириллович Матиков и мать Мария Ильинишна проживают в Тифлисской губ., Телавского уезда, селе Кваре-ли или Квемо-Ходашени, православный.

Месяца два времени до освобождения от большевиков г. Перми³, т. е. с 5 ноября 1918 года, я проживал в г. Перми, куда прибыл из Петрограда под видом солдата, возвращавшегося с фронта из Персии. В Перми проживал по Оханской улице в д. № 29, квартира Шиляевой, с полковником Генерального штаба Георгием Осиповичем Клерже и братом Иосифом Ильичем и его семьей. В этой же квартире проживали помощник начальника военных сообщений 3 армии большевиков Георгий, кажется, Николаевич Бирон с женой и некто Шпилевский, тоже служащий у начальника военных сообщений. От Шпилевского я и мой брат и полковник Клерже при разговорах узнали, что Бирон участвовал в убийстве Николая II, почему в беседах и заводили разговоры при Бироне на тему убийства.

Бирон в виде хвастовства рассказал, хотя от подробностей уклонялся, но сказал, что он — Бирон — принимал участие в убийстве Николая II и его семьи при следующих обстоятельствах: дня за три до занятия Екатеринбурга чехословакаьи военный совет 3 красной армии постановил, в случае наступления белой гвардии и ввиду разных затруднений при перевозке, Царя с семьей и его свитой — расстрелять, и выполнение этого и руководство выполнения было поручено нескольким членам военного совета, в том числе и ему, Бирону.

Накануне взятия Екатеринбурга вся прислуга и сопровождавшие Николая II, как-то: Фредерикс (кажется, Фредерикс) были взяты и удалены в тюрьму — это было днем. Затем, приблизительно в 8 ч. вечера того же дня, явились в тот дом, в котором был Николай II с семьей, в числе приблизительно восьми человек и, прежде чем войти в комнату Николая II, кинули жребий — кому кого убивать (кроме Николая II, убить которого взял на себя латыш матрос „Пашка Берзин”).

Когда вошли в комнату, Николай II сидел за столом один и пил чай и, как видно не подозревая о готовящемся, говорил: „Жарко, душно, выпить бы, выпить бы хорошо”, а когда увидал у вошедших в руках обнаженные револьверы, то замолчал, поняв, видимо, в чем дело, задрожал и, когда над ним матрос Берзин стал издеваться-смеяться и сказал ему, что теперь ему довольно жить, то Николай II пал на колени и стал молить о пощаде, просил, ползал, плакал, а Берзин издевался, отвечая пинками и смехом. И, в заключение, Берзин из револьвера системы Кольта выстрелил в Николая II в лоб в упор и убил наповал.

После этого убийства была приведена в эту же комнату Императрица Александра Федоровна. По виду она, как видимо, была изнасилована, а если и не изнасилована, то над ней тоже издевались, но она вошла со скрещенными руками на груди и держа себя очень гордо и не проронила ни одного ни звука, ни слова. Что Государыня была изнасилована, я заключаю по тому, что, по словам Бирона, „она была обнажена и тело у нее очень красивое” (это слова Бирона). В Государыню было произведено два выстрела, и она оказалась лежащей на трупе мужа, т. е. Николая II.

По очереди были в ту же комнату приведены княжны и тоже расстреляны, причем они были так запуганы, что выглядели, по выражению Бирона, были в состоянии обалдения /так!/.

Последним был приведен больной Царевич Алексей, который тоже был убит, но Бирон не мог сказать, у себя ли был убит Царевич Алексей в комнате или же был приведен в жару и бессознательном состоянии и убит в комнате, в которой были убиты его родители.

Далее Бирон говорил, что все ценности или драгоценности, которые были на них, оставались так нетронутыми на убитых. Те же драгоценности и вообще вещи, которые были в квартире, то таковые частью были расхищены, а остальные погружены в вагоны и отправлены в Москву.

Трупы убитых, кроме Николая II, были погружены на грузовой автомобиль, увезены за город и похоронены в неизвестном месте, место не указал, а труп Николая II был взят на легковой автомобиль и, в четверти часа быстрой езды, брошен в бездонное болото с двумя двухпудовыми гирями, привязанными к ногам и голове. Вообще тех местностей, где похоронена Царская семья, и то болото, в которое брошен Николай II, Бирон не указал.

Про княжну Татьяну Николаевну Бирон рассказывал, что она бежала или исчезла с одним красноармейским офицером, начальником караула, задолго до этого, т. е. до убийства Царя, чуть ли еще не из Тобольска.

Заключенные в тюрьму из свиты и прислуги Государя должны быть расстреляны все /так!/, но, благодаря неорганизованности, многих они не могли найти в тюрьме, и расстреляны были не все.

О случившемся с нарочным было дано знать в Москву в Совет народных комиссаров, и этот последний их поступок одобрил.

Полковник Клерже и мой брат в данное время находятся в г. Омске, и полковник Клерже из рассказанного Бироном записал некоторые данные. Более мне ничего не известно.

Самсон Ильич Матиков.

Инспектор I отделения Смоленский.

74

На основании 292 ст. у. у. суд. прошу Вас допросить проживающих в городе Омске: полковника Иосифа Ильича Матико /так!/ и полковника Генерального штаба Георгия Осиповича Клерже, предложив им, кроме обычных, нижеследующие вопросы:

• 1. Имели ли они случай познакомиться в бытность свою в городе Перми с деятелем советской власти Георгием Бирон /так!/, носившим звание помощника начальника военных сообщений? Где, когда и при каких обстоятельствах?

• 2. Не приходилось ли им слышать от означенного Бирона рассказ об участии его в убийстве б. Императора и членов его семьи и каково было содержание рассказов?

• 3. Если беседы касались этого дела, пусть свидетели подробно передадут сообщенные Бироном факты в их хронологической последовательности, с подробным указанием, насколько это возможно, времени и места и обстоятельств совершения преступления, лиц, участвовавших в его выполнении, их поведения, равно как и поведения потерпевших перед самым совершением преступления.

• 4. Не говорил ли им Бирон, по постановлению какой большевитской организации (Военного комитета, Областного совета и т. п.) решена была судьба б. Императора и членов его семьи, когда состоялось это постановление, чем оно было обусловлено и какие именно лица участвовали в совещании по этому вопросу?

• 5. Не сообщал ли им Бирон каких-либо сведений о том, как и где именно были скрыты тела убитых и, в частности, тело б. Императора, и кто принимал непосредственное участие в сокрытии тел убитых?

• 6. Не говорил ли Бирон что-либо о судьбе б. великой княжны Татьяны Николаевны и что именно?

• 7. Не упоминал ли Бирон в своих рассказах имени матроса „Пашки Берзина”, что говорил он о нем и не делал ли каких-либо указаний, могущих повести к выяснению его личности?

• 8. Не встречались ли свидетели в той же квартире, где проживали они и Бирон, или в другом месте, с сослуживцем Бирона Владимиром Густавовичем Шпи-левским?

• 9. Не сообщил ли им Шпилевский каких-либо сведений о деятельности Бирона вообще и об участии его в убийстве б. Императора — в частности? Пусть свидетели подробно передадут все слышанное ими от Шпилевского.

• 10. Независимо от этого, благоволите предложить свидетелям все те вопросы, выяснение которых окажется необходимым по ходу допроса, и рассказать все, что им по делу известно. Особенное внимание прошу обратить на возможно точное установление дат тех событий, которые были предметом рассказов Бирона (когда состоялось постановление об убийстве, когда и в каком часу выполнено), и описание места совершения злодеяния, так как эти данные имеют огромное значение в смысле определения веса и значения сообщенных Бироном сведений путем сопоставления таковых с другими данными дела. Желательно также выяснить, были ли свидетели случайными собеседниками Бирона, или же добывали от него сведения по заранее обдуманному плану и с определенной целью. В силу этого, полезно получить от свидетелей сведения об обстоятельствах, приведших их к жительству в Перми и об условиях их проживания там.

Прошу также выяснить, какое впечатление вынесли свидетели из рассказов Бирона о степени достоверности сообщенных им сведений: говорил ли Бирон о случившемся неохотно, или же в хвастливом тоне? Вменял ли себе в заслугу участие в убийстве бывшего Императора и членов его семьи, или же говорил о совершенном преступлении с чувством человека, исполнившего по необходимости выпавшую на его долю тяжкую и неприятную задачу?

Исполнением требования благоволите поспешить, ввиду необходимости в срочной проверке данных, которые имеют быть добыты допросом свидетелей.

Член Окружного суда И. Сергеев.

75

Г. судебному следователю по особо важным делам Н. А. Соколову.

Настоящее требование, в силу словесного Вашего заявления, возвращается без исполнения⁴.

31 марта 1919 года.

№ 258.                Судебный следователь при Омском окружном суде

(подпись неразборчива)

• В. р. и. д.

Главнокомандующий Западным фронтом 23 января 1919 г.

№119

г. Екатеринбург

На основании повеления Верховного Правителя от 17-го января сего года за № 36, приказываю Вам выдать мне все подлинное следственное производство по делу убийства бывшей Царской семьи и членов Дома, а равно все документы, вещи и материалы, принадлежащие членам семьи и состоявшим при них приближенным лицам, также убитым.

Передачу произвести по описи.

Один экземпляр описи, скрепленный подписями г. прокурора, г. следователя и моей, должен быть заготовлен для передачи Верховному Правителю.

Настоящая передача мне всего материала и вещей не прекращает продолжения Вами следственного производства, для чего Вы имеете право сохранить у себя копии необходимых документов⁵.

Подлинное подписал.

Генерал-лейтенант Дитерихс.

С подл, верно: член суда Ив. Сергеев.

77

Будучи заключен большевитской властью в тюрьму в начале марта 1918 года как контрреволюционер и как обвиняющийся в уголовном деянии (искусственно созданная самими большевиками растрата, фактически не существующая), я в двадцатых числах (23) мая встретил и познакомился со схваченным и заточенным в эту же тюрьму генерал-адъютантом Его Императорского Величества Ильей Леонидовичем Татищевым. Сидя в заточении в так называемой „крепости” или Секретном отделении, первое время мы свободно в течение дня посещали одиночки соседей и могли беседовать и делиться впечатлениями друг с другом. Пользуясь этой возможностью и крайне интересуясь и болея душой за тяжелое положение Августейшей семьи, я часто просил генерала Татищева рассказать мне, что возможно. Многое из слышанного, благодаря пережитым в то время волнениям, уже стушевалось в памяти, особенно даты, все же, что сохранилось в памяти, я постараюсь кратко изложить.

Когда решен был правительством Керенского вопрос о высылке Августейшей семьи, то Государю Императору угодно было выразить желание предложить генерал-адъютанту И. Л. Татищеву сопровождать Его величество в ссылку, на что генералом Татищевым с глубокой радостью было изъявлено желание. Постараюсь точно передать слова самого уважаемого Ильи Леонидовича: „На такое монаршее благоволение у кого и могла ли позволить совесть дерзнуть отказать Государю в такую тяжелую минуту. Было бы нечеловечески черной неблагодарностью за все благодеяния идеально доброго Государя даже думать над таким предложением, нужно было считать его за счастье”.

Для конвоирования Августейшей семьи была назначена команда от 4-го Л.-гв. Стрелкового полка под начальством полковника Кобылинского. Дорога и первое время жизни в Тобольске были терпимы. Августейшая семья и свита сравнительно были мало стеснены, пользовались относительно свободой как в отношении корреспонденции, так и передвижения в пределах сада и усадьбы, отведенных под резиденцию Государя. Солдаты команды конвоя, за небольшим исключением, были люди довольно хорошие, воспитанные и безусловно сочувствующие Государю и его семье. Пока не было командировано из Екатеринбурга большевитских комиссаров Дидковского и матроса Хохрякова, жизнь, как она ни была тяжела, все же была терпима.

С появлением же этих извергов жизнь настала ужасна, нетерпима. Постоянные издевательства как над членами Августейшей семьи, так и над чинами свиты, стали повседневными. Корреспонденция пошла через полуграмотную большевит-скую цензуру. Началось разложение и среди личной прислуги Августейшей семьи, воровство, пьянство и интриги. (О последнем явлении мне передал, заключенный 12-го июня, камердинер Государя Т. И. Чемодуров.) Только чрезвычайная выдержка и крепкая натура Государя могла выдержать такую жизнь, Государыня же и дети часто стали болеть. Так продолжалось до момента отъезда в Екатеринбург. Конвой вскоре после прибытия большевитских комиссаров был заменен шайкой коммунистов матросов. В дороге при переезде из Тобольска в Екатеринбург Государя и Государыню сопровождали генерал-адъютант кн. Долгорукий и камердинер Чемодуров, конвоировали же те же матросы-большевики. До Тюмени ехали на лошадях, и некоторые реки в пути пришлось переходить с опасностью для жизни по наледи пешком, т. к. началось уже оттаивание рек. Ехали все время очень быстро и без всяких остановок. Лошади для смены заготовлялись заблаговременно.

По прибытии в Екатеринбург Августейшее семейство было помещено в доме Ипатьева. Государь Наследник /так!/ в сопровождении генерал-адъютанта И. Л. Татищева прибыл в г. Екатеринбург в середине мая 1918 года. Причем все лица свиты вскоре по прибытии в Екатеринбург были удалены и заключены в тюрьму, также были уволены и арестованы несколько слуг, как-то: матросы Нагорных и Седнев и камердинеры Чемодуров и Волков, а также фрейлины гг. Шнейдер и графиня Гендрикова. Уяснить причину удаления этих лиц было трудно, можно только предполагать желание большевиков совершенно изолировать Государя и окружить его своими сатрапами. Издевательства над Государем не прекращались, особенно этим издевательством отличались еврей Юровский — комиссар дома заключения, и Дидковский. Караул все время несли преимущественно латыши, мадьяры и частью рабочие Сысертского завода. Все посылки, адресованные на Государя, — расхищались, как это имел место следующий случай: великая княгиня Елизавета Федоровна⁶ послала коробку шоколада, причем Государю передано было только лишь 3—4 плитки. Продукты к столу доставлялись в ограниченном количестве и не всегда доброкачественные. Двери всех комнат, даже спальни, закрывать на приборы было воспрещено.

С момента удаления ген. Татищева и личной прислуги Государя условия жизни Августейшей семьи мне уже неизвестны. Генерал-адъютант И. Л. Татищев 10-го июля, по особой бумаге за подписью Белобородова и Дидковского, должен был в 24 часа оставить пределы Уральской области. По полученным на другой день слухам через надзирателей генералы И. Л. Татищев и князь Долгорукий были найдены за Ивановским кладбищем убитыми. Точно смерть или вернее убийство того и другого установить не удалось. Только лишь найденные на одном из трупов расписка на имя гражд. Долгорукого в отобрании от него Дидковским 79 тысяч рублей денег и расписка Чуцкаева в отобрании двух револьверов дают право наверное предполагать, что убитые именно были генералы И. Л. Татищев и кн. Долгорукий. С другой стороны, столь зверское убийство было для нас всех заключенных совершенной загадкой, т. к. такой человек, как И. Л. Татищев, необыкновенно добрый, отзывчивый человек, казалось, даже таких озверевших людей, как большевики, не мог вызвать на убийство.

27 января 1919 г.

г. Екатеринбург.

Поручик И. Толстоухов.

Секретно.

Господину члену Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергееву.

Агента Екатеринбургского уголовного розыска С. И. Алексеева.

В дополнение к дознанию о деле об убийстве б. Государя Императора Николая II и его семьи, сообщаю Вам, что по собранным мною далее сведениям по этому делу оказалось следующее.

/•••/

Красноармеец Ефим Григорьев Зайков из граждан Сарапульской вол., Екатеринбургского уезда, содержащийся в /Пермской/ губернской тюрьме, /показал/, что, находясь в рядах красноармейцев после взятия его в плен красноармейцами в боях около Лайского завода в октябре месяце м. г., слышал между ними молву, что Царь Николай II и вся его семья расстреляны и вывезены к Верх-Исетскому заводу. Сам Зайков состоял у красных в рабочей роте, а по взятии в плен сидел в тюрьме 33 дня. По взятии г. Перми остался от красных и явился сам к коменданту г. Перми, где и был задержан.

/•••/

79

Семен Павлов Ремянников, содержащийся в /Пермской/ губернской тюрьме, объяснил, что он состоял для поручений при Управлении особого формирования штаба 3-ьей армии в гор. Перми. Недели за 1 1/2 до ухода красных из Перми он, Ремянников, завел разговор с командиром интернационального полка Оржехов-ским по поводу имеющегося при нем револьвера кольта, причем на вопрос его, Ре-мянникова, относительно этого револьвера Оржеховский ему ответил: „Это револьвер исторический, из него убит Николай П”, и что он принадлежит умершему матросу Хохрякову, который расстреливал Николая II и схоронен на Театральной площади в Перми, где ему поставлен, как герою, особый памятник.

Ремянников, заинтересовавшись убийством Императора Николая II, спросил Оржеховского, где убит Николай II. Последний ему сказал, что в Екатеринбурге, в саду у Макаровской фабрики. Подробностей убийства Ремянников расспрашивать Оржеховского не стал, а лишь спросил, как вел себя при расстреле Государь, что больше его, Ремянникова, по словам его, интересовало. Оржеховский ему ответил, что Царь вел себя до самого момента смерти с достоинством и не падал духом, и даже перед расстрелом обращался с речью к солдатам⁷, а Государыня упала духом, и с ней произошла истерика. Оба они, т. е. Государь Николай II и супруга его Александра Федоровна, расстреляны. Про семейство же их Оржеховский ничего не говорил, и где схоронены трупы их, тоже не сказал.

Упомянутый Ремянников принадлежит к числу сознательных большевиков, как человек, получивший высшее образование — окончивший Московский лицей. Задержан он в г. Перми, где остался от большевиков, не желая будто бы далее следовать за ними. Судя по его словам, он неоднократно переходил с одной стороны на другую, т. е. от красных к белым и обратно, и, между прочим, служил у красных в г. Казани, заведовал уголовным розыском и все это делал для спасения себя от большевиков. Местное офицерство г. Перми ему приписывает арест некоторых офицеров красными в г. Перми и содержание их в тюрьме, и вообще поведение его сомнительное.

/-./

Агент Екатеринбургского уголовного розыска С. Алексеев.

№ 6-й

28 января 1919 года.

ПРОТОКОЛ

осмотра

1919 года, января 28 дня, в городе Екатеринбурге, в камере своей, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, при нижеподписавшихся понятых, производил осмотр телеграмм, присланных к делу при сообщении начальника Екатеринбургской телеграфной конторы от 26 сего января за № 369. По осмотру оказалось:

53 телеграммы, часть коих написана чернилами, а большинство — отпечатано на пишущей машинке. Одни из них написаны на особых листиках бумаги и наклеены на обычного образца телеграфные бланки синего цвета, другие — написаны (или отпечатаны) на телеграфных бланках розового цвета, собранных по верхнему краю печатной подписью: „Областной Исполнительный Комитет Советов Урала”.

По ознакомлению с содержанием текста всех 53-х телеграмм оказывается, что непосредственное отношение к настоящему делу имеет лишь одна телеграмма, отпечатанная на обрывке серого телеграфного бланка и наклеенная на синий телеграфный бланк, на коем имеются следующие отметки: „Телеграмма 487. Москва из Екатеринбурга шт. фронта № 3190/а. Подана 27/У1-го 0 час. 5 мин. Военная. Три адреса. Москва Совнарком, Нарком военн бюро печати, ЦИК”.

Текст телеграммы дословно таков:

„Мною полученных Московских газет отпечатано сообщение об убийстве Николая Романова на каком-то разъезде от Екатеринбурга красноармейцами. Официально сообщено, что 21/6 мною с участием членов в военной инспекции и военного комиссара Ур. военного округа^ и Члена всерос след, комиссии был произведен осмотр помещений как содержится Николай Романов с семьей и проверка караула и охраны все члены семьи и сам Николай жив и все сведения о его убийстве и т. д. провокация точка”⁹.

Далее следует также отпечатанная на машине подпись: „198 Главнокомандующий Северо-Урало-Сибирским фронтом Берзин °.

/•••/

Член Екатеринбургского окружного суда И. Сергеев.

Понятые.

81

ПРОТОКОЛ допроса свидетеля

1919 года, января 29-го дня, в городе Екатеринбурге, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, в камере своей, допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля, с соблюдением 443 ст. уст. угол, суд., и он показал:

Я, Павел Иванович Логинов, 43-х лет, гражданин гор. Слободского, Вятской губ., правосл., грам., не судился, живу в гор. Екатеринбурге, по Северной ул., д. № 43.

Я служил и служу паровозным машинистом на Пермской жел. дороге. При бегстве своем из Екатеринбурга комиссары и другие советские начальники силою оружия и угрозами принудили служащих ж. д. эвакуироваться вместе с ними. По службе тяги было забрано до 40 паровозных бригад. В числе эвакуированных оказался и я. Последние 2—3 дня я должен был находиться на своем паровозе под присмотром вооруженных матросов и красноармейцев. 23 июля (н. ст.) 1918 года мой паровоз был прицеплен к одному из штабных поездов. Этот поезд простоял на станции до 12 часов ночи на 25-ое июля (Петрогр. время, нов. ст.) и лишь часов за 5—7 до занятия Екатеринбурга чешскими и народными войсками был отправлен на Пермь через ст. Богдановичи — Егоршино — Алапаевск — Н. Салда — Сан-Донато. Семья моя, состоящая из жены и троих малолетних детей, осталась в Екатеринбурге.

В составе поезда, который я повел, было шесть пассажирских вагонов, несколько платформ и цистерна. Кто именно из советского начальства ехал в вагонах I-II класса — не знаю, не видел. Комендантом поезда назывался какой-то „комиссар Сибири”, по фамилии Волков. Приметы его следующие: лет 28—30, высокий, черный, с длинными волосами, падающими на плечи (как у студентов давнего времени), с черными усами и небольшим пучком волос над нижней /так!/ губой. Одет был во „френч” и брюки „галифэ”. Ранее я этого человека никогда не видал. В голове поезда (ближе к паровозу) следовал вагон III класса. В этом вагоне помещалась телеграфная рота.

Во время остановок на станциях ко мне на паровоз иногда заскакивал кто-либо из матросов или красноармейцев. На первой за Алапаевском станции (Ясаш-ная) зашел ко мне на паровоз человек лет 30—32-х, среднего роста, плотный брюнет с густыми черными волосами и небольшой круглой бородкой. Одет он был в защитного цвета гимнастерку и брюки, вооружен был „наганом”. Судя по акценту, это был латыш. Был он слегка „навеселе” (выпивши), но не пьян. По этой или иной какой-либо причине, латыш был очень словоохотлив и пустился в пространные беседы со мной о разных злободневных вопросах (по преимуществу вели разговор об оставлении Екатеринбурга, о разных случаях, бывших при поспешной эвакуации, и т. п.). Восстановить в своей памяти содержания всех этих разговоров я не могу. Не помню уже теперь, как и с чего зашел у нас разговор и о судьбе б. Императора. Твердо помню, что, когда разговор коснулся этого вопроса, латыш мне сказал: „Это дело покончено”, и пояснил далее, что Николай Романов и вся его семья расстреляны. Заинтересовавшись этим заявлением, я попросил латыша сообщить мне, как и кем был произведен расстрел, и тот, взяв с меня слово держать в секрете все им сказанное, объяснил, что б. Государь и его семья были расстреляны в доме Ипатьева, согласно постановлению Областного совета. Исполнители казни бросили между собой жребий о том, кому и кого расстреливать. Убийство Государя выпало, по жребию, на долю б. Верх-Исетского военного комиссара Петра Ермакова. По словам латыша, осужденных на казнь приводили и расстреливали по одиночке. Когда на место казни был доставлен б. Император Николай II, комиссар Петр Ермаков объявил ему, что по постановлению Совета уральской области он приговорен к расстрелу. Государь сначала как будто не расслышал сказанного и спросил: „Что, что?”, а затем на вопрос Ермакова: „Готовы ли Вы?”, ответил: „Я готов”. Вслед за этим раздался выстрел, и Государь упал мертвым, сраженный пулей, выпущенной из револьвера Петром Ермаковым. Как и кем был произведен расстрел членов Царской семьи — латыш мне не сообщил, но мне удалось узнать от него, что расстреляно всего будто бы 14 человек, в том числе Вырубова и доктор Боткин.

После расстрела тела убитых были завернуты в палатки и увезены на двух грузовых автомобилях по Сибирскому тракту в направлении к ст. Баженово — Богдановичи. В районе этой местности были вырыты две ямы: одна — ложная, оставшаяся пустой и вновь засыпана, а в другую яму сложили тела убитых и залили раствором извести и цементом, так что все тела заключены в одной глыбе и по одному их вырыть нельзя. Сделано это было с той целью, чтобы „контрреволюционеры” не могли, в случае нахождения трупов, устроить никаких похорон. Вот все, что мне удалось узнать от латыша.

Когда именно состоялось постановление о казни б. Императора и членов его семьи, кому было поручено выполнение задуманного убийства, когда, где и какие именно лица метали жребий о жертвах злодеяния — ничего этого я не знаю: латыш мне не сказал, а я настаивать на подробностях опасался. Не знаю также, в каком из помещений дома Ипатьева совершено было преступление и не получил таких сведений о месте, где были вырыты описанные мною ямы, одна из которых послужила могилой убитых. Латыш называл себя комиссаром телеграфа и, насколько помню, говорил, что он состоял членом Областного совета. У меня сохранилась в памяти промелькнувшая тогда мысль: „Латыш вхож в совет, значит ему известно, что там делается”.

На вопрос Ваш о том, не вынес ли я из рассказа латыша такого впечатления, что он сам был очевидцем или участником расстрела, — ответить затрудняюсь: с тех пор прошло уже шесть месяцев и за это время было столько пережито, что многое изгладилось из памяти, едва ли я даже задавался подобным вопросом. Беседа моя с латышом велась урывками, во время хода поезда, когда внимание мое отвлекалось управлением движения паровоза и наблюдением пути. Помню, что большая часть разговора о судьбе б. Царя и его семьи происходила у паровозного окна. Состав паровозной бригады был тогда следующий: помощник машиниста Афанасий Васильевых и кочегар Филипп Васильевых (брат Афанасия) и Петр Пи-го. Все эти лица также ныне вернулись в Екатеринбург. Так как они были заняты своим делом, а я и латыш вели беседу в стороне, то, ввиду этого и за шумом движения поезда, они едва ли могли слышать что-либо из нашей беседы. Помню, что латыш угощал меня и моих сослуживцев папиросами „Ада” и в это время болтали о всяких пустяках. /.../

/Далее рассказ о различных людях и обстоятельствах, не имеющих отношения к делу об убийстве Царской семьи. Логинов прибыл в Пермь 28—29 июля./

Встречался я также в Пермии с б. товарищем председателя Екатеринбургской чрезвычайной следственной комиссии Валентином Сахаровым. С отцом В. Сахарова — служившим в лесопромышленных предприятиях, я был близко знаком. В. Сахаров окончил курс четырех классов реального училища и после смерти отца вышел из училища. По моей рекомендации В. Сахаров был определен на службу писцом в контору депо, но здесь он учинил подлоги и мошенничество и за это был смещен на должность табельщика, намошенничал и тут (вошел в сделку с рабочими и отмечал им лишние часы работы) и был вовсе уволен от службы. По слезным просьбам матери, Валентина устроили поденно — рабочим при ремонте паровозов. Кажется, в 1915 году В. Сахаров поступил на службу в Невьянск на снарядный завод, и с тех пор я редко встречал его. Помню, что у нас в депо он объявился на некоторое время в качестве слесаря. Слышал, что он сделался большевиком и ходил с комиссаром Сергеем Витальевичем Мрачковским (также служившим ранее в конторе депо старшим табельщиком) на Дутовский фронт. В Екатеринбурге я Сахарова более не встречал.

Бывая иногда в Перми у В. Сахарова, я вел с ним разговоры на разные темы и, между прочим, спросил его, правда ли, что семья Романовых убита. При этом я передал Сахарову содержание моего разговора с латышом, комиссаром телеграфа. Слушая мой пересказ, Сахаров поддакивал, утверждая, что все происходило так, как мне передавал латыш. Из дальнейших разговоров с Сахаровым я узнал, что он, как товарищ председателя Чрезвычайной следственной комиссии, принимал участие в том совещании, которое вынесло решение о казни б. Императора. Состав совещания Сахаров поименно мне не указывал. Помню, что он назвал Белобородова и Голощекина (этого последнего по-русски называли Филиппом). Из слов того же Сахарова я вынес впечатление, что руководящая роль в этом деле принадлежала Голощекину. Подробно выяснить от Сахарова обстоятельства убийства было невозможно: с одной стороны, сам он был довольно сдержан, а с другой, — настойчивые и подробные расспросы мои могли возбудить подозрение и навлечь на меня преследование. В Перми Сахаров состоял в военно-полевом контроле под начальством латыша Музыканта (так называли его фамилию). В Кушве и Тагиле Сахаров, будучи при штабе военно-политического комиссара Мрачковского, занимался зверскими расстрелами интеллигентов и „буржуев”. Приметы его следующие: лет 25—26, высокого роста, худощавый, блондин, болезненного вида, с правильными чертами лица, усов и бороды не имеет. В В.-Исетске у него живет мать Татьяна Ивановна. Младший брат его (имени не помню) был офицером и, кажется, находится в Москве.

Бывая с поездом в г. Кунгуре, я встречал здесь в.-исетских большевиков Александра Егоровича Костоусова, братьев Николая и Алексея Сергеевых Парти-ных, Василия Васильева Семеновских и Ивана (отчества не помню) Петухова. Они состояли при контрразведке и занимались расстрелами. Начальником их отряда был /Алексей/ Партин. О судьбе б. Императорской семьи я с ними разговора не имел и об участии их в этом деле ничего не слышал и не знаю. Все они уехали, кажется, на Вятку. Из числа в.-исетских „коммунистов”, как я слышал, возвратились: Илья Болотов и его брат (имени не знаю), Николай Сивков, Егор Антипин. Илья Болотов участвовал в отобрании имущества у в.-исетских граждан, а Егор Антипин состоял помощником комиссара при „Штабе 1 -го района” (Арсеньевский проспект, дом Чечеткина), ведавшем охрану /так!/ железной дороги. О деятельности Сивкова я ничего не слышал.

После взятия Перми Сибирскими войсками я получил возможность вернуться домой благодаря тому, что за два дня до этого по врачебному бюллетеню был помещен в больницу, где и укрывался от глаз советского начальства. Родители мои живут в В.-Исетском заводе, по 2 Ключевской ул., собствен, дом. Мой двоюродный брат — спичечный фабрикант Степан Вас. Логинов, умер летом прошлого года. Вернувшись в Екатеринбург, я зашел к племянникам (сыновья Степ. Вас.) и рассказал им, между прочим, все то, что слышал от латыша и Валентина Сахарова. Один из племянников сообщил полученные от меня сведения Военному контролю, где я и дал первоначальные показания. Более по делу показать ничего не имею.

Протокол мне прочитан. Добавляю, что какие именно шоферы управляли автомобилями, на которых были увезены тела убитых, латыш мне не говорил, и я о том не спрашивал. Фамилии „Люханов” я ни от кого не слышал. О том, что близ деревни Коптяки были найдены какие-то костры, я узнал лишь недавно, по возвращении в Екатеринбург. По этому поводу я здесь наводил разговор на тему об убийстве Романовых с прибывшим из Перми и служившим у большевиков шофером Мельниковым (имени и отчества его не знаю, живет в Мельковке, дом Дружинина) ¹. Он объяснил мне, что в ночь расстрела семейства Романовых он ездил по Ключевской дороге в сторону д. Коптяков — возил каких-то комиссаров. Тот же Мельников говорил мне, что туда привозили бочку керосина. Доехав до известного пункта, комиссары приказали Мельникову остановиться, а сами пошли дальше пешком. В отдалении находилась пешая и конная стража. Более подробных сведений от Мельникова получить мне не удалось, так как разговаривали мы с ним на ходу, проходя по улице города.

Прочитано.                                    Павел Иванович Логинов.

Член Екатеринб. окружного суда Ив. Сергеев.

82

М. Ю.

Член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев 4 февраля 1919 г.

№110

г. Екатеринбург

Препровождая при сем приобщенный к делу об убийстве бывшего Императора Николая II кусочек дерева с пятнами, подозрительными на кровь, я, на основании 292 ст. у. у. с., прошу Вас подвергнуть этот кусочек дерева через сведущих лиц, принадлежащих к составу Пермского университета, исследованию с целью установить: 1) имеются ли на означенном кусочке дерева следы крови и 2) человеческая ли эта кровь^{2 3}?

Для сведения сообщаю, что происхождение подозрительных пятен, как можно предполагать, относится к 16-му июля н. с. 1918 года.

Вскрытие посылки с кусочком дерева прошу Вас произвести перед самым исследованием, составив об этом особый протокол.

Член суда И. Сергеев.

83

24 февр. 1919 г.

Господину судебному следователю по важнейшим делам при Пермском окружном суде.

Честь имею сообщить господину судебному следователю, что в настоящее время я не могу произвести исследование пятен на присутствие человеческой крови за неимением у меня Уленгутовской сыворотки.

Профессор И. Коровин.

Уведомить члена суда Сергеева о содержании письма в личном разговоре, что профессором Коровиным по телеграфу затребованы сыворотки и могут быть недели через 2—3, и запросить, что делать с требованием — ждать или возвратить.

/Подпись неразборчива/.

Исп. № 48.

84

ПРОТОКОЛ

осмотра

1919 года, февраля 4 дня, в городе Екатеринбурге, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев при нижеподписавшихся понятых производил осмотр документов, найденных по обыску у свидетеля Н. Ф. Дубовик⁴ и представленных по делу при сообщении Екатеринбургского управления уголовного розыска от 25 января 1919 года за № 2039.

По осмотру оказалось:

стоял Белобородов, Голощекин, Анучин, Уфимцев, Чуцкаев, Юровский, Сыромолотов, Войков, Успенский, Краснов, Сакович. Место расстрела и могилы неизвестны, есть предположение, что трупы сожжены и что этой же участи не миновали наследник с матерью”. На оборотной стороне вырезки имеется печатный текст, представляющий (судя по содержанию) отрывок из жизнеописания Государя Александра 3-го.

2) Отпечатанный на желтой бумаге газетного формата № 144 (241) газеты „Уральский Рабочий” за 23 июля 1918 года. Газета эта, как явствует из заголовка, является органом „Уральского Областного и Екатеринбургского Комитета Российской Коммунистической партии (большевиков) ”.

На первой странице газеты помещена статья: „Казнь Николая Кровавого”. Содержание этой статьи дословно следующее:

„В ночь с 16 на 17 июля по постановлению президиума Областного Совета Рабочих, Крестьянских и Красноармейских Депутатов Урала расстрелян бывший царь Николай Романов. Он слишком долго жил, пользуясь милостью революции, этот коронованный убийца.

Рабочие и крестьяне, поглощенные гигантской творческой работой и великой революционной борьбой, как будто не замечали его и оставляли его жить до народного суда. — Историей ему давно был вынесен смертный приговор. Своими преступлениями Николай Кровавый прославился на весь мир. Все свое царствование он безжалостно путпип рабочих и крестьян, расстреливал и вешал их десятками и сотнями тысяч. Расстреливал он бедняков и тогда, когда они просто поднимались против своих хозяев, тогда, когда они шли к нему за помощью...

Николай второй был самым настоящим помещичьим царем, другом банкиров и грабителей. Когда февральская революция опрокинула приказно-помещичий строй, он остался жить „по недоразумению”. Имя этому „недоразумению” — коалиция, Гучковы, Милюковы⁴ и Керенский, отъявленные монархисты и политические прохвосты; вступив в управление страной, уберегли героя расстрела 9 января 1905 и Ленской бойни 1912 года⁵ от народного суда и помешали рабочим и крестьянам, уничтожившим царскую монархию, уничтожить и коронованного палача.

Октябрьская революция вышибла из седла либеральных помещиков, реакционных буржуа и социал-предателей⁶. Власть перешла рабочим и крестьянам. Но самое горячее время для суда было пропущено. Николай должен был быть казнен вместе с царской монархией, социалистической же революции он не представлялся опасным претендентом на власть...

Социалистическая революция натолкнулась на отчаянное сопротивление имущих классов. Постепенно это сопротивление перешло — при содействии иностранных империалистов — в открытое контрреволюционное восстание против Советской власти, в ожесточенную борьбу за восстановление буржуазно-помещичьего самодержавия в полном объеме до императорской короны включительно. Под крылышком Скоропадского, ныне казненного⁷, объявилась б. императрица, вдовствующая разбойница Мария Федоровна⁸ с целой сворой бывших „великих князей и князьков”.

Крупнейшая партия российской империалистической буржуазии (кадеты) — громко и во всеуслышание заявила, что вне царской монархии нет спасения от рабоче-крестьянской революции, и публично прокляла свою „ошибку” — невольное пособничество февральской революции.

Кадеты, потеряв надежду спастись с помощью царской монархии в России, бросились на Украину искать помощи у немецкого императора⁹.

В то же время, возвратная тяга к монархии вспыхнула с небывалой силой в стане контрреволюционеров союзной масти. Появились очень показательные слухи о том, что Михаил Романов встал во главе Сибирского Правительства, хотя и отказался от восшествия на престол до... Учредительного Собрания¹ °.

В местах, захваченных чехословацкими и белогвардейскими бандами в Сибири и на южном Урале, власть очутилась в руках черносотенных погромщиков самой чистейшей марки, монархистов по профессии. — Истинные намерения белогвардейцев четвертого /так!/ согласия обнаружились уже из того, что во главе всех их — (верховным полководцем) встал царский генерал Алексеев, преданнейший слуга Николая Кровавого¹ *, сам палач по убеждению. Империалисты обеих враждующих коалиций вполне доказали на деле, что они сознательно стремятся к восстановлению монархии в России и им нужна коронованная голова, нужен палач „Божией милостью”.

Царская буржуазно-помещичья монархия, социалистическая, или диктатура рабочих и крестьян бедняков — так поставила перед народами история вопрос о их жизни и смерти.

Вокруг Николая все время плелись искусные сети заговоров. При переезде из Тобольска в Екатеринбург был открыт один из них. Другой был раскрыт перед самой казнью Николая¹². Участники последнего заговора свои надежды на освобождение убийцы рабочих и крестьян из рабоче-крестьянского плена определенно связывали с надеждами на занятие красной столицы Урала чехословацко-белогвардейскими погромщиками.

Генерал Алексеев хотел заполучить к себе в главную ставку своего царя. Его расчеты не оправдались¹³. Народный суд над всероссийским убийцей опередил замыслы контрреволюционеров. Воля революции была исполнена, хотя при этом и были нарушены многие формальные стороны буржуазного судопроизводства и не был соблюден традиционно-исторический церемониал казни „коронованных особ”. Рабоче-крестьянская власть и в этом случае проявила крайний демократизм: она не сделала исключений для всероссийского убийцы и расстреляла его наравне с обыкновенным разбойником. Нет больше Николая Кровавого, и рабочие и крестьяне с полным правом могут сказать своим врагам: Вы поставили ставку на императорскую корону? Она бита. Получите сдачи — одну пустую коронованную голову...”

Под статьей подпись автора — „Г. Сафаров”.

На третьей странице той же газеты, в рубрике „телеграммы”, под заголовком „Казнь Николая Кровавого”, значится:

„Москва. 19 июля. На состоявшемся 19 июля первом заседании президиума Ц.И.К. Советов, Председатель Свердлов сообщает полученное по прямому проводу сообщение от Областного Уральского Совета о расстреле бывшего Царя Николая Романова. За последние дни столице красного Урала — Екатеринбургу серьезно угрожала опасность приближения чехословацких банд. В то же время был раскрыт новый заговор контрреволюционеров, имеющий целью вырвать из рук Совето-власти коронованного палача. Ввиду всех этих обстоятельств президиум Уральского Областного Совета постановил расстрелять Николая Романова, что было приведено в исполнение. Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место. Документы о раскрытом заговоре посланы в Москву со специальным курьером.

Сделав это сообщение, Свердлов напоминает историю перевода Романова из Тобольска в Екатеринбург, когда была раскрыта такая же организация белогвардейцев, в целях устройства побега Романова. За последнее время предполагалось предать бывшего царя суду за все его преступления против народа, только развернувшиеся сейчас события помешали осуществлению этого суда. Президиум, обсудив все обстоятельства, заставившие Уральский Областной Совет принять решение о расстреле Романова, постановил признать решение Уральского Областного Совета правильным. Затем председатель сообщил, что в распоряжении Ц.И.К. находится сейчас важный материал: документы Николая Романова, его собственноручные дневники, которые он вел до последнего времени, дневники его жены, детей, переписка Романова. Имеются между прочим письма Григория Распутина Романову и его семье. Все эти материалы будут разобраны и опубликованы в ближайшее время. Опубликован декрет о конфискации имущества, принадлежавшего низложенному рево.../пропуск/ и членов императорского дома¹⁴. Всякое имущество, принадлежащее низложенному революцией российскому императору Николаю Романову, Александре и Марии Федоровне Романовым, всем членам бывшего российского императорского дома, объявляется достоянием Российской социали-

стической республики. Под членами бывшего российского императорского дома подразумеваются лица, внесенные в родословную книгу императорского дома: бывший наследник „Цесаревич”, бывшие великие князья, великие княгини, великие княжны, бывшие князья, княгини и княжны императорской крови”¹⁵.

Других сведений, относящихся к настоящему делу, в газете не усмотрено.

Обычной подписи редактора и издателя в газете не имеется, но в заголовке указаны адреса: конторы (Екатеринбург, Главный пр., 42.6. „Уральская жизнь”) и редакции (угол Покровского и Тихвинской, дом 23).

Член суда Ив. Сергеев.

Понятые.

85

Я, штатный преподаватель Военной академии генерал-майор Томашевский, 6 февраля 1919 года по предложению генерал-лейтенанта Дитерихса показываю:

Назначенный командиром дивизиона в 5-ю артиллерийскую бригаду в октябре 1916 года, я обратил внимание на фигуру старшего врача бригады Саковича.

Доктор Сакович чрезвычайно любил везде выскочить, играть роль. Ловок и ласков с начальством, он был любимцем самых младших офицеров бригады, назывался „гусаром”, франтовато одевался, всегда со стеком, ухаживал за сестрами, всегда чрезвычайно счастливо играл в карты, участвовал в пирушках, словом был „славный малый”. Громче всех пел „Боже Царя храни”, никакой политикой не занимался. К своим обязанностям относился небрежно, к солдатам был строг, кажется, до рукоприкладства. Возиться с лечением не любил, часто негодовал, что младший врач „распускает”.

Революция застала Саковича в отпуске в Москве. Приехав в бригаду, Сакович, преображенный, объявил, что еще в студенческие годы был видным партийным работником партии социал-демократов, каялся, что отсталое и реакционное общество офицеров дурно влияло на него. Усиленно стал „выскакивать” в новом революционном духе. Доставши несколько книг по социализму и государственному праву, стал их комментировать и поучать солдат. Объявил себя поборником сближения офицеров и солдат, стал говорить, что только он один в бригаде разбирается в моменте и может вести за собой солдат бригады.

Все уговоры и требования офицеров прекратить демагогию, разваливающую крепкую бригаду, не привели ни к чему. Бесшабашная демагогия продолжалась, и, наконец, после бурного объяснения с собранием офицеров бригады Сакович удалился в тыл, получив назначение в Екатеринбургский госпиталь. В бригаде осталось воспоминание /о нем/, как о демагоге беспринципном, легкомысленном, крайне нервном, истерическом человеке.

Деятельность Саковича в Екатеринбурге мне неизвестна.

Генерал-майор Томашевский.

86

Господину прокурору Пермского окружного суда.

Начальника Уголовного розыска города Перми Б. Н. Ярославцева.

РАПОРТ

Согласно публикации Вашей, помещенной в местных газетах, имею честь доложить Вам, господин прокурор, некоторые данные, известные мне об исчезновении великого князя Михаила Александровича Романова из Королевских номеров .

В последних числах мая ст. ст. прошлого года, около 12 часов ночи я, как начальник Уголовного розыска города Перми был вызван в Чрезвычайную комиссию, где мне сообщили, что около часу тому назад, под видом ареста, был похищен великий князь и куда-то увезен. Предполагалось похищение его крайними левыми организациями или анархистами. Поэтому мне было предложено принять все меры к выяснению этого обстоятельства.

Явившись в Королевские номера, в помещение, занимаемое великим князем, я установил, что трое неизвестных лиц, вооруженные револьверами, предъявили комиссару номеров ордер от Чрезвычайной комиссии на право ареста великого князя, после чего один из них с обнаженным револьвером стал у телефона, находящегося около парадного входа, не выпуская никого из помещения и не допуская к телефону, а двое остальных поднялись по лестнице и, войдя в номер, занимаемый великим князем, предложили ему немедленно одеться в самой грубой форме, несмотря на то, что великий князь был болен и почти не вставал с постели, и затем вывели его на улицу и посадили в закрытый экипаж, стоявший несколько в отдалении от парадного подъезда, и увезли его по направлению к вокзалу по Торговой улице.

Данные сообщаются мной на основании показаний прислуги номеров, наблюдавших из окон. Один из производивших арест великого князя обращал на себя внимание грубыми окликами, высоким ростом, с лицом, носившем на себе следы оспы и беспорядочно обросшим бородой и усами.

После отправления великого князя, вооруженный, стоявший на парадном входе, вышел и скрылся, и вслед за этим комиссар номеров запросил Чрезвычайную комиссию об этом аресте, причем ему ответили, что никакого ордера не выдавалось, и прибывшие вслед за этим агенты Чрезвычайной комиссии, во главе с председателем последней Малковым и председателем Губернского исполнительного комитета Сорокиным, констатировали факт исчезновения великого князя и дали распоряжение воинским частям оцепить вокзалы, пристани, трактовые дороги и берег реки Камы, опросили всех постовых милиционеров о дальнейшем следовании закрытого экипажа с великим князем, но все поиски остались без результата.

Угнетенное состояние бывших на расследовании представителей Чрезвычайной комиссии, а также и председателя Сорокина, дали мне повод думать, что действительно похищение великого князя было для них весьма неожиданно и, как видно, вовсе не входило в их планы действия.

Вскоре после этого я был арестован, как контрреволюционер, и собрать дальнейших данных по этому делу не представилось возможным¹.

Начальник Уголовного розыска г. Перми Ярославцев.

6 февраля 1919 г., г. Пермь.

С подлинным верно: прокурор Пермского окружного суда П. Шамарин.

87

Министр юстиции 7 февраля 1919 года № 28 а. 2623 г. Омск.

Поставляю Вас в известность, что Вы освобождены от производства следствия по делам: 1. об убийстве бывшего Императора и его семьи, 2. об убийстве великих князей Сергея Михайловича, Иоанна Константиновича, Игоря Константиновича и великой княгини Елизаветы Федоровны, а равно графа Палей, и предлагаю Вам означенные дела сдать судебному следователю по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколову.

Министр юстиции С. Старынкевич².

Директор I департамента Кондратович.

Исп. об. начальника 2 отделения Лукин.

88

ПРОТОКОЛ допроса свидетелей

1919 года, февраля 8 дня, в гор. Екатеринбурге, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, в камере своей, допрашивал нижепоименованных в качестве свидетелей, с со-блюд. 443 ст. у. у. с., и они показали:

Я, Александр Андреевич Шереметевский, 30 лет, православный, грам., сын чиновника, не судился, живу в В.-Исетске, по Ключевской ул., № 22.

До Октябрьского переворота я служил фельдфебелем нестроевой команды 126 полка, а затем, уже при большевиках, служил некоторое время в интендантской команде. Уволен я был от службы 11 марта 1918 года и жил при отце.

По освобождении Екатеринбурга от власти большевиков я был назначен на охрану в распоряжении коменданта 9-го района. По распоряжению коменданта мне было поручено ближайшее наблюдение за ведением работ по откачиванию одной из шахт, расположенной в лесистой местности, верстах в 14—15 от города, по Исетской дороге, верстах в четырех от дер. Коптяков. На место работы я прибыл 2-го августа (н. ст.).

Близ этой шахты, саженях в трех от нее, было пепелище от сожженного костра, а саженях в десяти от шахты — следы другого костра. Костры были, по-видимо-му, небольшие, так как каждое пепелище занимало пространство не более девяти квадратных четвертей. Пепел этих костров был просеян до моего прибывания и, что там было найдено, — доподлинно сказать не могу³.

Шахта, которую предстояло откачивать, была уже открыта. Устье шахты имело размеры, приблизительно, аршина три в длину и столько же в ширину. Стены шахты закреплены бревенчатым срубом. На стенах сруба кое-где были обнаружены осколки разорвавшихся ручных гранат. Глубина шахты до поверхности воды, или вернее — до поверхности льда, равнялась 8 аршинам, лед — толщиною около 1/4 аршина, в одном из углов шахты оказался пробитым, образовав отверстие, достаточное для прохождения человеческого тела. По удалении льда глубина шахты в части, заполненной водой, оказалась, по измерению, равной 13 аршинам. Откачка воды все время производилась ручными насосами. 11 августа работы по откачке пришлось приостановить ввиду того, что эта местность сделалась театром войны. Ито августа наступила возможность продолжения работ, каковые и были закончены 19 августа. Дно шахты оказалось покрыто деревянным полом, а на поверхности пола скопился слой ила толщиной около 1/2 аршина. Весь ил был извлечен со дна и промыт на вашгерде, при чем найдены были: человеческий палец от руки, вставная верхняя челюсть, дамская серьга с жемчужиной, застежка для галстука, шанцевая лопата и несколько осколков ручных гранат. Все эти вещи были переданы и. д. прокурора Окружного суда А. Т. Кутузову⁴.

Саженях в 40 от описанной шахты находился прудок, образовавшийся от почвенной воды, заполнившей старые выработки⁵. Прудок этот имел, приблизительно, сажен 10 в ширину, столько же сажен в длину и глубиною (в середине) до 4-х аршин. Работа по откачке воды из прудка производилась с 20 по 30 августа. На дне прудка оказалось большое количество ила. Верхний слой ила был промыт, а все дно было прощупано багром. Никаких решительно вещей обнаружено при этом не было. В откачанной ранее шахте на 1/2 аршина выше пола был пробит коридор (также закрепленный), где собственно и производилась в свое время добыча руды. Коридор этот был высоты около двух аршин. Я сам заходил в этот коридор и проник вглубь его сажени на три, а далее пройти было нельзя, так как произошел обвал. Дно этого коридора твердое земляное, ничего заслуживающего внимания в коридоре замечено не было.

Верстах в 1 1/2 от описанной шахты находится еще шахта, обнесенная загородкой из тонких жердей и закрытая короткими бревнами. Одно из бревен было как будто пошевелено, а все остальные бревна сохранили свое прежнее положение. В шахту эту на воротке спускался штейгер Ерыкалов и багром прощупал ее дно, но ничего заслуживающего внимания не обнаружил, да и трудно было ожидать что-либо найти там, так как едва ли можно было спустить в шахту через то отверстие, которое могло образоваться по удалении одного бревна, человеческое тело. Пролегающая к шахтам местность была обыскана, но ничего относящегося к делу найдено не было. Более показать ничего не имею. Прочитано.

Александр Андреевич Шереметевский.

Член Окружного суда Ив. Сергеев.

89

ПРОТОКОЛ

допроса свидетеля

1919 года, февраля 11 дня, в городе Екатеринбурге, в камере своей, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля, с соблюдением 443 ст. уст. уг. суд., и он показал:                                  .

Я, Иосиф Никитич Мельников, 24 лет, правое., грам., не судился, происхожу из кр-н Тульской губ., Алексинского уезда, Варфоломеевской вол., д. Никулино, ныне живу в гор. Екатеринбурге, по 1-ой Мельковке, в д. № 40.

В 1915-м году я был призван на действительную военную службу и был назначен в 126 пехотный запасный батальон, а в феврале 1916 года я уже отправился на австрийский фронт, где и был ранен в левую руку. Случилось это 4 августа 1916 года. Выписавшись из лазарета, я, по освидетельствовании, был признан негодным к военной службе. После этого я уехал к своим родителям, проживавшим в с. Киргишанах, Красноуфимского уезда, где отец мой служил бухгалтером на постройке линии Казань — Екатеринбург ж. д. Отсюда мы переехали в Ревдинский завод. Здесь я работал в снарядном цехе до Пасхи 1917 г., а затем переехал в Сарапул. Тут мой отец поступил машинистом на той же строящейся Казань—Екатеринбург линии, а я определился помощником машиниста. В этой должности я прослужил почти ровно год и к Пасхе 1918 года приехал в Екатеринбург. Оставил я службу по той причине, что условия ухудшились в смысле оплаты труда и недостатка продовольствия.

В Екатеринбурге я сначала работал в городских учреждениях по исправлению колодцев и ключей для питьевой воды, а затем поступил на электрическую станцию в качестве слесаря, но пробыл здесь недолго и наконец поступил слесарем в советский автомобильный гараж, так как мне давно хотелось изучить автомобильное дело. Гараж помещался там же, где и теперь (в д. Ларичева). Заведывающим гаражом был тогда какой-то техник, или инженер, Георгий Николаевич Штейман, делопроизводителем был пожилой человек — Иван Федорович Молотков. Звали его „старым полковником”, но был ли он в действительности офицером — не знаю. В гараже было всего около 50 машин, из них легковых было всего машин 10—12, а остальные — грузовые. Поступил я в гараж 28 мая и, за недостатком помощников шофера, меня назначили также помощником шофера Василия Фадеевича Ефимова, управлявшего легковым автомобилем, предназначенным для разъездов начальнику военных сообщений полковнику Стогову, проживавшему на вокзале. Некоторые из служащих гаража жили в общежитии, помещавшемся в здании Горного училища, а другие — на частных квартирах. Я жил на частной квартире вместе с братом Сергеем, служившим помощником машиниста на Пермской ж. д. Когда именно было объявлено населению г. Екатеринбурга об убийстве б. Императора — я не знаю, и об убийстве я услышал только почти перед самой эвакуацией.

Вы спрашиваете меня, не возил ли я кого-либо на автомобиле в сторону дер. Коптяков, и я теперь припоминаю вот какой случай: месяца и числа не упомню, часов в 10 вечера, в воскресенье⁶, за мной на квартиру заехал шофер Василий Ефимов и сказал мне: „Садись, поедем, требуют машину”. Я сказал: „Только что мы Стогова отвезли — опять машину требуют”. Ефимов ответил: „Что поделаешь. Велели подать в Американские номера”. Я поехал с Ефимовым к Американской гостинице. Отсюда вышел какой-то молодой человек, одетый в гимнастерку, и спросил: „Кому подана машина?” Мы ответили, что машину требовали в Американские номера. Тогда молодой человек ушел в номера и вернулся вместе с двоими другими „комиссарами”, из коих один был также молодой, а другой — пожилой, с черной бородой и усами, среднего роста, толстый, одет в кожаную тужурку и черные брюки, заправленные в сапоги⁷. Что у него было на голове — фуражка, шляпа или шапка — не помню, не заметил. Этот господин спросил нас: „Хватит ли у вас бензину, чтобы проездить всю ночь?” Узнав, что бензину у нас мало, он велел нам съездить в гараж и добавить бензину.

Исполнив приказание, мы вновь подали машину. В автомобиль сели указанные мною два молодых человека и пожилой господин. Помню, что один из молодых был без усов и бороды, довольно высокого роста, беловатый, одет в солдатскую шинель, другой — пониже ростом, с пробивающимися черненькими усиками, одет в штатскую черную одежду (пиджак вроде френча). Этот молодой человек сел в середину сиденья, а другие двое сели по краям сиденья. Дорогу нам указывали наши пассажиры. По их указаниям мы доехали до В.-Исетского, проехали некоторое расстояние по селению, выехали на помост, поднялись в гору, проехали через линию жел. дороги и поехали почти вдоль полотна ж. д., имея его по левую сторону. Проехали мы таким образом более 10 верст (сколько именно — в точности сказать не могу) и, по приказанию одного из комиссаров, остановились около ж. д. будки⁸. Здесь комиссары вылезли и пошли в лес по какой-то лесной дороге. Проехали мы не более часу. Уходя, комиссары приказали: „Ждите нас здесь”.

После ухода комиссаров мы с Ефимовым пошли по той же дороге, куда ушли наши пассажиры, чтобы полюбопытствовать, куда и зачем они пошли. Едва мы отошли сажен 15, как увидели стоявший возле дороги грузовой автомобиль. На автомобиле был только один шофер — мужчина лет за 30, с рыжеватыми усиками и бородкой, одетый в гимнастерку. Шофер этот, хотя и служил в нашем гараже, но я до этого случая его не видел и не знал. Имени и фамилии его не знаю. Я спросил этого шофера: „Ты зачем сюда приехал?” Тот мне ответил: „Вот, привез бочку керосину, да бак с водой”. Действительно, около автомобиля находилась большая бочка с керосином и медный бак с водой (ведер в 5—6). На машине лежали железная лопатка и кирка. Далее шофер объяснил, что с ним ехал какой-то солдат, который ушел в лес, передав ему приказание дожидаться здесь. Задолго ли до нас прибыл грузовик, по чьему приказанию и где нагрузили на него бочку с керосином и бак — ничего этого я не знаю, не спрашивал.

Поговорив с упомянутым шофером, мы вернулись на будку. Я забыл Вам сказать, что, когда мы подъехали к будке, здесь находились какая-то дама, молодой человек и кучер, проезжавшие на лошади. Дама подошла к комиссарам и, сказав, что ей не позволяют ехать дальше, попросила у них разрешения проехать. Но комиссары велели ей подождать. С этой дамой и ее спутниками мы с Ефимовым пили на будке чай и молоко⁹. Прождали мы своих пассажиров часа три. Стало уже совсем темно. Вернувшиеся к нам пассажиры приказали везти их по той дороге, по которой они пошли от нас пешком. Тут мы путались по всяким дорогам до тех пор, пока у нас не погасло электричество. Потратили много времени на исправление фонаря и затем поехали в сторону Екатеринбурга.

Зачем нас водили комиссары по лесу, — сказать не могу: то ли они сами заблудились, то ли нас хотели сбить с пути. Знаю только, что мы нигде не останавливались и никаких людей не встречали. Не видели также и огней от разведенных костров и не знаю, зажигались ли там где-либо костры. Должен оговориться, что к нам вернулись только два комиссара — молодые, а пожилой остался в лесу. В Екатеринбург мы приехали часу в 5-м утра, завезли комиссаров в Американские номера и, по их приказанию, опять поехали в гараж за бензином для своей машины и вновь подали машину к Американской гостинице. На этот раз с нами поехал один комиссар, с черненькими усиками. Поехали мы в том же направлении, откуда только что вернулись и, свернув с большой дороги в лес, подождали здесь немного и затем к нам вышел пожилой комиссар (тот самый, которого мы привезли в числе троих), с которым мы вернулись в город уж часу в 10-м утра.

Зачем была сделана описанная мною таинственная поездка — положительно не знаю. Была ли оцеплена стражей местность, куда уходили комиссары — не знаю, не видел. Когда вернулся грузовик, на котором были привезены бочка с керосином и бак с водой — не знаю, никого об этом не спрашивал. Повторяю, что я совершенно не помню месяца и числа, в какие была совершена поездка. Не могу Вам даже сказать, было ли это до того, как пошли разговоры об убийстве б. Царя, или же после. Возможно, что это было и в июле месяце, за несколько дней до эвакуации, но скорее я склонен думать, что поездку в лес мы совершили приблизительно за неделю до занятия города чешскими и Сибирскими войсками¹ °. Помню также, что после этой поездки наша машина стояла дня 3—4 в ремонте. К дому Ипатьева, где содержался б. Царь, я ни разу не подавал ни для кого своей машины. Требовались ли к этому дому грузовые и легковые автомобили — не знаю, не слышал.

Наряды на подачу автомобилей получал заведывающий Штейман, и уже он отдавал распоряжения шоферам — кому и куда ехать. Никаких разговоров о том, были ли какие-либо автомобили попорчены во время поездок по лесным малоезжим дорогам, были ли окровавлены, я ни от кого не слышал. Шофера по фамилии „Никифоров” я не знаю. Не знал я также шофера Сергея Люханова. Шофер Василий Ефимов эвакуировался с красными и уехал на родину в гор. Нарву. Я также был эвакуирован принудительно и был увезен в Пермь, где служил в том же гараже. При занятии Перми правительственными войсками я, в числе многих других эвакуированных, остался в городе, не желая следовать за красными. Ныне я служу добровольцем автомобильной команды при штабе 7-ой Ур. дивизии горных стрелков. Штейман и Молотков, как мне известно, остались в Перми, а где находятся в настоящее время — не знаю. Более показать ничего не имею¹¹.

Мельников.

Ив. Сергеев.

Протокол продолжен 18-го февраля 1919 года, причем нижепоименованная, допрошенная в качестве свидетельницы, с соблюдением 443 ст. у. у. с., показала:

Я, Александра Михайловна Пьянкова, 23 лет, кр. Сыльинской в., Красноуфимского уезда, правосл., грам., не судилась, живу в гор. Екатеринбурге, по Обсерваторской ул., д. № 94.

В настоящее время я служу горничной в гостинице Пале-Рояль, а ранее около года служила также горничной в Американской гостинице, расположенной на углу Покровского проспекта и Златоустовской улицы. В июне месяце гостиницу заняли большевики; служившие в гостинице остались на своих местах. В нижнем этаже дома поместился отряд красноармейцев, тут же было и управление коменданта. В верхнем этаже дома поселились служащие Чрезвычайной комиссии и разные комиссары. Председателем Комиссии был Лукоянов, молодой человек, лет 27 на вид, блондин, без усов и бороды, интеллигентного вида, носил офицерскую форму без погон, роста высокого, худощавый¹². Членами Комиссии были: Горин — черноватый, красивый, ходил в студенческой форме, Родзинский — также молодой, беловатый, высокий. Лукоянов жил в № 15-м, а Горин и Родзинский — в № 11-м. Комендантом здания был некто Сахаров, живший в № 7 вместе с юношей лет 17-ти, по виду евреем. Фамилии Никулина я не помню.

В нижнем этаже в № 1-м жил молодой человек, лет 25, блондин, среднего роста, имени и фамилии его не знаю. Поселился он у нас в гостинице недели за три до эвакуации города и прожил всего дня три, а затем был переведен на службу в дом Ипатьева на охрану б. Императора Николая II. Этот молодой человек сожительствовал с дамой, по фамилии Сивилевой (имени не знаю), служившей делопроизводительницей в президиуме Чрезвычайной комиссии и проживавшей в комнате за № 4. Приметы Сивилевой след.: блондинка, на вид лет 26—27, полненькая, низкого роста, довольно красивая. Сожитель часто приходил к ней в гостиницу из дома Ипатьева, и я слышала не раз, как он говорил, что ему надоело служить в охране, и он хочет, чтобы его уволили оттуда. Тем не менее, он до самого конца, по-видимому, оставался на той службе, так как в гостиницу к нам не переезжал.

На предъявленной Вами фотографической группе я признаю вот этого человека (свидетельница указала на лицо, признанное обвиняемым Медведевым за Никулина) очень похожим на того, который жил в № 6-м, фамилии и имени его не знаю. Переехал он в нашу гостиницу из Пушкинских номеров. Человек этот, по-видимому, занимался расстрелами, так как всегда ходил увешанный патронами. Звали его „пулеметчиком”. Мне представляется, что он до самой эвакуации жил в Американской гостинице.

Из комиссаров я знаю Голощекина и Юровского. За первым из них числился № 10, а за вторым — № 3. Юровский постоянно принимал участие в заседаниях Чрезвычайной комиссии, бывал на них и Голощекин. Комиссаров Белобородова, Чуцкаева и Сафарова я не знаю.

Об убийстве б. Императора я слышала только „от людей”, а в гостинице от большевиков я никакого разговора по этому поводу не слышала. Упомянутая мною дама Сивилева еще за неделю до занятия города чехами уехала из Екатеринбурга. Она приехала в гостиницу с какой-то частной квартиры. Начальником отряда красноармейцев был какой-то Шиндер. Он сожительствовал с официанткой Феклой Дедюхиной¹³ и при отъезде из города, по ее словам, похитил у нее портмоне с 60 рублями денег.

Принимал ли кто-либо из живших в гостинице большевиков какое-либо участие в убийстве б. Императора, сказать не могу, не знаю. Я полагаю, что имена и фамилии живших в гостинице большевиков лучше могут знать официантки, подававшие им обед и самовары. Более по делу показать ничего не имею.

Протокол мне прочитан.

Александра Михайловна Пьянкова.

Член Екатеринб. окружного суда Ив. Сергеев.

ПРОТОКОЛ

опроса

1919 года, февраля 12 дня, суб-инспектор Екатеринбургского уголовного розыска Колмогоров, в исполнении личного поручения г. начальника означенного розыска, основанного на предписании г. прокурора Екатеринбургского окружного суда от 7 сего февраля за № 1151, сего числа опрашивал содержащегося в Екатеринбургской тюрьме № 2 инженера Александра Петрова Пуйдо, который объяснил, что действительно с бывшим комиссаром снабжения Петром Лазаревым Войковым¹⁴ знаком по службе в означенном Комиссариате, где он состоял заве-дывающим отделом сельскохозяйственного машиностроения.

Он 8—9 июля м. г. Комиссариатом снабжения из г. Екатеринбурга был командирован в г. Москву с докладом московскому Комиссариату продовольствия о состоянии изготовления сельскохозяйственных машин и орудий на заводах Урала, где он пробыл до 4 сентября, после чего 8 сентября он прибыл в г. Пермь, где, остановившись, встретился с вышеозначенным комиссаром Войковым, который и в г. Перми занимал прежнюю должность, т. е. комиссара снабжения. Об убийстве бывшего Императора Николая П-го лично с ним никогда не говорил, а в частной беседе в обществе на заданный Войкову какой-то дамой вопрос: „При каких обстоятельствах погиб Николай II?”, Войков ответил, что мир об этом никогда не узнает.

Лично он сам никакого отношения к означенному убийству не имел и о таковом ему абсолютно ничего не известно. Когда он поехал в командировку в г. Москву, то о положении содержащегося в г. Екатеринбурге Николая П-го ему также ничего известно не было, и около дома, где содержался Николай II, стояла стража, а потому он полагает, что Император Николай II был жив.

До службы в Екатеринбургском комиссариате снабжения он Войкова не знал, а равно не знает и в настоящее время, откуда прибыл в г. Екатеринбург Войков. Более объяснить ничего не может, в том и расписался.

А. Пуйдо.

Изложенное постановление записать в настоящий протокол.

Суб-инспектор Колмогоров.

92

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

1919 года, февраля 11 дня, г. Пермь. Чиновник Екатеринбургского уголовного розыска Алексеев, согласно поручению члена Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеева от 6 февраля за № 114, производя расследование по делу об убийстве быв. Императора Николая П-го и его семьи и имея в виду, что в этом деле, по выяснившимся данным, принимал видное участие скрывшийся с большевиками из гор. Екатеринбурга гражданин Екатеринбургского уезда, Сысертской вол. и завода Павел Спиридонов Медведев¹, который сего числа мною разыскан в г. Перми², руководствуясь 2 пун. 257 ст. уст. угол, судопроизв.,

ПОСТАНОВИЛ:

Вышеупомянутого Медведева, 31 года, для пресечения способов уклоняться от следствия подвергнуть личному задержанию и доставить под стражей в г. Ека-

теринбург в местную тюрьму, где и содержать его впредь до распоряжения члена Окружного суда И. А. Сергеева, производящего следствие по данному делу, с выдачею кормового довольствия, а впредь до отправки содержать в Пермской губернской тюрьме, в особой камере от других заключенных, о чем ему и объявить с распискою на сем же.

Чиновник Екатеринбургского уголовного розыска С. Алексеев.

Постановление объявлено.

Павел Спиридонов Медведев.

93

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

1919 года, февраля 12 дня, в городе Перми, в губернской тюрьме. Чиновник Екатеринбургского уголовного розыска Алексеев, производя расследование по делу об убийстве бывшего Императора Николая II и его семьи, расспрашивал в порядке производства дознания, в присутствии и под наблюдением прокурора Пермского окружного суда, гражданина Екатеринбургского уезда, Сысертской волости и завода, Павла Спиридонова Медведева, задержанного мною в городе Перми, который показал, что он имеет 31 год от роду, принадлежит к числу постоянных жителей Сысертского завода, где и родился. В месте приписки у него осталась жена Мария Данилова и трое детей, а именно: дочь Зоя — 7 лет, сыновья Андрей — 6 лет и Иван — 1 года. В Сысертском заводе у него свой дом и небольшое хозяйство по Сомовой улице № 36. По ремеслу он заводской рабочий — работал подмастерьем прокатного цеха на мелкосортной машине и, кроме того, знает отчасти сапожное ремесло.

Во время русско-германской войны был мобилизован как ратник ополчения 1 разряда, но был от военной службы освобожден, как работающий в заводе. При болыневитском перевороте в числе других рабочих вступил в партию большевиков и вносил в эту партию установленный членский взнос до 1% с рубля, но платил взнос лишь в течение трех месяцев, а затем прекратил, не желая состоять в партии большевиков. Человек он малограмотный, учился всего два года в сельской школе и курса не окончил. За уголовные преступления не судился.

В мае месяце минувшего 1918 года в Сысертский завод прибыл комиссар Мрачковский Сергей Витальев, родом из Уфалейского завода — зять диакона Сысертского завода Кузовникова, командир Уфалейского фронта. Он начал приглашать рабочих Сысертского завода, состоящих в партии большевиков, на охрану дома в г. Екатеринбурге, где помещался бывший Император Николай II с семьею. До этого времени охрана этого дома состояла из других лиц, которые советской власти показались ненадежны, и поэтому Мрачковский прибыл нанимать людей для этой охраны в Сысертский завод, где организация партии большевиков считалась лучшей. Наем этой охраны состоялся 19 мая н. ст., в нее записалось 30 человек, желающих вступить, и в числе их записался он, Медведев.

Запись лиц, желающих вступить в охрану, делал гражданин Сысертского завода Николай Иванов Чуркин, который состоял помощником военного комиссара Сысертского завода. Жалованье вступившим в охрану было назначено 400 рублей в месяц при готовом продовольствии и обмундировании.

По прибытии в г. Екатеринбург они до 24 мая в охрану не вступали и жили в особом помещении с красноармейцами, а 24 числа мая приняли охрану означенного дома. Дом этот назывался при охране „Домом особого назначения”, находится он в г. Екатеринбурге по Вознесенскому проспекту, принадлежит какому-то Ипатьеву.

Когда они вступили на охрану дома, то комендантом этого дома был Александр Авдеев, рабочий Злоказовского завода, а помощником Мошкин — тоже рабочий названного завода. Ранее дом охранялся какими-то красноармейцами — местными жителями, но никого из них по имени и фамилии он не знает. Первоначально на охрану дома вступили только лишь 30 человек нанятых рабочих Сысертского завода, а потом прибавили к ним еще 15 человек рабочих Злоказовской фабрики близ г. Екатеринбурга и вскоре еще прибавили латышей-коммунистов 10 человек, из партии коммунистов, находившихся в г. Екатеринбурге. Фамилии и имена этих латышей, а также и место приписки их, он не знает.

Из своей среды охранниками избирались разводящие. Первыми разводящими были избраны он, Медведев, и Алексей Никитин Никифоров — рабочий Сысертского завода, а потом был избран третий — Константин Степанов Добрынин — гражданин Сысертского завода, и затем избрали еще Ивана Андреева Старкова — тоже Сысертского завода. Старкова избрали вместо вышеупомянутого Никифорова, который заболел и уволился домой, так что последнее время на охране этого дома не состоял. Из среды злоказовских рабочих был тоже избран свой разводящий по имени Леонид³, фамилию его не знает. Всего разводящих было 4 человека⁴. Исполняли они обязанность на две смены, поочередно днем и ночью наблюдая за исправностью караула и сменой постов. Внутри самого дома караул несли латыши, а остальные лица занимали караул в разных местах в ограде дома, в саду и на чердаке дома, где стоял пулемет. Всего было при доме 4 пулемета.

В охрану означенного дома поступили и состояли в этой охране вместе с ним, Медведевым, следующие лица — граждане Сысертского завода: 1) вышеупомянутый Алексей Никифоров — бывший разводящий, 2) Константин Степанов Добрынин — разводящий, 3) Иван Андреев Старков — разводящий, 4) Андрей Андреев Стрекотин, 5) Александр Андреев Стрекотин, 6) Михаил Павлов Котов, 7) Филипп Полиевктов Проскуряков, 8) Егор Алексеев Столов, 9) Александр Григорьев Орлов, 10) Роман Теткин — из Поварной улицы, 11) Николай Иванов Подкорытов, 12) Семен Михайлов Турыгин, 13) Виктор Луговой — из-за реки, 14) Василий Егоров Семенов, 15) Николай Иванов Попов, 16) Иван Семенов Та-лапов, 17) Николай Степанов Садчиков, 18) Григорий Александров Кесарев, 19) Николай Степанов Зайцев, 20) Андрей Алексеев Старков, 21) Семен Николаев Беломонин, 22) Михаил Иванов Летемин, 23) Вениамин Яковлев Сафонов (Файка), 24) Семен Степанов Шевелев, 25) Алексей Иванов Чуркин, 26) Александр Кронидов Алексеев, 27) Степан Вяткин из Поварной улицы и 28) Иван Павлов Котегов. Кто еще был 29-й — не может припомнить. До конца охраны дома не остались Иван Котегов, Виктор Луговой, Андрей Старков, Григорий Кесарев и Василий Семенов, которые уволились по болезни. Из числа злоказовских рабочих он ни одного по имени и фамилии не знает, были они из разных мест.

Вышеупомянутый Авдеев был комендантом дома при нем только первое время, также и его помощник Мошкин, а затем был уволен от обязанности за пьянство и кражу каких-то царских вещей. С ними были уволены еще каких-то четыре лица. Люди эти жили вместе с Авдеевым и Мошкиным в самом доме, где помещалась канцелярия.

После Авдеева вступил комендантом дома Юровский, лично которого он до той поры не знал. Помощником его вступил какой-то молодой высокий мужчина, на вид лет 30—32, темнорусый, бороды не имеет, усы маленькие, лицо чистое, говорит „буторовато”, на вид русский. Однажды он видел, как человек этот гулял с барышней, пришедшей к тыну, окружавшему дом. Барышня была роста среднего, темнорусая, полная. Юровский и его помощник жили все время в доме, причем занимали канцелярию, помещавшуюся в верхнем этаже дома.

Караул при доме первое время также находился в самом доме внизу, а потом был переведен рядом с этим домом в дом Попова и помещался в верхнем этаже. В самом „Доме особого назначения” помещались тогда только одни латыши. Из посторонних лиц, не состоящих в охране, никого при доме не было.

В „Доме особого назначения” были помещены следующие лица из Царской семьи: сам бывший Император Николай II, супруга его Александра Федоровна, сын Алексей, дочери: Татьяна, Анастасия, Ольга и Ксения⁵. Вместе с ними находился доктор Боткин и прислуга их: повар, официант, горничная и еще трое мужчин. Последние трое мужчин прибыли в дом уже при них, кажется, из Тобольска, с царским имуществом, привезенным на лошадях на 20-ти, и пробыли в этом доме по нескольку дней⁶. Из них одного потом отправили в тюрьму и двух в подтюре-мок (арестный дом), за солдатскими казармами. За исключением этих трех последних лиц, в „Доме особого назначения” оставалось под этой охраной всего 11 лиц, которых и перечислил. Кроме них, был еще мальчик, племянник официанта, как его звать — не знает.

Царь по внешнему виду все время был спокоен, ежедневно с детьми выходил гулять в сад. Сын Алексей ходить не мог, у него болела нога, и его выносили в сад на руках. Выносил его на руках всегда сам Царь, который вообще всегда сам ходил за ним. Супруга Царя в сад не выходила никогда, а выходила лишь на парадное крыльцо к тыну, окружавшему дом, и иногда сидела возле сына, который обычно сидел в коляске. Царь по виду был здоров и не старел, седых волос у него не было. А супруга Царя начинала седеть и была худощава. Дети вели себя „обыкновенно” и улыбались при встрече с караульными. Разговаривать с ними запрещалось.

Доводилось ему, Медведеву, разговаривать с Царем при встрече в саду. Однажды он спросил его: „Как дела, как война, куда ведут войско?” На это он ему ответил, что „война идет между собою, русские с русскими дерутся между собою”. Также однажды Царь увидал, что он, Медведев, рвет лопушки в саду и спросил его, на что это он рвет. Он сказал ему: „Для табаку”. Вообще много говорить не приходилось, так как все время следил за ними комендант Юровский и помощник его.

Пищу для Царской семьи первое время носили из советской столовой, находившейся на Главном проспекте. Носили эту пищу из столовой женщины и девушки, от коих принимал караул у парадного крыльца. В дом они не входили и затем носили молоко из монастыря. На пищу приносили суп, котлеты, белый хлеб и молоко. После разрешено было варить пищу в доме повару их, который и приготовлял пищу.

Неоднократно приглашался в дом священник для богослужения.

За все время охраны дома при нем, Медведеве, никакого издевательства над Царем и его семейством не делалось и никаких оскорблений и дерзостей не допускалось.

Спала Царская семья в двух комнатах, где устроены были у них кровати, в третьей комнате спал доктор и в четвертой прислуга. Царь и его семья, а также прислуга, занимали верхний этаж дома, состоящий из семи комнат, считая в том числе коридор и канцелярию коменданта.

16 июля 1918 года по новому стилю, под вечер, часов в 7, комендант Юровский приказал ему, Медведеву, собрать у всех караульных, стоящих на постах при охране дома, револьверы. Револьверов у охраны дома было всего 12 штук, все они были системы Нагана. Собрав револьверы, он доставил их коменданту Юровскому в канцелярию при доме и положил на стол. Еще утром в этот день Юровский распорядился увезти мальчика, племянника официанта, из дома и поместить в караульном помещении при соседнем доме Попова. Для чего все это делалось, Юровский ему не говорил, но вскоре после того как он доставил Юровскому револьверы, последний ему сказал: „Сегодня, Медведев, мы будем расстреливать семейство все” и велел предупредить команду караула о том, что если команда услышит выстрелы, то не тревожилась бы. Предупредить об этом команду он предложил часов в 10 вечера. В указанное время он, Медведев, команду предупредил об этом, а затем снова находился при доме.

Часов в 12 ночи комендант Юровский начал будить Царскую семью. Сам Николай II и все семейство его, а также доктор и прислуга встали, оделись, умылись и приблизительно через час времени все 11 человек вышли из своих комнат. Все они на вид были спокойные и как будто никакой опасности не ожидали. Из верхнего этажа дома они спустились вниз по лестнице, ведущей из ограды дома. Сам Николай II на руках вынес сына Алексея. Спустившись вниз, они вошли в комнату, находящуюся в конце корпуса дома. Некоторые имели с собой по подушке, а горничная несла две подушки. Затем комендант Юровский приказал принести стулья. Принесли 3 стула.

К этому времени в „Дом особого назначения” уже прибыли два члена Чрезвычайной следственной комиссии, один из них, как он узнал впоследствии, был Ермаков, как звать его, не знает, родом из Верх-Исетского завода, и другой, ему совсем неизвестный. Первый из них, Ермаков, невысокого роста, черноватый, на вид лет 30, бороду бреет, усы черные, говорит — „приярыкивает”, второй — роста высокого, белокурый, на вид 25—26 лет.

Комендант Юровский, его помощник и эти два лица спустились в нижний этаж, где уже находилась Царская семья. Из числа охраны находились внизу в той комнате, где была Царская семья, 7 латышей, а остальные три латыша были тоже внизу, но в особой комнате. Револьверы были розданы Юровским уже по рукам и находились у 7 латышей, бывших в комнате, двух членов следственной комиссии, самого Юровского и его помощника: всего было роздано по рукам И револьверов, а один револьвер Юровский разрешил взять обратно ему, Медведеву. Кроме того, у Юровского был при себе револьвер Маузер. Таким образом в комнате внизу собралось всего 22 человека: 11 подлежащих расстрелу и 11 человек с оружием, которых он всех и назвал.

На стульях в комнате сели супруга Николая II, сам Николай II и сын его Алексей, остальные стояли на ногах около стенки, причем все время были спокойны.

Юровский, спустя несколько минут, вышел к нему, Медведеву, в соседнюю комнату и сказал ему: „Сходи, Медведев, посмотри на улице, нет ли посторонних людей, и послушай выстрелы, слышно будет или нет”. Он, Медведев, вышел за ограду и тотчас по выходе услыхал выстрелы из огнестрельного оружия и пошел обратно в дом сказать Юровскому, что выстрелы слышно.

Когда вошел в комнату, где находилась Царская семья, то они все уже были расстреляны и лежали на полу в разных положениях. Около них была масса крови, причем кровь была густая — „печенками”. Все, за исключением сына Царя Алексея, были, по-видимому, уже мертвы. Алексей еще стонал. Юровский еще раза два или три при нем, Медведеве, выстрелил в Алексея из нагана, и тогда он стонать перестал. Вид убитых настолько повлиял на него, Медведева, что его начало тошнить, и он вышел из комнаты.

Затем Юровский тогда же приказал ему бежать в команду и сказать, чтобы команда не волновалась, если слышала выстрелы. Когда он пошел в команду, то еще в доме последовало два выстрела, а навстречу ему попали бегущие из команды разводящие Иван Старков и Константин Добрынин. Последние, встретясь с ним еще на улице у дома, спросили его: „Что лично ли застрелили Николая II? Вместо его чтоб другого не застрелили, то тебе отвечать приведется, ты принимал его”. На это он им ответил, что хорошо лично видел, что они застрелены, т. е. Николай II и его семья, и предложил им идти в команду и успокоить, чтобы не волновалась охрана.

Видел он, Медведев, что таким образом расстреляны были: бывший Император Николай II, супруга его Александра Федоровна, сын Алексей, дочери Татьяна, Анастасия, Ольга, Ксения, доктор Боткин и прислуга: повар, официант, горничная. У каждого было по несколько огнестрельных ран в разных местах тела, лица у всех были залиты кровью, одежда у всех также была в крови.

Покойные, видимо, ничего до самого момента расстрела о грозящей им опасности не знали. Сам он, Медведев, участия в расстреле не принимал⁷.

Когда он, Медведев, вернулся к Юровскому в комнату, то Юровский приказал ему привести ему несколько человек из охраны и перенести тела убитых на автомобиль. Он созвал больше 10 человек из караульных, а кого именно, теперь не упомнит. Сделали носилки из двух оглобель саней, стоявших во дворе под сараем, к ним привязали веревкою простыню и таким образом перенесли все трупы на автомобиль.

Со всех членов Царской семьи, у кого были на руках, сняли, когда еще они были в комнате, кольца, браслеты и двое золот/ых/ час/ов/. Вещи эти тут же передали коменданту Юровскому. Сколько было снято с умерших колец и бра-слет/ов/, он не знает.

Все 11 трупов тогда же увезли со двора на автомобиле. Автомобиль с трупами был особый грузовик, который был доставлен во двор под вечер. На автомобиле этом с трупами уехали два члена следственной комиссии, один из коих был Ермаков, а другой, вышеописанных примет, ему неизвестный. Шофер на этом автомобиле был, кажется, Люханов по фамилии. Человек он среднего роста, коренастый, на вид более 30 лет, лицо бугревастое (угреватое). Трупы убитых были положены на автомобиль на серое солдатское сукно и сверху прикрыты тем же сукном. Сукно было взято в том же помещении дома, где оно хранилось куском.

Куда были увезены трупы, он, Медведев, достоверно не знает и никого об этом тогда не расспрашивал. Лишь позднее в городе Алапаевске он встретился с членом Чрезвычайной следственной комиссии, названным выше Ермаковым, и спрашивал его, куда девали трупы. Ермаков говорил, что он отвез их в шахту за Верх-Исетским заводом, там свалили все трупы в шахту, и затем будто бы взорвали эту шахту, бросая туда бомбы, чтобы она засыпалась землею⁸. Так ли было на самом деле, он, Медведев, не знает.

После увоза трупов из дома комендант Юровский приказал позвать команду и вымыть пол в комнате, где был произведен расстрел, а также замыть кровь в ограде, на парадном крыльце двора⁹ и где стоял автомобиль, что и было исполнено тогда людьми, состоящими на охране. Когда это все было сделано, Юровский ушел из двора в канцелярию при доме, а он, Медведев, удалился в дом Попова, где было помещение для караульных, и до утра из помещения не выходил.

Караулы же при доме оставались на своих местах и не снимались до 20 июля¹⁰, несмотря на то, что в доме уже никого не было. Это делалось для того, чтобы не вызвать волнение в народе и показать вид, что Царская семья жива.

Утром на следующий день, 17 июля, он, Медведев, вошел в дом и, придя в верхний этаж, нашел в доме большой беспорядок. Вещи царские были все перерыты и разбросаны в разных местах, а разные золотые и серебряные вещи — кольца, браслеты и друг, лежали в канцелярии на столах. Вещей золотых и серебряных бы ло очень много, завалены все столы. В канцелярии в то время был помощник коменданта и латыши: рассматривали вещи. Самого коменданта Юровского где-то не было.

Обходя по комнатам дома, он, Медведев, подошел к одному столу, где лежала книжка „Закон Божий”, взял эту книжку в руки и увидал под ней деньги: 60 рублей, десятирублевыми кредитными билетами. Деньги эти он взял себе, не объяснив никому. Тогда же он взял валявшиеся на полу три серебряные кольца, на коих написаны какие-то молитвы, несколько носовых платков и, кроме того, ему дал бывший помощник коменданта Мошкин носки мужские (одну пару) и одну женскую рубашку. Больше никаких вещей он не брал. На другой же день к нему, Медведеву, приехала его жена Мария Даниловна, и он передал ей упомянутые вещи и сам уехал вместе с нею домой. Комендант Юровский дал ему тогда 8000 рублей для раздачи семьям лиц, бывших в охране.

Вернулся в г. Екатеринбург 21 июля. Охрана при доме тогда уже была снята. До 24 июля пробыл в г. Екатеринбурге, причем уходил ночевать к своей сватье Марии Прокопьевой, урожденной Гуськовой, фамилию по муж/у/ не знает, живущей по Колобовской улице, № дома не знает.

24 июля отправился на вокзал ст. Екатеринбург II, где разыскал комиссара Мрачковского и с ним уехал на поезде до Нижнего Тагила. Затем комиссар Сысертского завода Алексей Яковлев Сафонов взял его к себе помощником по вы печке хлеба для армии, и он пробыл при нем до октября месяца. После этого его послали в числе других на „формировку” в г. Пермь, где он, Медведев, увидал областного комиссара Голощекина, который знал его лично ранее по городу Екатеринбургу, когда он состоял разводящим по охране „Дома особого назначения”. Попросил Голощекина дать ему какую-нибудь службу, и Голощекин послал его с запиской своей в „отдел формирования”. Из этого отдела с той же запиской, написав что-то на ней, комиссар Гольдберг послал его к вагону за известным номером на ст. Пермь II.

Вагон он нашел и в нем он застал трех неизвестных ему людей, которые спросили его, специалист ли он к этому делу, причем показали ему аппарат „ометр” /омметр/. Он ответил им, что в первый раз в жизни видит такой аппарат и не знает, для чего он идет. Затем они повели его на Камский мост через реку Каму, близ города Перми. Прийдя к мосту, они спустились с ним на 3-й бык и показали сооружения, устроенные для взрыва моста. К стенкам этого быка были привязаны мины, и от них шли проводники на правый берег реки. Показали ему способы соединения с „ометром” и, передав ему „ометр”, велели находиться в помещении, устроенном на правом берегу Камы, и хранить „ометр”, наблюдая за целостью проводов и в случае замеченной порчи исправлять их.

При мосте был особый комендант Колегов, и охраняли его мадьяры. Комендант и охрана помещались на левом берегу. Приняв таким образом на себя охрану сооружения для взрыва Камского моста, он жил некоторое время один в помещении на правом берегу Камы. Затем выхлопотал себе помощника, и ему назначили в помощь гражданина Сысертского завода Петра Васильева Алексеева, с которым он жил в этом помещении до занятия г. Перми правительственными войсками, т. е. до 24 декабря н. с.

Накануне этого дня вечером ему пришло письменное приказание взорвать мост. Присланы были ему 4 капсюля и подрывная машинка. Адресовано все это было не на его имя, а какому-то Бобылеву. Комендант Колегов объяснял, что они всегда так делают для „секретности”. Капсюли и машинка доставлены были вечером 24 декабря. По соглашению с комендантом решили отложить взрыв моста до утра, а затем вновь отложили до вечера. Но часа в 4 дня пришел комиссар путей 5 участка Яковлев и приказал ему взорвать мост, объявив это приказание под расписку. Сам он, Яковлев, и комендант Колегов тотчас бегом побежали от него к разъезду железной дороги. Товарищ его, Алексеев, убежал еще раньше, а в это время к мосту со стороны правого берега подошли уже правительственные войска и уже начали стрелять из винтовок с моста в убегавших Яковлева и Колегова.

Он, Медведев, в это время сидел в своей избушке с аппаратом и ничего не предпринимал, решив не взрывать мост и перейти на сторону правительственных войск. Пробыв в избушке минут 20 времени, он вышел из избы, взяв с собой аппараты для взрыва и имевшийся при нем револьвер Нагана. В это время было уже темно. Когда он отошел значительное расстояние от моста, направляясь к Бала-шевскому заводу на правом берегу реки, откуда хотел на другой день прийти в г. Пермь и явиться к властям, его увидали с моста часовые правительственных войск и окликали его, спросив: „Кто идет?”. Он ответил, что красноармеец. Они приказали ему идти к ним.

Он вернулся и пошел к ним на оклик, и они его около самого моста задержали. Обыскав его, они отобрали у него деньги 415 рублей, оставшиеся от жалованья, и отправили на левый берег. Затем привели на ст. Пермь II, где у него аппараты для взрыва и наган взяли, а также сняли сапоги и, в числе других добровольно сдавшихся красноармейцев, отправили его в красные казармы близ г. Перми. В этих казармах он пробыл с неделю времени и его, в числе других, откомандировали в 139 эвакуационный пункт в санитарную команду, где он и находился до сего времени.

По поводу расстрела бывшего Императора Николая II и его семьи он рассказывал на эвакуационном пункте одной сестре милосердия в перевязочном отделении, как ее звать и фамилию не знает — рыженькая она, одна находится в том отделении^{1 1}. Более никому относительно расстрела Царской семьи не говорил.

Из числа его однообщественников, бывших на охране дома, где жила Царская семья, как ему известно по слухам, убиты на фронте Андрей Стрекотин, Николай Попов и Иван Старков. Остальные лица остались от него в следующих местах: Никифоров заведует хозяйственной частью в отряде Жебенева, во время расстрела он на охране не был. Добрынин был сначала в строю, затем ранен в ногу, вылечился и поступил в Левшино на пароход. Котегов в строю в отряде Жебенева. Стрекотин Александр — не знает где, кажется, тоже в Левшино на пароходе. Котов — не знает где. Проскуряков находится в строю. Столов — в Левшино. Вяткин и Орлов — в Левшино. Теткин — не знает где. Подкорытов, Турыгин, Талапов, Сафонов, Шевелев и Чуркин — в Левшино на пароходах. Какие обязанности исполняли они на пароходах, он не знает. Алексеев состоял в Перми вестовым при воинской части в гимназии на углу Сибирской и Петропавловской улиц. Луговой — неизвестно ему где. Семенов и Кесарев — в строю красной армии. Сысертские рабочие вошли преимущественно в I крестьянский полк, сформированный в Ре-жевском заводе. В том же полку состоят Котегов, Семенов, Стрекотин и другие.

Припоминает и последнего — ЗО-го — бывшего на охране „Дома особого назначения”. Это был гражданин Сысертского завода Александр Котегов из Задней улицы. Во время расстрела он был на охране. Где Котегов сейчас находится — не знает.

Более ничего по делу не знает.

Чиновник Уголовного розыска С. Алексеев.

При допросе присутствовал и. д. прокурора суда П. Шамарин.

94

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 14 дня. Чиновник Екатеринбургского уголовного розыска Алексеев расспрашивал, в порядке производства дознания, сестру милосердия Надеждинской общины Красного Креста в гор. Перми, девицу — дочь гражданина г. Чердыни Лидию Семенову Гусеву, по делу убийства бывш. Императора Николая П-го и семейных его, которая показала, что она имеет от роду 30 лет, состоит сестрой милосердия при общине с 1909 г., до этого состояла несколько лет эпидемической сестрой милосердия губернского земства и в Чердынском земстве вообще исполняет эту обязанность с 16 лет. Училась в Чердынской женской прогимназии и вышла по болезни из 3-го класса.

Из родных имеет только мать Анну Васильеву Гусеву, живущую в г. Чердыни по Успенской ул. в соб. доме № 103, двух братьев и семь сестер, из коих 3 выданы в замужество, остальные малолетние, старший брат Сергей находится в военной службе в войсках Сибирской армии где-то в Сибири, младший — Игорь — в неизвестной отлучке с 1911 г., последний не живет с матерью вообще, как непослушный человек.

В русско-германскую войну она была откомандирована, в числе других сестер из общины, в Петроград, а затем на фронт, откуда и вернулась в Пермь уже при большевиках в марте 1918 г. Последнее время жила в Пскове и ничем не занималась ввиду расформирования отряда сестер милосердия большевиками, откуда и вернулась в Пермь и снова служила при общине сестер. На фронтах у большевиков не была, а лишь была на холерной прививке в Чердынском уезде.

Личность Павла Спиридонова Медведева из красноармейцев, состоявшего в санитарной команде 139 головного эвакуационного пункта, ей известна, так как она состоит сестрой милосердия в хирургическом (перевязочном) отделении этого пункта. Узнала она Медведева только с того времени, как он начал служить при этом отделении, где он подавал чай и обед и вообще услуживал ей и другой сестре Поповой, по имени и отчеству не знает, заведывающей хозяйственной частью при пункте. Поступила она, Гусева, служить в это отделение с 30 декабря нов. стиля.

Вскоре после поступления ее в отделение ей попала в руки газета „Освобождение России”, в которой была помещена статья о семействе Николая Романова, быв. Императора. В статье этой описывалось убийство этой семьи большевиками, и что Николай Романов и все члены его семьи были расстреляны большевиками и при этом дочери Царя изнасилованы. Статья эта вызвала крайнее возмущение среди сестер действиями большевиков. Читала она статью в газете в дежурной комнате сестер милосердия в присутствии нескольких сестер милосердия. Тут же находился Павел Медведев. Когда сестры пошли из комнаты и она, Гусева, осталась одна, то Медведев сказал ей: „Это неправда, сестра, что пишут в газете. Я очевидец, конвойным был тут. Что плохо их кормили и дурно обращались — это неправда. Отношения к ним (т. е. к Царской семье) были хорошие. Кормили их хорошо: подавали суп и маленькие котлеты, в также 1/4 молока на день. Все, что в газетах пишут — то ложь. Была у них своя прислуга”. На вопрос: „Как постель?” Медведев отвечал, что они спали на кроватях и одевались чисто. Затем он рассказал ей, что всю семью спустили вниз, всего их было 11 человек. Был сам Император Николай II, его супруга, сын и дочери (сколько дочерей и как их звать — не сказал) и прислуга, всего 11 человек. Часов в 11 — 12 ночи к ним постучался в двери один человек, просил одеться и выйти. Они оделись и вышли. Пришли 11 человек, из которых некоторые — латыши, а кто другие были — не сказал. Все эти лица спустились по лестнице вниз дома и вошли в комнату, где была Царская семья и прислуга, а конвойным патрулям велели уйти, и они ушли. Далее ничего он ей передать не мог, так как вошел санитар, итальянец Иосиф (фамилии его не знает) и сказал ей, что ее просят в перевязочную, и она тотчас ушла вместе с этим санитаром вниз корпуса.

После этого она встречалась с Медведевым ежедневно, но разговора по поводу недоконченного им рассказа о Царской семье не заводила, и сам он, в свою очередь, более ничего ей не говорил. Не заводила она с ним разговора по этому поводу потому, что ей некогда разговаривать с ним было в следующие случаи встречи: она все время занята в хирургическом отделении делом и говорить с ним не хотелось.

Что сделалось далее с Царской семьей и была ли она убита или расстреляна — ей Медведев не досказал, а также не сказал, были ли вооружены, и чем именно, те 11 лиц, которые вошли вниз в комнату за Царской семьей, и вообще об участи этой семьи она ничего от Медведева не слыхала и не знает, в каком положении находится Царская семья, живы или нет они. Сама она беспартийная и ранее ни к каким партиям не принадлежала. По поводу разговора с Медведевым о Царской семье она никому ничего не говорила, и никто не знает до сих пор, что у ней был разговор с Медведевым об этом. Не говорила она об этом никому постороннему, сама не знает, по какой причине, думала, что об этом разговоре Медведева знают на пункте разные лица — сестры и проч. При допросе же ее 13 сего февраля в ее квартире мною, чиновником Уголовного розыска Алексеевым, в присутствии г. прокурова Пермского окружного суда Шамарина, она скрыла факт разговора с Медведевым относительно семьи Николая II потому, что сильно была взволнована нашим приходом и, кроме того, была утомлена дежурством на пункте, где дежурила она пред этим бессменно два дня¹².

Более по делу ничего не знает.

Чиновник Уголовного розыска С. Алексеев.

95

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

1919 года, февраля 20 дня, в городе Екатеринбурге, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, рассмотрев настоящее дело, нашел:

21 июля 1918 года, расклеенными по городу печатными объявлениями, население города Екатеринбурга было извещено о состоявшейся в ночь с 16-го на 17-ое июля, по постановлению президиума Областного совета, казни б. Императора. В тех же объявлениях было сообщено, что жена и сын б. Императора отправлены в надежное место.

На возникшем по этому поводу 29 июля 1918 года, по освобождении города Екатеринбурга от советской власти, предварительном следствии установлены, между прочим, следующие данные:

30-го апреля 1918 года, по распоряжению Центрального исполнительного комитета Советов рабочих и крестьянских депутатов, доставлены были в город Екатеринбург на жительство находившиеся в заключении в городе Тобольске б. Император Николай Александрович, супруга его Александра Федоровна и дочь Мария Николаевна. 24 мая того же года были доставлены и остальные члены б. Царской семьи: Наследник Цесаревич Алексей Николаевич и великие княжны Ольга, Татьяна и Анастасия Николаевны. Для жительства Царской семьи и состоявших при ней лиц был отведен реквизированный для этой цели двухэтажный дом Ипатьева, находящийся на углу Вознесенской улицы и Вознесенского переулка. Из семи комнат верхнего этажа (не считая кухни и приходных комнат) шесть были предоставлены в пользование семьи, а одна была занята комендантом дома и его помощником, назначенными Уральским областным советом раб. и крест, депутатов. Коменданту была вверена охрана Царской семьи, ему же принадлежало заведыва-ние условиями ее содержания, согласно с указаниями Областного совета.

Первое время охрана дома Ипатьева выполнялась нарядами красноармейцев, а затем, во второй половине мая месяца, для несения службы по охране дома была сформирована особая команда из рабочих Сысертского завода, Екатеринбургского уезда, в числе 30 человек. Состав команды впоследствии был дополнен еще 15 рабочими екатеринбургской фабрики Злоказовых и 10-ю латышами.

До конца июня 1918 года комендантом дома Ипатьева состоял рабочий Зло-казовской фабрики Александр Авдеев, а помощником его рабочий той же фабрики Мошкин, а затем означенные лица были уволены, и в должность коменданта вступил один из видных агентов „советской власти” бывший фельдшер местного военного лазарета Яков Михайлович Юровский. Ко времени вступления Юровского в должность коменданта в доме находились: б. Император, Императрица, Наследник, в. княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия, а из приближенных и слуг — лейб-медик Е. С. Боткин, комнатная девушка Анна Демидова, повар Харитонов, лакей Трупп и 14-летний мальчик Седнев. Охранная команда из рабочих помещалась в доме Попова, расположенном напротив дома Ипатьева, а отряд латышей помещался в нижнем этаже дома Ипатьева и нес караульную службу на постах внутри дома. Всего было учреждено одиннадцать караульных постов, из них два пулеметных. Один из пулеметных постов был установлен на нижнем этаже дома Ипатьева, на окне, входящем в сад. Дом Ипатьева охранялся до 21 июля, а этого числа охрана была снята, и 22 июля дом был передан в распоряжение владельца.

Произведенным при следствии осмотром дома Ипатьева добыты следующие данные. В помещениях, занимаемых Царской семьей, в беспорядке разбросаны остатки малоценных вещей, принадлежавших членам семьи. В топках печей обнаружено присутствие большого количества пепла и обгорелых остатков от различных сожженных бумаг, документов и вещей. В одной из комнат нижнего этажа, выходящей окном на Вознесенский переулок, смежной с кладовой, обнаружены в стене следы проникновения пуль. Такие же следы выстрелов обнаружены и в толще пола, с явственными признаками крови, пропитавшей ткань дерева по ходу пулевых каналов. Найдены и застрявшие в стене и в полу револьверные пули. На полу комнаты и на стене обнаружены явственные следы замывки. Все имущество, принадлежащее Царской семье, за исключением немногих оставшихся вещей, расхищено.

При осмотре местности, расположенной верстах в 15 от города, близ деревни Коптяков, найдены следы сожженных костров и в пепле обнаружены: бриллиант весом около 12 каратов, признанный свидетелями за принадлежавший б. Императрице, осыпанный изумрудами крест, признанный за принадлежащий одной из дочерей Государя, и разные остатки от сожженных принадлежностей обуви и одежды. В одной из находящихся в той местности шахт обнаружены осколки разорвавшейся бомбы, оторванный человеческий палец, вставная челюсть, признанная за принадлежащую лейб-медику Боткину, и жемчужные серьги, признанные за принадлежащие б. Императрице.

Показаниями свидетелей Михаила Летемина и Марии Медведевой установлено, что старшим в охранной команде (разводящим) был Павел Спиридонович Медведев, принимавший непосредственное участие в расстреле Царской семьи. Это участие Медведева удостоверил Летемину стоявший в ночь убийства на пулеметном посту Александр Стрекотин¹. Те же свидетели удостоверили, что накануне убийства Царской семьи мальчик Седнев был переведен в помещение команды. Свидетель Владимир Кухтенков² удостоверил подслушанный им разговор в.-исет-ского военного комиссара Петра Ермакова и деятелей партии коммунистов-большевиков Александра Костоусова, Алексея Партина и Василия Леватных. Содержание разговора сводится к тому, что эти лица принимали участие в сокрытии трупов убитых Царя, Царицы, Наследника, вел. книжен, доктора Боткина и некоторых царских слуг. Тела убитых до сего времени обнаружить не удалось.

Задержанный 11 февраля сего года в городе Перми Павел Спиридонов Медведев объяснил при дознании, что в ночь на 17-ое июля, действительно, были расстреляны б. Император, его супруга, Наследник, четыре царских дочери, доктор, служанка, повар и лакей. Расстрелом руководил комендант Юровский, а он, Медведев, доставил для этой цели оружие и распоряжался переноской трупов убитых на грузовой автомобиль и уничтожением следов преступления путем смывания и стирания крови как в месте расстрела, так и во дворе. Объяснение Медведева вполне совпадает с установленными следствием объективными данными и показаниями свидетелей.

Обсудив изложенное и обращаясь ныне к разрешению вопроса об ответственности лишь одного задержанного Медведева, надлежит признать:

• 1. что по собранным следствием данным событие преступления представляется доказанным,

• 2. что б. Император Николай II, б. Императрица Александра Федоровна, Наследник Цесаревич, в. княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны убиты одновременно, в одном помещении, многократными выстрелами из револьверов,

• 3. что тогда же и при тех же обстоятельствах убиты состоявший при Царской семье лейб-медик Евгений Сергеевич Боткин, комнатная служанка Анна Демидова и слуги Харитонов и Трупп,

• 4. что убийство задумано заранее и выполнено по выработанному плану, что сопровождалось оно такими действиями, которые носили характер жестокости и особенных мучений для жертв преступления, причем убийцы завладели имуществом убитых³,

• 5. что соучастие Павла Спиридонова Медведева в совершении означенного преступления по уговору и сообща с другими лицами представляется доказанным — я, производящий следствие член окружного суда Сергеев, руководствуясь 396 ст. уст. уг. суд.,

ПОСТАНОВИЛ:

крестьянина Пермской губ., Екатеринбургского уезда, Сысертской волости и завода Павла Спиридоновича Медведева, 31 года, привлечь по настоящему делу к следствию в качестве обвиняемого в том, что по предварительному уговору с другими лицами, задумав заранее лишить жизни заключенных в городе Екатеринбурге в доме Ипатьева б. Императора Николая П-го, супругу его Александру Федоровну, Наследника Алексея Николаевича и в. княжен Ольгу, Марию, Татьяну и Анастасию, а также состоявших при них лейб-медика Боткина, служанку Демидову Анну и слуг Харитонова и Труппа, он с этой целью в ночь на 17-ое июля 1918 года (н. ст.) заманил их в уединенную комнату нижнего этажа и здесь многочисленными выстрелами из револьверов причинил им смерть, после чего он и его соучастники завладели принадлежавшими убитым вещами и ценностями, т. е. в преступлении, предусмотренном 13 ст. и 2 и 4 ч. 1453 ст. ул. о наказ.

Член Окружного суда Ив. Сергеев.

96

ПРОТОКОЛ допроса обвиняемого

1919 года, февраля 21-22 дня, в городе Екатеринбурге, в камере своей, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев допрашивал нижепоименованого в качестве обвиняемого, с соблюдением 403-405 ст. уст. уг. суд., предъявив ему обвинение в преступлении, предусм. 13 и 1453 ст. ул. о нак., формулированное в постановлении моем от сего февраля, причем допрашиваемый показал:

Я, Павел Спиридонович Медведев, 31, православный, грамотный, не судился, происхожу из кр. Сысертского завода, Сысертской волости, Екатеринбургского уезда, Пермской губ., женат, имеет /так!/ жену Марью Даниловну и дочь Зою — 8 лет, сына Андрея — 6 лет и сына Ивана — 1 -го года, в Сысерти имею свой дом и хозяйство; занимался работой в сварочном цехе Сысертского завода, а в свободное время прирабатывал сапожным мастерством.

В народной школе я проучился только два года и вышел из школы, не окончив курса. В сентябре 1914 года я был мобилизован в качестве ратника ополчения 1-го разряда и был зачислен в ополченскую дружину № 2, расположенную в гор. Верхотурье. В дружине я пробыл всего два месяца и затем от военной службы был освобожден, как рабочий завода, работавшего на оборону.

После февральской революции, кажется, в апреле 1917 года, я, как и большинство рабочих завода, записался в партию большевиков и в течение трех месяцев вносил в кассу партии денежное отчисление в размере одного процента от заработка, а затем уплату денег прекратил, так как в партийной работе участия принимать не пожелал.

После октябрьского переворота, в январе 1918 года, меня записали в красную армию, а в феврале я уже был отправлен на Дутовский фронт. Начальником отряда, в котором я был назначен, состоял комиссар Сергей Витальевич Мрачков-ский. Воевали мы за городом Троицком, но война была для нас неудачной, и мы больше „плутали” по степи, чем сражались. В апреле месяце я с фронта вернулся домой и отдыхал здесь недели три.

Во второй половине мая месяца в наш завод прибыл названный мною комиссар Мрачковский и стал набирать из среды рабочих команду для охраны дома, в котором содержался б. Император Николай II со своей семьей. Условия службы мне показались подходящими, и я записался в эту команду. Всего набрано было 30 человек: 1) Алексей Никитич Никифоров, 2) Константин Степанович Добрынин, 3) Иван Андреевич Старков, 4) Андрей Андреевич Стрекотин, 5) Александр Андреевич Стрекотин, 6) Михаил Павлович Котов, 7) Филипп Полиевктович Проскуряков, 8) Егор Алексеевич Столов, 9) Александр Григорьевич Орлов, 10) Роман Теткин, 11) Николай Иванович Подкорытов, 12) Семен Михайлович Туры-гин, 13) Виктор (отчества не помню) Луговой, 14) Василий Егорович Семенов, 15) Николай Иванович Попов, 16) Иван Семенович Талапов, 17) Николай Степанович Садчиков, 18) Григорий Александрович Кесарев, 19) Николай Степанович Зайцев, 20) Андрей Алексеевич Старков, 21) Семен Николаевич Беломонин, 22) Михаил Иванович Летемин, 23) Вениамин Яковлевич Сафонов (по прозвищу „Файка”), 24) Семен Степанович Шевелев, 25) Алексей Иванович Чуркин, 26) Александр Кронидович Алексеев, 27) Степан Вяткин (отчества его не помню), 28) Иван Павлович Котегов, 29) Александр Котегов и 30) я — Павел Медведев.

Вы спрашиваете меня, не было ли еще в составе команды Егора Дроздова, Федора Емельянова, Николая Русакова и Петра Ладейщикова, и я теперь припоминаю, что Егор Дроздов и Федор Емельянов состояли в команде, а о Русакове и Ла-дейщикове я что-то утвердительно сказать не могу: то ли были, то ли нет. Дело в том, что состав команды отчасти изменялся. Так, за уходом (по болезни) Никифорова, Лугового, Кесарева и Семенова, были разновременно приняты Добрынин, Андрей Старков и Николай Зайцев. Сформированная Мрачковским команда прибыла в Екатеринбург 19-го мая (н. ст.).

Сначала нас поселили в здании нового Гостиного двора, где мы прожили до 24 мая. За это время, по распоряжению председателя Областного совета Белобородова, мы выбрали из своей среды двоих „старших”. Избранными оказались я и Алексей Никифоров. 24 мая команда была переведена в новое помещение — в нижний этаж дома Ипатьева. Как раз в этот день, насколько помню, прибыла вся семья б. Императора. Император с семьей помещался в верхнем этаже дома. В их распоряжении был весь верх, за исключением одной комнаты (налево от входа), отведенной для коменданта и его помощника. Комендантом дома был тогда рабочий Злоказовской фабрики Александр Авдеев, а помощником его — Мошкин (имени и отчества не знаю). Находились в комендантской еще два—три человека, но я их имен и фамилий не знаю, а известно мне, что это были также злоказовские рабочие. Вы спрашиваете, не знал ли я братьев Василия, Ивана и Владимира Логиновых, и я припоминаю, что в числе находившихся при коменданте лиц были братья Логиновы, но по именам я их не знаю.

По вселении нас в дом Ипатьева комендант Авдеев повел меня, как старшего, принимать заключенных. Я с Авдеевым и Мошкиным прошел в угловую комнату (царская спальня), где находились следующие лица: Государь, его жена, сын, четыре дочери, доктор Боткин, повар, лакей и мальчик (имен и фамилий их не знаю). Пересчитав всего 12 человек, мы ушли. Ни в какие разговоры ни с кем не вступали. В соседней с царской спальней комнате помещались царские дочери. Первые два—три дня кроватей в этой комнате не было, а потом были поставлены кровати. Внутренним распорядком дома заведовал комендант, а служащие охранной команды только несли караульную службу. Сначала караул дежурил на три смены, а потом — на четыре.

В доме Ипатьева мы прожили 2—3 недели, а затем нам отвели помещение в расположенном насупротив доме Попова. Через несколько дней после этого состав команды был дополнен рабочими Екатеринбургской фабрики Злоказовых в числе 15 человек. Имен и фамилий этих рабочих я не помню. Злоказовские рабочие из своей среды также избрали „старшего” (разводящего) по фамилии Якимов, а по имени, кажется, Леонид, по крайней мере его звали Ленькой⁴, Караульных постов было всего 11, из них два внутренних, два пулеметных и четыре наружных.

Царская семья выходила ежедневно на прогулку в сад. Наследник был все время болен, и его выносил на руках Государь в кресло-коляску. Обед для семьи сначала приносили из советской столовой, а затем разрешено было готовить обед в устроенной в верхнем этаже кухне.

Обязанности разводящих заключались в заведывании хозяйством и вооружении команды, назначении дежурных на посты и в наблюдении за дежурными. Во время своего дежурства разводящий должен был находиться при канцелярии коменданта. Разводящие дежурили сначала по 12 часов, а затем был выбран третий разводящий — Константин Добрынин, и мы стали дежурить по восьми часов.

В конце июня или начале июля, хорошенько не помню, комендант Авдеев и его помощник Мошкин были смещены (они, кажется, попались в краже царских вещей) и был назначен новый комендант по фамилии Юровский, тот самый, который изображен на предъявленной Вами фотографической карточке (предъявлена фотографическая карточка Юровского). С ним же прибыл новый помощник коменданта, имени и фамилии которого положительно не могу припомнить. Приметы его следующие: лет 30—32-х, плотный, выше среднего роста, темнорусый, с небольшими усиками, бороду бреет, говорит как-то в нос (гнусавит).

Вечером 16-го июля я вступил в дежурство, и комендант Юровский часу в 8-м того же вечера приказал мне отобрать в команде и принести ему все револьверы системы Наган. У стоявших на постах и у некоторых других я отобрал револьверы, всего 12 штук, и принес в канцелярию коменданта. Тогда Юровский объявил мне: „Сегодня придется всех расстрелять. Предупреди команду, чтобы не тревожились, если услышат выстрелы”. Я догадался, что Юровский говорит о расстреле всей Царской семьи и живших при ней доктора и слуг, но не спросил, когда и кем было постановлено решение о расстреле. Должен Вам сказать, что находившийся в доме мальчик-поваренок с утра, по распоряжению Юровского, был переведен в помещение караульной команды (дом Попова). В нижнем этаже дома Ипатьева находились латыши из „латышской коммуны”, поселившиеся тут после вступления Юровского в должность коменданта. Было их человек 10. Никого из них я по именам и фамилиям не знаю. Часов в 10 вечера я предупредил команду, согласно распоряжению Юровского, чтобы они не беспокоились, если услышат выстрелы. О том, что предстоит расстрел Царской семьи, я сказал Ивану Старкову. Кто именно из состава команды находился тогда на постах — я положительно не помню и назвать не могу. Не могу также припомнить, у кого я отобрал револьверы.

Часов в 12 ночи Юровский разбудил Царскую семью. Объявил ли он им, для чего он их беспокоит и куда они должны пойти — не знаю. Утверждаю, что в комнаты, где находилась Царская семья, заходил именно Юровский. Ни мне, ни Константину Добрынину поручения разбудить спавших Юровский не давал. Приблизительно через час вся Царская семья, доктор, служанка и двое слуг встали, умылись и оделись. Еще прежде чем Юровский пошел будить Царскую семью, в дом Ипатьева приехали из Чрезвычайной комиссии два члена: один, как оказалось впоследствии, — Петр Ермаков, а другой — неизвестный мне по имени и фамилии, высокого роста, белокурый, с маленькими усиками, лет 25—26. Валентина Сахарова я знаю, но это был не он, а кто-то другой. Часу во втором ночи вышли из своих комнат Царь, Царица, четыре царских дочери, служанка, доктор, повар и лакей. Наследника Царь нес на руках. Государь и Наследник были одеты в гимнастерки, на головах фуражки. Государыня и дочери были в платьях, без верхней одежды, с непокрытыми головами. Впереди шел Государь с Наследником, за ними — Царица, дочери и остальные. Сопровождали их Юровский, его помощник и указанные мною два члена Чрезвычайной комиссии. Я также находился тут.

При мне никто из членов Царской семьи никаких вопросов никому не предлагал. Не было также ни слез, ни рыданий. Спустившись по лестнице, ведущей из второй прихожей в нижний этаж, вышли во двор, а оттуда, через вторую дверь (считая от ворот) во внутренние помещения нижнего этажа. Дорогу указывал Юровский. Привели /их/ в угловую комнату нижнего этажа, смежную с опечатанной кладовой. Юровский велел подать стулья: его помощник принес три стула. Один стул был дан Государыне, другой — Государю, третий — Наследнику. Государыня села у той стены, где окно, ближе к заднему столбу арки. За ней встали три дочери (я их всех очень хорошо знаю в лицо, так /как/ каждый почти день видел их на прогулке, но не знаю хорошенько, как звали каждую из них). Наследник и Государь сели рядом, почти посреди комнаты. За стулом Наследника встал доктор Боткин. Служанка (как ее зовут — не знаю, высокого роста женщина) встала у левого косяка двери, ведущей в опечатанную кладовую. С ней встала одна из царских дочерей (четвертая). Двое слуг встали в левом (от входа) углу, у стены, смежной с кладовой.

У служанки была с собой в руках подушка. Маленькие подушечки были принесены с собою и царскими дочерьми. Одну из подушечек положили на сиденье стула Государыни, другую — на сиденье стула Наследника. Видимо, все догадывались о предстоящей им участи⁵, но никто не издал ни одного звука. Одновременно в ту же комнату вошли 11 человек: Юровский, его помощник, два члена Чрезвычайной комиссии и семь человек латышей. Юровский выслал меня, сказав: „Сходи на улицу, нет ли там кого и не будут ли слышны выстрелы?”. Я вышел в огороженный большим забором двор и, не выходя на улицу, услышал звуки выстрелов. Тотчас же вернулся в дом (прошло всего 2—3 минуты времени) и, зайдя в ту комнату, где был произведен расстрел, увидел, что все члены Царской семьи: Царь, Царица, четыре дочери и Наследник уже лежат на полу с многочисленными ранами на телах. Кровь текла потоками. Были также убиты доктор, служанка и двое слуг. При моем появлении Наследник еще был жив — стонал. К нему подошел Юровский и два или три раза выстрелил в него в упор. Наследник затих. Картина убийств, запах и вид крови вызвали во мне тошноту. Перед убийством Юровский роздал всем наганы, дал револьвер и мне, но, я повторяю, в расстреле не участвовал. У Юровского, кроме нагана, был маузер.

По окончании убийства Юровский послал меня в команду за людьми, чтобы смыть кровь в комнате. По дороге в дом Попова мне попали навстречу бегущие из команды разводящие Иван Старков и Константин Добрынин. Последний из них спросил меня: „Застрелили ли Николая II? — Смотри, чтобы вместо него кого другого не застрелили: тебе отвечать придется”. Я ответил, что Николай II и вся его семья убиты. Из команды я привел человек 12—15, но кого именно — совершенно не помню, и ни одного имени назвать Вам не могу. Приведенные мною люди сначала занялись переноской трупов убитых на поданный к парадному подъезду грузовой автомобиль. Трупы выносили на носилках, сделанных из простынь, натянутых на оглобли, взятые от стоящих во дворе саней. Сложенные в автомобиль трупы завернули в кусок солдатского сукна, взятый из маленькой кладовой, находящейся в сенях нижнего этажа. Шофером автомобиля был злоказовский рабочий Люханов. На грузовик сели Петр Ермаков и другой член Чрезвычайной комиссии и увезли трупы. В каком направлении они поехали и куда дели трупы, не знаю. Кровь в комнате и на дворе замыли и все привели в порядок. В три часа ночи все было окончено, и Юровский ушел в свою канцелярию, а я — к себе в команду.

Проснулся я часу в 9-м утра и пришел в комендантскую комнату. Здесь уже были председатель Областного совета Белобородов, комиссар Голощекин и Иван Андреевич Старков, вступивший на дежурство разводящим (он был выбран на эту должность недели за три до того). Во всех комнатах был полный беспорядок: все вещи разбросаны, чемоданы и сундуки вскрыты. На всех бывших в комендантской комнате столах были разложены груды золотых и серебряных вещей. Тут же лежали и драгоценности, отобранные у Царской семьи перед расстрелом, и бывшие на них золотые вещи: браслеты, кольца, часы. Драгоценности были уложены в два сундука, принесенных из каретника. Помощник коменданта находился тут же.

Вы спросили меня, не знакома ли мне фамилия „Никулин”, и я теперь припомнил, что такова именно фамилия того помощника. На предъявленной мне Вами фотографической группе я хорошо признаю вот этого человека за помощника коменданта Никулина (обвиняемый на предъявленной ему фотографической группе, присланной из Уголовного розыска, указал на одно лицо, отметив его карандашом) . Со слов Никулина я знаю, что он ранее находился также в Чрезвычайной следственной комиссии. Вы говорите, что по имеющимся у Вас сведениям, на пулеметном посту в большой комнате нижнего этажа находился Александр Стрекотин, и я теперь припоминил, что, действительно, А. Стрекотин стоял тогда у пулемета. Дверь из комнаты, где стоял пулемет на окне, в парадную переднюю была открыта, открыта была и дверь в ту комнату, где производился расстрел. Разводящего Якимова при самом расстреле не было. Фамилия „Стрежнев” мне совершенно незнакома. Бажев насколько /так!/ состоял в команде из злоказовских рабочих. Фамилия „Курочкин” мне незнакома.

Обходя комнаты, я в одной из них под книжкой „Закон Божий” нашел шесть 10-рублевых кредитных билетов и деньги эти присвоил себе. Взял я также несколько серебряных колец и еще кое-какие безделушки.

Утром 18-го ко мне приехала жена, и я с ней уехал в Сысертский завод, получив поручение раздать деньги семьям служащих в команде. Вернулся я в Екатеринбург 21-го июля. Все вещи царские из дома уже были увезены и караул был снят.

24-го июля я уехал из Екатеринбурга вместе с комиссаром Мрачковским. В Перми комиссар Голощекин назначил меня в охрану приспособлений для взрыва Камского моста, в случае появления „белогвардейцев”. Подорвать мост согласно полученного приказания я не успел, да и не хотел, решив добровольно сдаться. Приказание о взрыве моста пришло мне тогда, когда уже Сибирские войска стали обстреливать мост, и я пошел и сдался добровольно. Вскоре я поступил санитаром в эвакуационный пункт № 139, в г. Перми, где и находился до момента задержания. Здесь как-то я разговорился с одной из сестер милосердия и по поводу замечания ее, что в газетах пишут о дурном обращении с Царской семьей, сказал ей, что это все неправда. При этом я ей, так же подробно, как и Вам, рассказал, что я ранее служил в команде по охране дома Ипатьева, рассказал, как там жила Царская семья и как был произведен расстрел. Объяснил я ей все про Юровского, его помощника, двух членов Чрезвычайной комиссии и латышей, говорил, кто расстреливал, как замывали кровь и выносили на автомобиль трупы. Разговор этот происходил вскоре после поступления моего в пункт. Сестру эту потом издали мне предъявлял посланный Вами чиновник⁶.

О том, куда скрыты трупы убитых, я знаю только вот что: по выезде из Екатеринбурга я встретил на ст. Алапаевск Петра Ермакова и спросил его, куда они увезли трупы. Ермаков объяснил мне, что трупы сбросили в шахту за В.-Исетским заводом и шахту ту взорвали бомбами, чтобы она засыпалась. О сожженных близ шахты кострах я ничего не знаю и не слышал. Более никаких сведений о месте нахождения трупов я не имею. Вопросом о том, кто распоряжался судьбой Царской семьи и имел ли на то право, я не интересовался, а исполнял лишь приказания тех, кому служил. Из советского начальства в доме часто бывали Белобородов и Голощекин. Я не видел и не слышал, чтобы перед расстрелом Юровский вычитывал Царю какую-нибудь бумагу, или говорил что-либо по поводу предстоящей казни. Из числа названных мною служащих сысертской команды в день расстрела в команде отсутствовали: Иван Котов, Виктор Луговой, Андрей Старков, Григорий Кесарев и Василий Семенов. Алексей Никифоров уволился по болезни еще недели за три до этого. Где теперь находятся все упомянутые в моем показании лица — точно не знаю. Некоторые из команды находились до взятия Перми на пристани Левшинской, некоторые служат в красной армии.

Вот все, что я могу Вам объяснить по поводу предъявленного мне обвинения. Повторяю, что непосредственного участия в расстреле я не принимал. Предъявленный Вами Филипп Проскуряков до самого последнего времени находился в команде, но принимал ли он участие в уборке комнаты и переноске трупов — не помню.

Припоминаю, что перед отъездом моим в Сысерть Юровский разрешил мне взять принадлежавший Боткину чемоданчик. Более объяснить ничего не имею.

Прочитано. Записано верно.

Медведев.

Член Екатеринб. окружного суда Ив. Сергеев.

97-98

ПРОТОКОЛ допроса свидетелей

1919 года, февраля 24 дня, в городе Екатеринбурге, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев допрашивал нижепоименованных в качестве свидетелей, с соблюдением 443 ст. у. у. с., и они показали:

97

Я, Фекла Алексеевна Дедюхина, 26 лет, правосл., кр. Шуролинской вол. и зав., Екатеринбургского уезда, грам., не судилась. В настоящее время содержусь под стражей в Екатеринбургской уездной тюрьме и числюсь за следственной комиссией от 16 июля 1918 года.

До ареста я около трех лет служила официанткой в Американских номерах, находящихся в гор. Екатеринбурге на углу Покровского проспекта и Златоустовской улицы.

Кажется, в начале июня м/г. гостиница была занята большевиками и здесь поселились: боевой отряд из русских красноармейцев и латышей, Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрревол., спекуляцией и саботажем и некоторые комиссары.

Из состава Чрезвычайной комиссии я знаю и могу назвать след, лиц: председателя Комиссии Лукоянова (имени и отчества его не знаю, жил в № 15) и членов Горина, Радзинского, Сахарова, имен и фамилий их не знаю /так!/. В № 1 жил некто Никулин (как его зовут — не знаю). На предъявленной Вами фотографической группе я его признать не могу (предъявлена группа, которая предъявлялась обвиняемому Медведеву). На вид он был лет 30—34, повыше среднего роста, коренастый, с рыжеватыми усами, с широким лицом. Был ли он членом Комиссии или занимал какую-либо другую должность — не знаю. Он куда-то выехал из гостиницы еще недели за две или за три до эвакуации города. Из комиссаров я знаю Голощекина и Юровского. За Голощекиным числился № 10-й, а за Юровским № 3 (лучший и самый большой). В нумерах этих они не жили, а приходили только на занятия.

Помещалось ли в гостинице Комендантское управление — не знаю, не замечала. Чем занималась Чрезвычайная комиссия, участвовали ли в ее заседаниях комиссары Голощекин и Юровский — не знаю. Комиссаров Белобородова и Чуцкаева я совершенно не знаю. Вообще должна Вам сказать, что я занималась только своей прямой работой — подавала на стол и убирала со стола и ничем другим не интересовалась и ни во что не вникала. Поэтому я совершенно ничего не знаю ни о лицах, населявших гостиницу, ни об их деятельности. Я, как бедная девушка, только зарабатывала кусок хлеба и ни к какой партии не принадлежала. Начальника боевого отряда Шиндера я знала, но о деятельности его ничего не знаю.⁷

О том, что большевики объявляли о казни б. Императора Николая II я слышу впервые только от Вас и положительно до сего времени ни от кого об этом ничего не слышала.

Не знаю и не видела, уехали ли какие-либо обитатели гостиницы куда-либо на автомобилях в ночное время, и не могу сказать, уезжал ли кто-либо из гостиницы в ночь с 16 на 17 июля.

Ни в какие разговоры о большевитских делах я ни с кем из ее жителей не вступала и никаких отношений ни с кем из них не имела. Более по делу показать ничего не имею.

Прочитано.

Фекла Алексеевна Дедюхина.

Член Окружного суда Ив. Сергеев.

98

Я, Прасковья Ивановна Морозова, 28 лет, кр. Ня-зенсторской вол. и зав., Красноуфимского уезда, Пермской губ., правосл., грамот., не судилась, живу по Никольской ул., д. № 28, кв. 8.

В июне 1917 года я поступила на службу официанткой в Американскую гостиницу, содержателем которой был Трефилий Ефремов. В самых первых числах июня 1918 года помещение гостиницы было реквизировано большевиками, и здесь поселился отряд красноармейцев из русских и латышей, занимавшихся расстрелами, и разные большевики, которых я ни назвать, ни припомнить не могу. Тут же поместилась и Чрезвычайная комиссия. Председателем Комиссии был некто Лукоянов (№ 15), а членами — Горин, Кайгородов, Рудзинский, Сахаров. Был у них какой-то „президиум”, но кто был в этом президиуме — не знаю. Секретарем президиума был Яворский. Все они занимали номера в верхнем этаже дома: Горин — № 12, Кайгородов — № 10, Рудзинский — № 11, Сахаров - № 6. Знаю, что в Комиссию приводили людей на допросы, и допрашивал больше Рудзинский, а иногда и Сахаров, но тот больше кричал и ругался. Горин и Сахаров больше руководили расстрелами. Сахаров, кроме того, числился комендантом здания.

В № 1 у нас жил некоторое время исполнявший обязанности казначея молодой человек по фамилии Никулин, полный, шатен, на вид лет 25. В конце июня, или начале июля, он куда-то от нас переехал, но куда именно — не знаю. Он сожительствовал с молоденькой дамочкой, полненькой блондинкой, с служившей в „президиуме” делопроизводительницей. Фамилия этой дамы — не то Сивелева, не то Савельева. Уехав из гостиницы, Никулин приходил иногда к своей сожительнице ночевать.

Комиссия собиралась часто на заседания в № 3, числившимся за комиссаром Юровским. Юровский в гостинице не жил, но почти всегда присутствовал на заседаниях и сидел на главном месте, а по бокам его сидели Лукоянов и Горин. Комиссар Голощекин также часто приезжал на заседания, но числился ли за ним особый номер — не припомню. Какими делами занимались большевики на заседаниях — не знаю, так как во время заседаний без дозволения к ним входить запрещалось. Случалось иногда подавать им во время заседаний чай, или стакан воды, но при появлении прислуги они умолкали.

Фекла Дедюхина, служившая также официанткой, сошлась с состоявшим в отряде красноармейцем тендером /так!/ и совсем „как с ума сошла”: все к большевикам стала льнуть и перестала работать. Я стала ей выговаривать, как ей не противно принимать к себе Шендера, когда он приходит к ней после расстрелов, но Дедюхина отвечала, что ей это все равно. На этой почве у меня с нею вышла ссора, заподозрили меня в „контрреволюции” и уволили от службы 10-го июля.

О расстреле б. Императора я узнала из газет и объявлений и положительно ничего не могу Вам сказать о том, принимались ли по этому поводу какие-либо решения на заседаниях Комиссии. С Феклой Дедюхиной мне об этом разговаривать также не приходилось. Не знаю также, имел ли кто-либо из жильцов Американской гостиницы какое-либо отношение к охране дома Ипатьева и ко всему тому, что в этом доме произошло с Царем и его семьей. Более показать ничего не имею.

Протокол мне прочитан.

Параскева Морозова. Член суда Ив. Сергеев.

99

М. Ю.

Председатель Екатеринбургского окружного суда февр. 24 дня 1919 г. №597 г. Екатеринбург.

Вследствие Вашего представления от 18 февраля с. г. за№ 121 сообщаю, что Общее собрание отделений Окружного суда от 20 февраля с. г. постановило освободить Вас от производства следствия по делам об убийстве бывшего Императора Николая II и великих князей со времени передачи этих дел следователю по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколову⁸.

Определение Общего собрания о передаче Вами дела об убийстве великих князей члену суда Михновичу⁹ оставить без исполнения.

Председатель суда В. Казем-Бек.

Завед. канцелярией М. Белоусова.

100

м.ю.

Прокурор Тобольского окружного суда февраля 24 дня 1919 года №7 г. Тобольск.

С препровождением копии представления моего прокурору Омской судебной палаты уведомляю Вас, что производимым по сообщению Вашему от 30 ноября 1918 года за № 59 предварительным следствием никаких положительных результатов пока не добыто и никаких указаний на возможность получения их пока не имеется.

Что касается „открытия белогвардейского заговора с целью похищения царя и его семьи”, то никаких сведений о таковом заговоре до меня не доходило. В августе 1917 года возникло предположение об организации какого-то заговора в связи с приездом в гор. Тобольск М. С. Хитрово, но, как видно из позднейших сообщений прокурора Московской судебной палаты Стааля, это предположение, невидимому, оказалось несостоятельным¹ °.

Впоследствии, в том же 1917 году, по сообщению тобольского городского головы, возникло предварительное следствие о существующем, по слухам, в Тобольске сообществе с целью ниспровержения существующего тогда государственного строя, но и это следствие не добыло решительно никаких данных для предположений о существовании какого-нибудь заговора.

В настоящее время товарищу прокурора Соловьеву мною поручено произвести расследование о всех имеющихся сведениях об организации заговора для увоза из Тобольска семьи бывшего Императора с осмотром имеющихся наблюдательных нарядов и производившегося следствия, и, по окончании его, это расследование будет препровождено Вам¹¹.

Прокурор суда Корякин.

Секретарь (подпись неразборчива).

101

Начальник Военного контроля штаба начальника гарнизона. 24 февраля 1919 г.

№ 1150/В.К.

г. Екатеринбург.

По приказанию Уполномоченного Командующего Сибирской армией по охранению государственного порядка и общественного спокойствия в Пермской губернии при сем препровождаю на Ваше распоряжение рапорт чина для поручений прапорщика Князева.

Приложение: рапорт за № 16.

Подполковник Белоцерковский.

Чин для поручений прапорщик Князев.

Чин для поручений при Военном контроле. 20 февраля 1919 г.

№ 16.

РАПОРТ

Докладываю полученные мною агентурные сведения, имеющие, по моему мнению, отношение к делу об убийстве Государя Императора и его семьи.

Приблизительно около 1-го часу одной из ночей в июле месяце мин. года к плотине, отделяющей В.-Исетский пруд от Исетского озера, подошел пароход с 30-ю, примерно, красноармейцами. Приехавшие взяли у проживающих там дачников 8 лодок и на них до позднего утра перевозили с парохода что-то через озеро на берег, называемый местными жителями „Толстик”.

Во время описанной операции вся местность охранялась красноармейцами.

Берег „Толстик” отстоит от плотины верстах в двух. На озере в эту ночь стоял туман, препятствовавший дачникам видеть, что возят красноармейцы, но они явственно слыхали довольно много беспорядочных выстрелов в направлении названного берега.

Лицо, сообщившее мне эти сведения, полагает, что сторожа близлежащих к плотине дач М. И. Перминовой и И. В. Ускова¹² видели кое-что из того, что делали в эту ночь красноармейцы. Так же мог это видеть некто Петров, железнодорожный красноармеец, который в то время проживал в даче Перминовой. Из упомянутых сторожей в настоящее время в Екатеринбурге проживает у Ивана Влад. Ускова (Гоголевская, 45) Рыков, а Петров служит на ст. Челябинск.

Изложенное событие происходило как раз в то время, когда по Екатеринбургу распространился слух об эвакуации Государственного банка.

Независимо от сего доношу, что в то же приблизительно время, за неделю до взятия Екатеринбурга чехословаками, жена вышеуказанного гражд. Ускова на дороге между Екатеринбургом и Коптяками встретила ехавших верхами комиссаров Быкова и Юровского¹³. Неподалеку от этого места, где она встретилась с комиссарами, знакомый Усковой человек рыл яму. На вопрос Усковой, для чего он роет яму, этот человек ответил, что он роет межевую яму¹⁴. Когда Ускова проехала от этого места несколько ближе по направлению к Екатеринбургу, она увидела на дороге застрявший автомобиль.

Прапорщик Князев.

102

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 26 дня, г. Екатеринбург. Агент Екатеринбургского уголовного розыска Алексеев составил настоящий протокол в следующем.

Производя дознание по делу об убийстве бывшего Императора Николая II и его семьи, я, агент Уголовного розыска Алексеев, агентурным путем узнал, что в г. Екатеринбурге скрывается красноармеец - гражданин Сысертской вол. и завода Филипп Полуектов Проскуряков, который, по имеющимся у меня сведениям, был в числе других лиц на охране дома Ипатьева в г. Екатеринбурге, где помещался Император Николай II с семьей. По сведениям, Проскуряков скрывается в г. Екатеринбурге при содействии своего родного брата — бывшего старшего милиционера 4-й части г. Екатеринбурга Александра Полуектова Проскурякова, с которым выбывал на днях в г. Пермь, а затем снова возвратился в г. Екатеринбург.

По наведенным мною справкам в Екатеринбургском адресном столе брат Проскурякова — Александр Проскуряков оказался прописанным на жительстве по Арсеньевскому проспекту дом № 20 и выбывшим 3 февраля неизвестно куда, самого же Филиппа Проскурякова в прописке совсем не оказалось. Принимая меры к розыску Проскурякова, я, Алексеев, прибыл в квартиру брата его Александра Проскурякова, где и дознал, что Александр Проскуряков находится в г. Екатеринбурге, а также и брат его Филипп, причем Александр снова занимает эту квартиру, но последние двое суток дома не ночевал и находится неизвестно где, а местопребывание его брата Филиппа совсем неизвестно.

Вследствие этого мною, агентом Уголовного розыска Алексеевым, учреждено было чрез чинов милиции 4-й части г. Екатеринбурга негласное наблюдение за квартирой Александра Проскурякова с предложением задержать его по явке в квартиру, известив меня о задержании, и 21 сего февраля вечером Александр Проскуряков задержан чинами милиции 4-й части гор. Екатеринбурга по явке в квартиру, а вскоре задержан пришедший к брату и Филипп Проскуряков, о чем я и был тогда же извещен. Явившись в 4-ю часть милиции г. Екатеринбурга, я, агент Уголовного розыска Алексеев, расспрашивал задержанного Филиппа Проскурякова по обстоятельствам дела, причем он, Проскуряков, отзываясь полным незнанием чего-либо по данному делу, объяснил, что он на охране Ипатьевского дома, где помещался Царь с семьей, совсем не был и ничего по этому делу не знает¹⁵. Был он мобилизован в числе других на охрану Ипатьевского дома, но дорогой сбежал и потому на охране не был.

При дальнейшем же расспросе его в следующий день 22 февраля, с предъявлением Павлу Спиридонову Медведеву, который уличил его, что он дал несправедливое показание о том, что он не был на охране Ипатьевского дома и что он, Филипп Проскуряков, был до конца пребывания Царя с семьею на охране этого дома, он, Проскуряков, изменил свое первоначальное показание и объяснил, что он действительно был на охране Ипатьевского дома, где находился Царь с семьею, но ничего по делу не знает, и где находится Царь и его семья, ему неизвестно. Живы они или нет — не знает.

При расспросе далее обо всех подробностях пребывания его на охране в доме Ипатьева он, Проскуряков, еще уклонялся от дачи каких-либо существенных сведений по делу и наконец подтвердил лишь то обстоятельство, что Павел Медведев вечером (какого числа — не упомнит), незадолго до оставления большевиками гор. Екатеринбурга, приходил в караульное помещение, где находилась охрана дома и в числе охранников был он, Проскуряков, и предупредил охрану, что в эту ночь будут выстрелы, чтобы они не тревожились и были в то же время наготове на всякий случай, причем сказал, что в эту ночь будет расстрел семьи. Что происходило в эту ночь в доме, он, Проскуряков, не знает, так как после прихода Медведева лег спать на печь. Утром слышал от красноармейца Андрея Старкова, что семью увезли из дома.

При последующем расспросе Проскуряков еще изменил свое показание в последней части и объяснил, что слышал от красноармейцев, бывших на охране дома, что Царя Николая II и его семью расстреляли и увезли куда-то на автомобиле. При этом Проскуряков объяснил, что сам он Николая II и его семью тогда не видал, действительно ли они расстреляны и вывезены — не знает, трупов он их не выносил и кровь замывать в комнате расстрела в числе других лиц не ходил. Наряжал ли Медведев охрану выносить трупы и замывать кровь в комнате расстрела — не слыхал.

Наконец на спрос мой, агента Уголовного розыска, 28 февраля Проскуряков, подтверждая свои прежние показания в отношении того, что он ничего по данному делу не знает и что были ли расстреляны в ночь на 17 июля нов. стиля Царь Николай II и его семья — ему неизвестно, добавил, что в то время, когда было это происшествие, он, Проскуряков, вместе с красноармейцем Егором Столовым, бывшим также в охране Ипатьевского дома, были посажены разводящим Павлом Медведевым в баню, при караульном помещении, где сидели два дня под арестом за то, что напились пьяны, а потому он, Проскуряков, и не знает, что происходило в эту ночь в доме Ипатьева, где находился Царь и его семья.

После освобождения его вместе с Столовым из-под ареста в бане его, Проскурякова, отправили вместе с другими красноармейцами в числе 15 человек в г. Пермь, где он и находился все время до освобождения города от большевиков правительственными войсками, причем исполнял караул по охране эшелонов красноармейцев на станциях г. Перми. Когда большевики начали уходить из Перми, он, Проскуряков, по совету своего дяди Матвея Иванова Проскурякова, остался от них в г. Перми и после ухода их ушел в г. Екатеринбург, а затем домой — в Сысертский завод. Когда он прибыл в Сысертский завод, то мать его Евдокия Степанова известила об этом по телефону его брата Александра Полуектова Проскурякова, служившего старшим милиционером 4-й части г. Екатеринбурга. Последний, прибыв в Сысертский завод, тогда же доставил его, Проскурякова, в г. Екатеринбург к коменданту. Комендант препроводил его к коменданту этапа в г. Екатеринбурге, который и выдал ему удостоверение в том, что он освобожден из-под ареста, как насильно мобилизованный красноармеец, и что он обязан явиться в своем месте жительства в следственную комиссию. Получив это удостоверение, он остался с ним в г. Екатеринбурге для приискания себе какой-либо службы и проживал с ним в этом городе с месяц времени или более. Жил он все это время у своей сестры, Клавдии Полуектовой Проскуряковой на Макаровской мукомольной мельнице в г. Екатеринбурге, где сестра его сожительствует с чехом, а также живет с чехом и другая его сестра.

Поступил он на охрану дома, где находился Царь с семьей, по своему желанию и насильно мобилизован для этой обязанности не был. Наймовать /так!/ людей на охрану дома приезжал в Сысертский завод комиссар Мрачковский. Жалованье поступившим в охрану было назначено 400 руб. в месяц. Он изъявил желание поступить в эту охрану за неимением работы в то время. До этого времени он проживал в г. Екатеринбурге, служил монтером по электричеству в гостинице Пале-Рояль, а затем, когда электрическая машина из этого дома была убрана, то занимался работой по проведению электричества в частных домах и прибыл домой в Сысертский завод недели за 2 до поступления в охрану дома. На охрану дома он поступил в мае месяце.

Из сысертских рабочих на охрану этого дома поступили всего 30 человек. Из них он помнит следующих лиц: 1. Семена Турыгина, 2. Александра Кронидова Алексеева, 3. Александра Орлова, 4. Степана Вяткина, 5. Вениамина (Файку) Сафонова, 6. Александра Турыгина, 7. Ивана Талапова, 8. Александра Стрекотина, 9. Андрея Стрекотина, 10. Ивана Старкова, 11. Андрея Старкова, 12. Николая Сад-чикова, 13. Егора Столова, 14. Константина Добрынина, 15. Михаила Летемина, 16. Михаила Котова, 17. Ивана Котегова, 18. Романа Теткина, 19. Николая Подко-рытова, 20. Кесарева, 21. Александра Котегова, 22. Виктора Лугового, 23. Николая Попова, 24. Семена Шевелева, 25. Семена Беломонина, 26. Чуркина, 27. Николая Зайцева, 28. Александра Чуркина¹⁶ и еще одного не припомнит. Все эти лица вместе с ним, Проскуряковым, были до последнего времени на охране дома, где находилась Царская семья и сам Царь.

В следующий день после расстрела Царя и его семьи Проскурякова, вместе с другими красноармейцами в числе 15 человек, отправили в г. Пермь, а остальные еще остались при доме. При отправке их в Пермь красноармеец Иван Стар-, ков сказал ему и Егору Столову, что Медведев сказывал ему, что Царя и семью его расстреляли. Затем слышал он, Проскуряков, в Перми от Ивана Талапова, что расстреляли Царя и семью и увезли куда-то на автомобиле-грузовике. Расстреляли и увезли латыши, а они, Талапов и другие, играли в это время в карты.

Кроме их, на охране дома были еще рабочие Злоказовской фабрики. Рабочих этих было всего 15 человек. Из них он знает Андрея Корзухина из села Уктуса, Клещева, Алексея Сидорова, Авдеева Александра. Рабочие эти, за исключением Авдеева, были до последнего времени на охране. Авдеев состоял комендантом дома первое время. Помощником его был рабочий Злоказовской фабрики Мошкин. Затем Авдеев и Мошкин были уволены за какую-то кражу вещей в доме и тогда поступил комендантом дома Юровский, и его помощник был Никулин, шофер по ремеслу, как он слышал от него самого, и эти лица были до последнего времени на своих обязанностях при доме. Никулин был среднего роста, на вид лет 25, светлорусый, имел небольшие усы, телосложения крепкого. У него была знакомая какая-то барышня или дама на вид лет 19, блондинка, невысокого роста, довольно полная, которая приходила к нему неоднократно в Ипатьевский дом, вызывала его звонком на улицу, и он вводил ее в дом. Юровский и Никулин находились все время внутри дома в комнате верхнего этажа, где помещался Царь и его семья. Медведев находился также большею частью с ними наверху дома.

Команда караульных первое время помещалась внизу дома, а затем ее перевели в соседний дом, где она находилась во время происшествия. В доме оставались из охраны лишь латыши, коих было человек 15¹⁷. Ни одного из них по имени и фамилии он не знает. Латыши несли посты по охране внутри дома, а рабочие Сысертского завода и Злоказовской фабрики несли наружные посты по охране.

Ему известно, что в доме находились сам Царь Николай II, супруга его, сын Алексей и четыре дочери, какой-то седоватый мужчина, повар, слуга и горничная. Всех их он видал в доме до последнего времени, т. е. до оставления ими караула при этом доме и отправки в г. Пермь. Царя, сына его Алексея и дочерей он видал неоднократно гуляющими в саду. Государыню видал редко, так как она не выходила из дома. Никаких насилий над Царем и его семьей, когда они жили в доме

Ипатьева, никем не учинялось. Пищу им приносили из советской столовой. Разогревал пищу повар их. Более ничего по делу не знает.

Агент Екатеринбургского уголовного розыска С. Алексеев.

Арестантское.

Настоящий протокол представляю г. члену Екатеринбургского окружного суда . . ергееву и сообщаю, что задержанный по настоящему делу Филипп По-лиевктов /так!/ Проскуряков содержится под стражею при 1-й части милиции г. Екатеринбурга.

Марта 2 дня 1919 года № 14. Агент Екатеринбургского уголовного розыска С. Алексеев.

103

ПРОТОКОЛ

допроса свидетелей

1919 года, февраля 26 дня, в городе Екатеринбурге, член Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергеев, в камере своей, допрашивал нижепоименованных в качестве свидетелей, с соблюд. 443 ст. у. у. с., и они показали.

Аяна Назаровна Швейкина, 43-х лет, кр. Кыштымского зав. и вол., Екатеринб. у., православная, грамот., не судилась, живу в гор. Екатеринбурге, на Кузнечной ул., ц. № 184.

Я служила около 25 лет горничной в Американской гостинице до занятия ее большевиками в начале июня прошлого года. После занятия гостиницы служащие, а в их числе и я, остались на своих местах. В гостинице поселились „Чрезвычайная комиссия” и боевой отряд палачей-красноармейцев. Председателем Комиссии был Федор Николаевич Лукоянов — молодой, очень болезненного вида человек. Главными после него были Горин, Родзинский, Кайгородов. В числе служащих были секретарь Яворский, делопроизводительница Сивелева и еще одна какая-то барышня, имени и фамилии которой не знаю. Комендантом здания был Валентин Сахаров. Лукоянов, Родзинский и Горин, кажется, - студенты, приехали они из Перми, откуда к ним приезжали их родственники. Кайгородов - мотовилихинский рабочий. Начальником боевого отряда был какой-то Шиндер, с которым вступила в связь официантка Фекла Дедюхина.

В № 1 жил недолгое время некто Никулин. Приметы его: немного выше среднего роста, лет 25—27, с полным, круглым лицом, коренастый, с темными волосами и небольшими темными усиками. Я очень хорошо помню, что он был темноволосый, и Пьянкова ошибочно Вам показала, будто волосы у него светлые. Этот Никулин недели за три до эвакуации из гостиницы куда-то переехал, но поселился ли он в доме Ипатьева, где жил б. Император со своей семьей, — этого я не знаю. Сожительствовал он с Сивелевой и тогда приходил к ней ночевать (она жила в № 4-м).

Сначала Комиссия собиралась на заседания не особенно часто, а недели за две до эвакуации Комиссия стала чаще собираться на заседания, и таковые иногда затягивались до утра. В тех заседаниях, которые были важными (судя по их продолжительности) , участвовали комиссары Белобородов, I олощекнн, Чуцкаев, Жи-

линский и Юровский. О чем они совещались — не знаю. За Юровским числился № 3-ий, но он в нем не жил, а только занимался. За Голощекиным числился № 10-й, но жил он в нем лишь последние 4—5 дней перед эвакуацией.

О казни б. Императора я узнала из газет и о том, кто задумал это преступление и совершил его — ничего не знаю. Ездил ли кто-либо из населявших гостиницу большевиков 16-го числа июля и в ночь на 17-ое июля в дом Ипатьева — не знаю. Не знаю также, был ли такой случай, что из гостиницы уехали вечером на автомобиле три человека, возвращались и опять уехали — ничего этого я не знаю, да и трудно уследить, так как вообще главная работа и суета происходила у нас по ночам: обыски, аресты, расстрелы.

Фекла Дедюхина жительствовавшая с начальником боевого отряда Шинде-ром (м. б., Шнейдер — хорошенько его фамилии не знаю) и все время „путавшаяся” с большевиками, вероятно, лучше осведомлена об их делах. Эта официантка чуть не подвела под расстрел официантку Морозову за то, что та ее стыдила за близость к большевикам и за сочувствие к ним. Все населявшие гостиницу большевики уехали из города перед вступлением в него чехов. Более показать ничего не имею. Прочитано.

Анна Швейкина.

Член суда Ив. Сергеев.

104

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 10 дня, помощник начальника Военного контроля Штаба 1-го Средне-Сибирского корпуса надворный советник¹ Кирста производил допрос доктора Павла Ивановича Уткина², жительствующего в городе Перми на углу Покровской и Осинской, дом 25/71, по делу Императорской фамилии, в качестве свидетеля, который показал:

В последних числах сентября 1918 года, проживая в доме Крестьянского поземельного банка на углу Петропавловской и Обвинской улиц, каковой дом в это же время был занят Чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем, я, врач Уткин, был срочно вызван в вечернее время, между 5-6 часами, для оказания медицинской помощи.

Войдя в помещение, занятое больной, я увидел следующее: на диване лежала в полусознании молодая особа, хорошо упитанная, темная шатенка, с стриженными волосами. Подле нее находилось несколько мужчин, среди коих были Вороб-цов, Малков, Трофимов, Лобов³ и ряд других лиц, фамилии коих мне неизвестны. Среди всех мужчин была одна женщина⁴, на вид 22—24 лет, умеренного питания, блондинка.

Вследствие моей просьбы все мужчины удалились. Женщина же, бывшая подле больной, осталась, мотивируя тем, что ее присутствие мешать мне, врачу, не может. Я, врач Уткин, ясно предугадал, что женщина являлась в роли шпика.

На вопрос, поставленный мною больной: „Кто Вы такая?”, больная, дрожащим голосом и волнующаяся, тихо сказала: „Я дочь Государя Анастасия”. После сказанных слов больная потеряла сознание.

При осмотре больной пришлось обнаружить следующее: имелась больших размеров кровяная опухоль в области правого глаза и разрез в несколько сантиметров (1 1/2 — 2 сайт.) в области угла правой губы. Изменений каких-либо на голове, груди обнаружить не удалось. В моем желании осмотра половой сферы мне было отказано. Затем я наложил больной хирургическую повязку и прописал ей внутреннее лекарство, после чего меня попросили удалиться из помещения.

В тот же вечер, около 10 часов, я, лично по своей инициативе, пришел к больной. Последняя была как бы в бреду, произносила отдельные слова и фразы. После этого посещения больше меня к больной не допускали. После того, когда я наложил больной повязку, последняя, взглянув на меня добрым взглядом, сказала: „Доктор, я Вам очень , очень благодарна”.

Доктор П. И. Уткин.

Пом. нач. Воен. конт. Кирста.

105

ПРОТОКОЛ ОСМОТРА

1918 года, февраля 11 дня, помощник начальника Военного контроля Кирста, на основании 258 ст. уст. угол, суд., при нижеподписавшихся понятых, произвел осмотр комнаты и кушетки, где была заключена великая княжна Анастасия Николаевна, и по осмотру оказалось:

Комната круглая, обита обоями цвета бордо — выцветшие. Имеет три двери. Одни из них стеклянные, выходящие в сад-двор, принадлежащий этому же дому, т. е. дому Крестьянского поземельного банка в г. Перми по Обвинской улице. В комнате два окна, выходящие на Обвинскую улицу и во двор. На полу небольшой квадратный кусок линолеума. Против окна, выходящего на Обвинскую улицу, у стены стоит кушетка, обитая темно-коричневыми обоями с цветами. Обивка старая: концы ее, спускающиеся к земле, вырезаны. Длиной она около 3-х аршин, шириной — 1 аршин с вершками. В головной и боковой части кушетки — спинка, первая высокая, вторая небольшая.

Следов кровяных или каких-либо надписей не видно. В момент осмотра комната была обставлена письменным столом, несколькими мягкими креслами и небольшой этажеркой. Комната в диаметре 6—7 аршин, следов выстрелов ни на стенах, ни на полу не заметно. Комната светлая, высокая, расположена во 2-м этаже. На обоях следы крови у головной части кушетки⁵.

Пом. нач. Воен. конт. Кирста.

106

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 11 дня, помощник начальника Военного контроля Штаба 1-го Средне-Сибирского корпуса надворный советник Кирста производил допрос гражданина Александра Семеновича Ребухина, жительствующего: Мотовилиха, Кладбищенская № 23, по делу архиепископа Андроника⁶, в качестве обвиняемого, который показал:

При поездке в деревню Ключики, по Казанскому тракту, за провизией к моему бывшему дорожному мастеру Уездного земства Кондратию Павлову Каменских со мною ехали в ту же деревню Плешков Алексей Иванович и Берсенев Иван Петрович. Первый был начальником милиции Мотовилихи и уволен коммунистами, как социал-революционер. Второй был товарищем председателя Мотовилихинского комитета, тоже соц.-революционер. Он был во время существования волостного земства председателем волостной управы. Дорогой Плешков, Берсенев и я выпили спирта, который был у Плешкова и Берсенева. После выпивки мною был задан вопрос Плешкову: за что его уволили из милиции? Он мне сказал, что у него личные счеты с помощником начальника милиции, с коммунистом Жужговым. „Несмотря, говорит, на то, что мы с ним сделали такое дело, как арест великого князя Михаила Александровича”.

Я стал расспрашивать Плешкова: „Как было дело? Расскажи”, — говорю. Он мне начал рассказывать, что они ночью приехали в номера, где помещался великий князь, забрали его и увезли на сибирский тракт, а там свернули в сторону и велели ему выйти. Далее он рассказывал мне, что Жужгов хотел выстрелить в него, но у него сделалась осечка, то есть револьвер не выстрелил, и в это время великий князь взял его за шиворот и повалил под себя, — „и когда, говорит, я выстрелил в князя, тогда только Жужгов освободился”⁷.

Когда я спросил Плешкова, в каком месте точно это было, он мне сказал: „Ну, это я тебе не скажу”. Дальше я спрашивал Плешкова: „А что, говорю, сдела-' ли с епископом Андроником?” Он мне сказал, что его ночью привезли к нему в милицию и что потом к нему пришел Мясников⁸, который был или в то время председателем Исполнительного комитета, или не был, я лично не знаю (в общем он был таковым, кажется, три раза), и разговаривал с ним всю ночь, задавал епископу Андронику вопросы из Евангелия. Далее Плешков сказал мне, что утром епископа Андроника перевели в арестное помещение в этом же дворе, где была милиция, в помещении бывшей прачечной, что он тут просидел до ночи, и что ночью его, епископа Андроника, отправили с красноармейцами в Пермь. На мой вопрос: „А что с ним было дальше?”, Плешков сказал мне, что его, кажется, расстреляли на сибирском тракте в лесу. Больше Плешков ничего мне не говорил.

107

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 11 дня, помощник начальника Военного контроля Штаба 1-го Средне-Сибирского корпуса надворный советник Кирста производил допрос доктора Павла Ивановича Уткина, жительствующего в городе Перми, угол Покровской и Осинской, в доме 25/71, по делу Императорской фамилии, в качестве свидетеля, который показал:

По просьбе Вашей я добыл 2 рецепта из аптеки Губернского земства, которые мною были написаны для больной в чрезвычайке, назвавшейся дочерью Государя „Анастасией”. Рецепты эти были написаны на бланках врача В. П. Иванова, данные мне в чрезвычайке членом таковой ,ДПленов” /так!/, надпись которого имеется на обороте рецепта⁹.

Врач П. Уткин.

Пом. нач. Воен. конт. Кирста.

108

Гражданка Мария Филипповна Пантелеева, жительствующая по Обвинской № 20, объяснила:

Павел Иванович Логинов был машинист старого времени. Женат он на моей сестре Елизавете, и ныне живет он в Екатеринбурге по Арсеньевскому проспекту в доме Чечеткина. В город Пермь Логинов был эвакуирован из Екатеринбурга большевиками и прибыл в Пермь по новому стилю или в последних числах июля прошлого года, или в первых августа.

По прибытии он был тих и, по-видимому, далек от большевизма, но после сошелся с матросами и латышами и стал невыносим в жизни, как большевик. Мне часто приходилось спорить с ним и как-то в пылу спора Логинов сказал: „Что ж, если вам нужен Царь, то поезжайте на ст. Богдановичи, он там зарыт”.

Затем, в начале его приезда в Пермь, он, будучи мирно настроенным, сказал мне, что в Екатеринбурге расстреляна вся семья Государя, но где похоронена, не сказал. Мне эти сведения Логинов говорил, что он узнал от латыша под большим секретом. Фамилию латыша Логинов не назвал¹ °.

Мария Пантелеева.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

109

Гражданин Николай Иванович Прохоров, жительствующий Пермь по Петропавловской № 58, объяснил:

Мне известно, что содержавшийся в тюрьме житель г. Екатеринбурга, Верх-Исетского завода, Грудин говорил, что он один из участников расстрела Государя Императора и его семьи, что расстрел произведен в Екатеринбурге, но где место, я не упомнил, может быть, и не обратил внимания. Помню только, что то /место?/ где преданы земле трупы расстрелянной семьи Государя, его и приближенных лиц, запахано.

Насколько мне известно, Грудин большевиками был сослан в Кизеловские копи на принудительные работы.

Николай Прохоров.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

ПО

17 февраля                   Германский подданный, беженец г. Двинска,

Иван Иванович Гиршфельд объяснил:

Живу я по малой Кунгурской улице в доме Неустроева. Сын домовладельца был красноармеец и ныне в плену, и лежит в лазарете в винном складе. Мать его рассказала моей жене, от которой я узнал, что в пермской чрезвычайке в конце августа или сентября содержались великие княжны, дочери Государя Императора. Их было двое. В чрезвычайке их били и мучили.

После этого разговора, дней через 4—5 ночью, как мне рассказывал караульный сторож (ныне он выехал в Гродненскую губернию — Адам Мишенис), подъехал автомобиль, выбрали место, вырыли могилу, а после 12 часов ночи привезли на автомобиле кого-то и там похоронили. Явление это было необычное, ибо прежде здесь же расстреливали и хоронили, почему я заинтересовался этим делом и нашел то место, которое Вам и укажу¹¹.

Неустроева зовут Аркадий.

Гиршфельд Ив. Иванович.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 18 дня, помощник начальника Военного контроля Штаба 1-го Средне-Сибирского корпуса надворный советник Кирста производил допрос:

111

Рядовой Енисейского полка Аркадий Яковлев Неустроев, жительствующий в госпитале в здании винного склада, по делу Императорской фамилии, в качестве свидетеля, который показал:

Я служил в красной армии добровольцем в караульном батальоне в г. Перми и помню, что осенью прошлого года, кажется, в сентябре, был в карауле у губернской тюрьмы.

Ночью, думаю, было тогда часов 11, к тюрьме подъехала черная карета, слышно было, что в ней стонала какая-то женщина. Когда ее унесли, я спросил стоявших ближе к карете, кто это, и получил ответ, что женщина, привезенная в карете, — великая княжна. Называли и имя, но я точно не помню: кажется, Ольга, но не уверяю, могу ошибиться. Советую допросить бывшего со мной в карауле Маделина Ивана из Новой Деревни, собственный дом, Александра Старкова — на Слудке по Торговой улице, дом — не знаю.

Та карета, что привезла великую княжну к тюрьме, была из чрезвычайки пермской. Великая княжна, как тогда говорили в караульном помещении, была сильно избита. Карета тогда стояла у тюрьмы не более 20 минут. Конвой кареты был, кажется, из 6 человек. Больше о великой княжне ничего не знаю.

В красной казарме есть теперь пленные из моего 1 взвода 4 роты 1-го караульного батальона. Их можно найти еще в артиллерийском складе за красными казармами.

Аркадий Неустроев.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

112

25 февраля                  Унтер-офицер Караульной команды 3 роты

1 взвода Козьма Егорович Рудометов, из крестьян Оханского уезда Пермской губернии, Повиль-ской волости, объяснил:

Я был при красных в 4-й роте 1-го взвода караульного батальона и помню, что как-то осенью караульные моего взвода, вернувшись с поста в губернской тюрьме, говорили, что ночью в тюрьму привезли в карете какую-то женщину. Слышен был из кареты стон, и та женщина называлась Романовой. Это мне говорил Федор, фамилии его не знаю, забыл; он из Вятской губернии. Ныне он санитаром в каком-то лазарете в Перми.

Рудометов.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

из

7 марта                       Телеграфист станции Пермь I-я, гражданин Тро

ицкой волости, села Старая Елань, Владимир Андреевич Ермолаев, жительствующий по Малой Кунгурской улице, дом № 52, объяснил:

Моя сослуживица по телеграфу Баранова, ныне Шилова, Клавдия говорила в сентябре прошлого года, что за Камой была поймана молодая женщина, которую избил крестьянин и сдал в милицию Закамского поселка. Эту женщину из милиции забрала пермская чрезвычайка, узнав в ней одну из бежавших великих княжен. Причем тем же именем и назвалась та задержанная молодая женщина, когда ее избивали в Закамской милиции.

Об этом я ничего не говорил никому, кроме Аркадия Неустроева. Та же Баранова-Шилова говорила мне, что после увоза женщины, назвавшейся великой княжной, в Закамской милиции оставалось ее пальто, простого деревенского покроя.

Владимир Ермолаев.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

114

7 марта                       Телеграфистка станции Пермь I-я, гражданка

Клавдия Ивановна Шилова, жительствующая по Обвинской улице, дом № 22, объяснила:

Моя знакомая, служившая за Камой в адресном столе в поселке против станции Пермь I-я Ираида Степановна Юрганова, но может называться и Лунеговой, говорила, что за Камой поймали дочь б. Государя, которая там скрывалась, называясь сестрой милосердия, поймали великую княжну, имени точно сейчас не помню — не то Татьяну, не то Анастасию — при следующих обстоятельствах:

Великая княжна зашла в дом крестьянина, где были у него двое детей, и попросила поставить самовар. Вскоре дети ушли из дому. Когда же дети вернулись из огорода, то в избе не нашли великой княжны и, обвинив ее в краже денег, задержали ее, спрятавшуюся от преследования в канаву.

Юрганова говорила, что задержанную великую княжну забрала к себе чрезвычайка. Одета была великая княжна в худую простую одежду, которую сняли с великой княжны, и она висела в Закамской милиции.

Юрганова — блондинка, выше среднего роста, средней полноты, вид сыщицы, разговор отрывистый, повелительный. Жила она в Перми с ювелиром Жоржем на Торговой улице. Ныне она уехала с большевиками с каким-то ихним командиром, служившим в Кунгуре. Квартира Юргановой по Екатерининской улице против толчка осталась за ней. В Перми у нее родственников нет, но в Чердыни, где она училась в гимназии, жила у матери — рабочей. У Юргановой была за Камой знакомая, по имени Клаша, она замужняя, блондинка тоже, выше среднего роста, с ней Юрганова служила в Перми. Клаша (Клавдия) ныне живет где-то за Камой, где есть у нее мать.

Клавдия Ивановна Шилова.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

ПРОТОКОЛ

1919 года, марта 7 дня, помощник начальника Военного контроля Штаба 1-го СреднеСибирского корпуса надворный советник Кирста производил допрос ревизора вагонного хозяйства Михаила Георгиевича Лозовского, жительствующего ст. Пермь П-я, дом № 13, квар. 3, по делу Императорской фамилии, в качестве свидетеля, который показал:

В дополнение к личному моему объяснению, данному Вам 12 февраля с. г., на основании справок, добытых мною на станции Екатеринбург I пас., могу изложить следующее:

19 июля 1918 года на этой станции действительно был потребован особый экстренный поезд в составе 2 классных вагонов и 1 тов. крытого для эвакуации медикаментов. Требование о срочном — в пять минут — составлении поезда было предъявлено военным комиссаром Поповым, помимо меня, к и. о. старшего помощника Деменеву, который лично занялся выполнением задания и мне сообщил о сем, когда встретил на платформе.

Вскоре после предъявления требования Попов мне предложил последить за составлением поезда и, передавая, что будут грузиться и отправляться медикаменты, как-то особенно усмехнулся. На это обстоятельство я обратил внимание и, когда встретился с Деменевым на платформе и увидел производящуюся погрузку ящиков, выразил свое недоумение, приблизительно, в словах: „Странно, Попов сказал, что отправляют медикаменты, а ящики не подходят”. В действительности, насколько можно припомнить, ящики походили на укупорку музыкальных иш струментов. Сколько было ящиков, сказать не могу, так как подходить близко к вагону нельзя было из-за стражи. Погрузка производилась средствами распоряжавшихся лиц, т. е. не железнодорожных рабочих и на 2 станционном пути со стороны Екатеринбурга II.

Меня и Деменева очень заинтересовал вопрос, как скоро и куда отправится означенный поезд, но таковой днем 19 июля не ушел и остался до вечера. А вечером последовало задание от коменданта В. Ф. Кузнецова к этому поезду присоединить другие вагоны, грузившиеся на 23 сев. пути у воинской платформы, поставить платформу с броневиком, служ. ваг. № 134 с комиссаром Шпилевским и дополнить какими-либо вагонами на Тагиль. Распоряжение коменданта Кузнецова о добавлении поезда какими-либо вагонами оказалось неприемлемым для комиссара Шпилевского, и, при создавшейся задержке в составлении, едва не расстрелял он составителя поездов Копнова, дежурного по парку Огурского и площадной бранью обругал старшего помощника Уфимцева.

Поезд под № 203 ушел из Екатеринбурга 20 июля, около 3-х часов утра. Точного времени отправления и записи лиц, сопровождавших поезд, не нашел на станции Екатеринбург, так как журнал оказался порванным с пропуском периода времени с 15 по 25 июля.

Из классных вагонов, входивших в состав поезда по справке, взятой в Екатеринбурге, я запомнил № 2441 II кл. Ящики по своему размеру могли вместить труп человека одного, а даже два¹.

Шпилевский, как мне известно, состоял машинистом на Омской дороге в Уфалейском депо.

М. Лозовский.

Пом. нач. Воен. конт. Кирста.

• 8 марта                      Наталья Васильевна Мутных, жительствующая по

2-й Загородной улице, дом № 15, объяснила².

Мне случайно стало известным, что семья б. Государя Николая II: его супруга и 4 дочери из города Екатеринбурга были перевезены в Пермь и секретно ночью поселены в подвале дома Березина, где была мастерская.

Из этого подвала одна из дочерей бежала в сентябре месяце, была поймана где-то за Камой и увезена в чрезвычайку, а семья б. Государя перевезена в помещение, где был расположен Урал-снабжение на Покровской улице, оттуда в женский монастырь, где содержалась, но не в том месте, где были заключены буржуи.

Перед эвакуацией из Перми красных, недели за две, семья б. Государя была увезена по направлению к Вятке.

Быв. Государя семью в Перми держали очень секретно и окарауливали их только областники коммунисты и видные члены их партии. Даже есть им приносили ночью.

Я заинтересовалась содержанием семьи б. Государя в Перми и, воспользовавшись тем, что мой брат Владимир Мутных должен был идти на дежурство в место заключения семьи б. Государя, упросила его взять меня с собою и показать их мне. Брат согласился, и мы пошли. Было это в сентябре. В доме Березина мы зашли в подвал, и я видела комнату, в которой, при слабом освещении сальной свечи, различила б. Государыню Александру Федоровну и ее четырех дочерей. Были они в ужасном состоянии, но я их хорошо узнала. Со мной была тогда Аня Костина, секретарь Зиновьева: ныне она уехала в Петроград.

Семья же б. Государя спрятана в казармах, где-то в деревне.

Наталья Мутных.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

117

• 9 марта                      Гражданка Клавдия Александровна Ощепкова,

содержится ныне в тюрьме губернской, объяснила:

С Ираидой Юргановой знакома. Она — коммунистка, я же нет, и не сошед-шись во взглядах, разошлась с ней.

Юрганова мне ничего не говорила по поводу задержания женщины в Закам-ском поселке, и по этому делу я ничего не знаю.

К. А. Ощепкова.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

118

17 марта                     Гражданка Евгения Ивановна Соколова, житель

ствующая по Большой Ямской улице, дом Васильева, объяснила:

Уже давно я интересуюсь вопросом о судьбе Императорской фамилии. В гимназии имени Тургенева, где я преподаю историю и словесность, учились при совдепии родственники коммунистов, при помощи которых и других лиц мне удалось узнать, что бывшая Государыня с 4 детьми, будучи эвакуирована из Екатеринбурга, жила в каких-то номерах, что их охраняли видные коммунисты, не доверяя таковую красноармейцам, сильно издевавшимся над семьей, что одна из дочерей бежала было из номеров и, будучи задержанной в Нижнем Курье, избита там, препровождена в пермскую чрезвычайку, где пробыла около трех дней под охраной коммунистки Барановой³. Из чрезвычайки великую княжну перевели в одну из тюрем, где она умерла. Место могилы мне неизвестно.

Эти сведения мною были проверены, и они подтвердились. В Нижнюю Курью к знакомым я приехала между 7 и 10 сентября с. г., где пробыла дня три. В этот период времени я узнала от живущей в Нижних Курьях домовладелицы Степаниды Федосеевны (по прозвищу Цыганка), что 8 или 9 сентября с. г. в Курьях была арестована бежавшая из Перми великая княжна Анастасия, которую сильно избили, и говорила Степанида Федосеевна, что у великой княжны была рассечена губа и княжна умывалась на разъезде в Курьях. На великой княжне была белая кофточка. Затем, когда семью б. Государя вывозили из Перми, то их провожал на вокзал один из коммунистов, семья которого здесь в Перми.

Мне известно из тех же источников, что семья б. Государя, т. е. Государыня и три дочери, эвакуированы из Перми в Глазов в глухую деревушку, а оттуда через Москву в Казань. Вы записали неправильно: коммунисты охраняли семью б. Государя в Глазове, боясь издевательств красноармейцев, которым уже не раз подвергалась она.

Евгения Соколова.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

119

20 /марта/                    Гражданка Степанида Федосеевна Подорова, жи

тельствующая в Нижней Курье, собст. дом, объяснила:

В сентябре месяце я была на вокзале, приехав из Новопаинска, где узнала, что вчера на вокзале была арестована какая-то девушка. Идя с вокзала с Валей Алферовой — пермской гимназисткой — я узнала от нее, что действительно вечером была в вагоне арестована девушка и мальчик, которых с собой везла какая-то женщина, беженка с деревни Черной. Эта беженка, фамилии ее не помню, была у меня в Нижней Курье и говорила мне, что та девушка, что арестовали в вагоне, дочь б. Государя, бежавшая из Перми с подвала, где их держали. Женщина с деревни Черной, рассказывая это, плакала и говорила, что она была сильно избита и у ней была рассечена щека. Били ее плетью и увели в какой-то вагон, стоявший на пути, вместе с арестованным мальчиком.

Валя Алферова ехала с той арестованной девушкой в одном вагоне и видела ее, когда ее, арестованную, выводили из вагона. К той женщине-беженке в деревню Черную нужно ехать по железной дороге до разъезда Мышкино № 36 или 37. Из рассказов Вали Алферовой и той женщины из деревни Черной я поняла, что арестованную великую княжну они хотели увезти к себе домой. Валя Алферова должна знать тех людей, что видели арестованную великую княжну, причем в том поезде, что ехала великая княжна, был произведен обыск какими-то красными, которые приехали отдельным паровозом из Перми и ждали прохода того поезда.

Неграмотная.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

24 марта                      Гражданка Вятской губернии, Орловского уезда,

Чудиновской волости, Татьяна Лазаревна Ситникова, жительствующая: разъезд № 37 Пермской дороги, объяснила:

Осенью, было это, кажется, в воскресенье, в лесу у разъезда № 37 была задержана молодая женщина и заведена красноармейцами в сторожку у разъезда. Я, услыхав об этом, пыталась войти в сторожку и поглядеть на задержанную, но красноармейцы в средину не пускали. Все же я успела взглянуть и увидела в углу у печки барышню, волосы которой были темные, на носу горбинка⁴, на лице у глаза большой синяк, на белой кофточке у груди кровь. Сидела та барышня грустная и пугливо глядела на глазевших на нее. Бывшие возле арестованной барышни красноармейцы смеялись, очевидно, подтрунивая над той барышней. Я ей предложила шаньгу⁵, но она отказалась, сказав, что есть не может. Барышню ту одели в шинель, одели башлык и увели в Пермь, причем когда арестованная женщина сидела в сторожке, то, как я слышала, назвалась дочерью Государя Николая II.

Вскоре после того как увели задержанную дочь б. Государя, из города пришла рота красноармейцев, а до того по лесу и вокруг его все время была красноармейская разведка, и в лес крестьян не пускали.

Одета задержанная была в темную юбку, белую кофточку, на ногах были туфли. Когда я ей предложила шаньгу, задержанная спросила: „Что мне будет?”

Татьяне Ситниковой были предъявлены снимки семьи б. Государя Николая II, помещенные в „Ниве” за 1915 год № 33 и 1913⁶ года за № 35, в котором Ситникова указала на великую княжну Анастасию.

Насколько я помню, в Пермь увели великую княжну два красноармейца. Красноармейцы были незнакомы.

Татьяна Ситникова неграмотная, а за нее расписался Григорьев.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

Присутствовал товарищ прокурора Д. Тихомиров.

121

23 марта                      Гражданин Вятской губернии, Яранского уезда,

Торс-Санонской волости, Иван Филиппович Куклин, жительствующий: разъезд № 37 Пермской дороги, объяснил:

Я стрелочник на разъезде № 37 Пермской дороги и помню, что после дня Богородицы, осенью, красноармейцы задержали какую-то молодую барышню. Лета ей трудно было определить, так как она была очень загорелая и грязная. Женщину ту завели в сторожку, когда мне и сказали бабы с разъезда, что в сторожке сидит задержанная Царская дочь. Я пошел посмотреть. Зайдя в сторожку, я увидел в углу на нарах молодую барышню: волосы у ней были темные, под глазом синяк, верхняя губа рассечена, на беленькой кофточке кровь. Возле задержанной были 4 или 5 красноармейцев, разговаривали с задержанной и уговаривали ее не плакать, когда задержанная начинала плакать.

Та задержанная барышня говорила, что она дочь б. Государя Николая II, убежала от красных с Алексеем Наследником Цесаревичем и кухаркой⁷, причем их она бросила тогда, когда ее в дороге хотел было задержать какой-то красноармеец, ударивший ее в лицо. Но от него она убежала, что же с ними, она не знает.

Как назвалась задержанная великая княжна — не помню, но Вы показываете мне карточки, на них я узнаю вот эту (указал на великую княжну Анастасию: Ивану Куклину были предъявлены снимки семьи б. Государя Николая II, помещенные в жунале „Нива” за 1915 год в № 33, за 1913 год в № 35 и в открытом письме, приобщенном к этому делу).

В сторожке великую княжну держали часа полтора, а затем два красноармейца увели ее в город Пермь по линии железной дороги. Великую княжну задержали утром, а увели в Пермь около 12 часов дня. В тот же день около 3 часов пришло из Перми много красноармейцев и что-то искали по лесам.

Куклин.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста. Присутствовал товарищ прокурора Д. Тихомиров.

122

23 марта                      Гражданин Пермской губернии, Оханского уезда,

Покровской волости, Федор Федотович Онянов, жительствующий: разъезд № 37 Пермской дороги, объяснил:

Осенью, после Богородицына дня, в день моего дежурства на телеграфе, мне рассказывали мои сослуживцы по разъезду, что в лесу красноармейцы задержали дочь Государя, и теперь она сидит в сторожке при разъезде. Повидать ее мне не удалось, так как отлучиться с дежурства не мог, но помню, что великую княжну красноармейцы увели в Пермь.

Вскоре после того как увели великую княжну, я лично видел много красноармейцев, пришедших из Перми и что-то искавших в лесу и прилегающей к нему местности, по направлению к Нижней Курье. Перед задержанием великой княжны в нашей местности все время была красноармейская разведка. Я слыхал, что некоторые из моих сослуживцев и их жены заходили в ту сторожку, где сидела задержанная великая княжна.

Онянов.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

Присутствовал товарищ прокурора Д. Тихомиров.

123

23 марта                      Гражданка Вятской губернии, Глазовского уезда,

Афанасьевской волости, дер. Лазуковой, Устинья Ивановна Баранкина, жительствующая на разъезде № 37 Пермской жел. дороги и служащая стрелочницей, объяснила:

Под осень мне сказали, что красноармейцы привели барышню. С другими я пошла в сторожку и увидала, что в сторожке стояла девушка среднего роста, одетая в солдатскую шинель, с башлыком на голове. Под глазом у нее был синяк, около губы рассечено, на лице у губы была заметна кровь. Один или двое

красноармейцев увели девушку по полотну дороги в город. Лица девушки я заметить не могла.

Баранкина.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

Присутствовал товарищ прокурора Д. Тихомиров.

124

23 марта                     Гражданин Пермской губернии, Оханского уезда,

Шлыковской волости, деревни Субботиной Максим Кузьмич Григорьев, стрелочник разъезда № 37 Пермской железной дороги, где и живу, 35 лет.

Под осень, когда было уже холодновато, месяца не упомню, часов, кажется, около 12 часов дня, я находился на разъезде № 37, когда мне сказал кто-то, что красноармейцы поймали в лесу около разъезда Царскую дочь. Ее посадили в сторожку при разъезде. Я побежал посмотреть.

В сторожке возле печки сидела на стуле девушка лет 18—19 на вид, не плакала, но видно было, что в кручине. Надета на ней была юбка, цвета не упомню, и беленькая кофточка, на груди — красные пятна крови, на голове платка не было. Волосы были подстрижены, темного цвета. На лице была кровь, над бровями синяки, около губ рассечено было. Смотрела она исподлобья, хмурая, но ничего не говорила. Я заметил, что нос у нее с горбинкой.

На предъявленных мне фотографических карточках я признаю вот эту девушку, которая очень походит на виденную мною тогда в сторожке арестованную (свидетелю были предъявлены фотографические карточки Царской семьи, открытое письмо и журнал „Нива” 1913 года № 35, стр. 685 и 1915 года №33, стр. 621, причем свидетель на всех карточках указал на великую княжну Анастасию).

В сторожке я пробыл недолго, так как красноармейцы меня прогнали. При мне они говорили девушке: „Одевайся”. Держали ее в сторожке с час времени и, надев на нее шинель и башлык, увели по полотну железной дороги по направлению к Камскому мосту. Красноармейцев в сторожке было человек 5—6, а повели девушку двое, остальные же остались. Красноармейцы смеялись над ней, особенно один, небольшого роста, который говорил: „Вот попалась”, и продолжал смеяться, когда повели ее: он ушел с девушкой, с другим красноармейцем. У нас на разъезде был сторожевой пост, красноармейцы менялись каждый день новые, я никого из них не знал, компанию не водил.

После увода девушки из города пришло много красноармейцев, запретили нам ходить в лес, даже по коров, а сами ходили по лесу, что-то искали.

При мне имени девушки не называли.

Прочитано.

Григорьев.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

Присутствовал товарищ прокурора Д. Тихомиров.

23 марта                      Граждан/ка/ Вятской губернии, Иранского уезда,

Торсалинской волости, Матрена Никитична Куклина, 44 лет, живу на разъезде № 37 Пермск. жел. дороги.

Осенью, после, кажется, Богородицына дня, около 12 часов дня, у нас на разъезде стали говорить, что красноармейцы поймали в лесу и привели Царскую дочь. Посадили ее в сторожку. Я побежала туда посмотреть, но в дверях стояли красноармейцы, и я подойти не посмела. Красноармейцев было человек 5. Потом издали я видела, как девушка около сторожки умывалась. Один из красноармейцев поливал ей воду. Одета она была в темно-зеленую юбку и, кажется, в беленькую кофточку. Лица ее я не видала, так как она стояла ко мне спиной. Роста была для женщины среднего. Красноармейцы увели ее опять в сторожку, где она пробыла еще недолго. А затем два красноармейца увели ее по железнодорожному полотну в сторону к городу. При этом я заметила, что на девушке надета была солдатская шинель, а на голове башлык, которым завязано почти все лицо.

Как увели ее, в тот же день из города пришла рота красноармейцев — русских, латышей и мадьяр. Они стали кого-то искать по лесу, а нам всем с того времени запрещено было долгое время уходить в лес без разрешения, даже по коров. Искали в лесу дня 3-4.

Потом я слышала, что задержали ту девушку в лесу около разъезда красноармейцы, стоявшие у нас на посту, когда ходили в лес на прогулку.

Прочитано.

За неграмотную Куклину расписался Куклин.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

Присутствовал товарищ прокурора Д. Тихомиров.

126

23 марта                      Гражданин Пермской губернии и уезда, Верхне-

Муллинской вол., дер. Осинцы, Василий Семенович Рябов, 25 лет, стрелочник /на/ разъезде № 37 Перм. жел. дор., где и живу.

Под осень, числа и месяца не помню, я сдал дежурство и лег спать. Днем уже меня разбудили. Я услыхал разговор о том, что красноармейцы привели Царскую дочь. Выйдя, я увидал, как два красноармейца повели по полотну дороги к городу какую-то девушку, которую я видел только в спину. Один из сопровождавших снял с нее /так!/ шинель и одел ее в накидку на девушку, голова и лицо которой были закрыты башлыком. Из-под шинельки видно было темно-зеленое платье или юбка.

На посту у нас остались еще трое красноармейцев, с которыми я разговаривал по поводу арестованной и спрашивал их. Они говорили, что ходили в лес по грибы и около разъезда поймали Царскую дочь. Когда я спросил, что девают куда арестованных, то красноармейцы ответили: „Уведут — и ноги сушить”. Что это значит — не знаю. Красноармейцы были не здешние, я их не знаю. Прочитано.

Рябов.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

Присутствовал товарищ прокурора Д. Тихомиров.

ПРОТОКОЛ ОСМОТРА

1919 года марта 26 дня. Помощник начальника Военного контроля Штаба 1-го Средне-Сибирского корпуса надворный советник А. Ф. Кирста, в присутствии товарища прокурора Пермского окружного суда Д. С. Тихомирова и нижеподписавшихся понятых, производил осмотр сторожки при разъезде № 37 Пермской железной дороги, где, по показаниям допрошенных сего числа свидетелей, находилась великая княжна Анастасия Николаевна, причем оказалось:

Сторожка представляет из себя деревянный домик, состоящий из одной квадратной комнаты размером 4 арш. х 4 арш., с двумя окнами, выходящими на линию железной дороги одно и против него, в сторону к лесу, другое окно. В углу против двери, направо от нее, находится круглая печь, обитая жестью. У окна налево от двери находились нары для красноармейцев, убранные в настоящее время, и в углу у окна, налево от входной двери, против печки, сидела, по указанию допрошенных свидетелей, задержанная красноармейцами великая княжна. Вышина комнаты, приблизительно, 3 1/2 аршина. Стены ныне обиты жестью: по словам свидетелей, во время ареста великой княжны стены обиты не были. Сторожка отстоит от полотна железной дороги, приблизительно, на 25 шагов, от здания разъезда — на таком же расстоянии. Точно измерить расстояние не удалось ввиду большого количества снега.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

Присутствовал товарищ прокурора Д. Тихомиров.

Понятые: Куклин, Онянов.

128

28 марта                     Рядовой 5-го Томского сибирского полка из

граждан Вятской губернии, Орловского уезда, Чуриновской волости, Федор Васильевич Ситников, в Перми живет по Петропавловской ул., д. № 95, кв. 3, объяснил:

Было это в воскресенье в сентябре месяце после праздника Рождества Богородицы, я жил в то время у своих родных на разъезде № 37 Пермской дороги. Часов около 12 дня я увидел красноармейцев и толпившийся народ у сторожки станции разъезда № 37. Подойдя к сторожке, я от бывших здесь красноармейцев узнал, что они сейчас задержали дочь б. Царя Анастасию в лесу на опушке со стороны станции у горы. Я спросил, как это произошло, и красноармейцы мне ответили, что они пошли в лес пострелять, увидели на опушке шедшую женщину, крикнули ей, чтобы она остановилась, но та женщина побежала. Тогда они выстрелили, и она упала. После чего они ее задержали и привели вот сюда в сторожку, где она теперь и сидит.

Меня красноармейцы пустили в сторожку, и когда я зашел, то увидел сидевшую на нарах, ближе к заднему углу, против печки молодую девушку в наброшенной на плечи шинели, в т.-зеленой юбке, в белой блузке, на которой у груди была кровь, губа с правой стороны была рассечена от начала носа, волосы были темной шатенки. Задержанная та женщина говорила, что она Анастасия — дочь б. Государя. Бывшие здесь женщины и моя мать предлагали задержанной великой княжне хлеб, но она отказалась. Бывшие же здесь красноармейцы смеялись над великой княжной.

Вскоре великую княжну увели два красноармейца к Камскому мосту в вагоны красноармейцев 21 роты, литеры „А”. Красноармейцы были не русские, а военнопленные австрийцы. Трое было до 27 лет, а двое — 35-33 лет.

Дня через два я спросил красноармейца Уткина Иосифа (откуда он родом не знаю, но у него есть знакомая телеграфистка ст. Пермь I Мария Антоновна Лоскутова, она может знать), который сказал, что задержанную дочь б. Государя они держали дня два в вагоне, а затем отправили в Пермь в чрезвычайку. Причем Уткин, смеясь, говорил, что это Анастасия Грачева, укравшая шубу, за что ее и задержали. Я полагаю, что в вагонах было совершено насилие, так как всей 21 роте коммунистов литеры „А” давали спирт.

Вы сейчас показываете мне снимки, на которых я узнаю вот эту (указал на великую княжну Анастасию), как на /так!/ женщину, которую я видел задержанной красноармейцами-австрийцами в сторожке разъезда № 37 Пермской дороги. (Федору Васильевичу Ситникову были показаны снимки Императорской фамилии, помещенные на открытой карточке и в журнале „Нива” № 33 за 1915 год и № 35 за 1913 год.)

Стрелок 5-го Томского сибирского стрелкового полка Федор В. Ситников.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

129

29 марта                     Пойманный правительственными войсками агита

тор с Вятки, посланный Белобородовым в тыл для подпольной работы по разложению населения и армии, гражданин Архангело-Пашийского завода и волости Пермского уезда и губернии, содержащийся ныне в губернской тюрьме, Михаил Иванов Соловьев объяснил:

Я знаю, что преступление мое тяжкое, его я хочу искупить великой работой, поэтому предлагаю свои услуги как для освещения Вас о работе коммунистов, так и их ловле. Независимо от этого я прошу принять мои услуги по розыску семьи быв. Государя, так как мне как коммунисту хорошо известно, что б. Государь убит в Екатеринбурге, о Наследнике Цесаревиче Алексее не могу сказать, что сделано с ним, что же касается быв. Государыни Александры Федоровны и четырех дочерей Государя, то мне хорошо известно, что они из Алапаевска были привезены в Пермь, жили здесь и перед эвакуацией из Перми были вывезены по направлению города Вятки, где они сейчас, не знаю, но берусь узнать и сообщить Вам.

Показание мое искреннее, и я сознаю, что если я солгу, то понесу наказание. Я хочу помочь и помогу Вам в этом деле. Клянусь выполнить возложенную на меня ответственную и серьезную работу к родине.

Михаил Иванов Соловьев.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

30 марта                     Гражданка Глафира Степановна Малышева, жи

тельствующая по Большой Якимской № 4, объяснила:

Не помню месяца, но было так, что мой муж Рафаил Малышев, работавший на заводе Мешкова, не возвращался домой. Я пошла к своей свекрови и от нее узнала, что мой муж на дежурстве в доме Акцизного управления на углу Покровской и Обвинской улиц, наискось ломбарда, дом — красный.

Я пошла туда и в передней первого этажа застала мужа и с ним еще несколько человек в штатских костюмах, все заводские. Я спросила мужа, что он делает, и узнала от него, что на карауле и охраняет дочерей б. Государя. Я изъявила желание видеть кого-либо из них, и муж посоветовал мне подождать, пока одна из них спустится вниз сверху, где стояли их сундуки, и действительно, вскоре я увидела спускавшуюся с лестницы девушку невысокого роста, скорей среднего, стриженную, с очками в золотой оправе⁸, волосы светло-русые с рыжеватым оттенком. Была худа, бледная, изможденная и на вид больная. Она быстро прошла мимо меня: я стояла издали и только мельком ее видела. Более об этом у меня с мужем разговора не было.

Глафира Малышева.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

131

Гражданка Евдокия Николаевна Малышева, жительствующая угол Пермской и Обвинской, д. № 50/9. Чертежная лесоустроительной партии, объясняю:

Мой сын Рафаил Малышев — коммунист, женат и жил отдельно от меня, но часто приходил ко мне и помню, что как-то сын Рафаил, придя ко мне, рассказывал, что он сейчас с дежурства, где охранял семью б. Царя.

Недели за две Рафаил уехал из Перми, но куда и зачем, не знаю, ибо он и не прощался со мной. Когда я спросила Рафаила, где же живет Царская семья, Рафаил сказал: „В номерах”, но в каких — не назвал.

Евдокия Малышева.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

132

2 апреля                     Гражданка Глафира Степановна Малышева, спро

шенная дополнительно, объяснила:

Подтверждая мое показание от 30 марта, добавляю, что муж мой недели за две с половиной до занятия Перми Сибирскими войсками, находясь на заводе, совершенно неожиданно и спешно получил приказ немедленно выехать из Перми вместе с другими. Зайдя домой, он сказал, что едет на г. Оханск временно и рассчитывает скоро вернуться. Я дала ему денег, чтобы он нам купил муки. Тотчас же муж ушел, и я больше его не видала.

Помню, что лето было во второй половине, к осени, когда я ходила к мужу на дежурство в дом Акцизного управления: там муж мой дежурил безвыходно двое суток. После дежурства, придя домой, муж принес из Акцизного управления две салфетки, худые, грязные, выброшенные из сундука. На салфетках имелись какие-то буквы с коронками. Я салфетки выстирала, сейчас они у меня, и я их Вам представляю.

Прочитано. Подтверждаю. Исправляю, что салфетки принес не муж, а я сама взяла их с полу в то время, когда видела в Акцизном управлении девушку, о которой муж сказал, что это великая княжна. Салфетки лежали на полу в коридоре: мне сказали, что они никому не нужны и выброшены. Прочитано⁹.

Глафира Малышева.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста. Присутствовал товарищ прокурора Д. Тихомиров.

133

2 апреля                     Наталья Васильевна Мутных, опрошенная допол

нительно к показанию от 8 марта, объяснила:

Семья б. Государя была привезена в Пермь в сентябре месяце и помещена сначала в доме Акцизного управления под менее строгим надзором, а затем Государыню с дочерьми перевели в подвал дома, где номера Березина, и там держали под строгим караулом, который несли исключительно областники. Все это я слышала от своего брата Владимира.

Когда я с Аней Костиной, которая была секретарем Зиновьева, зашли в подвал номеров Березина, во время дежурства моего брата, часа в 4—5 дня, то в подвале было темно, на окне горел огарок свечи. На полу были помещены 4 тюфяка, на которых лежали б. Государыня и три дочери. Две из них были стриженые и в платочках. Одна из княжен сидела на своем тюфяке. Я видела, как она с презрением посмотрела на моего брата. На тюфяках вместо подушек лежали солдатские шинели, а у Государыни, сверх шинели, маленькая думка. Караул помещался в той же самой комнате, где и арестованные.

Я слышала от брата, что караул был усилен и вообще введены строгости по содержанию заключенных после того, как одна из великих княжен бежала из Акцизного управления или из подвала. Бежавшей была Татьяна или Анастасия — точно сказать не могу.

В то время, когда из Перми стали эвакуироваться большие учреждения, недели за три до взятия Перми Сибирскими войсками, семья Государя была привезена на Пермь II, а оттуда на Глазов. Всех их поместили в деревне, вблизи красноармейских казарм, не доезжая верст 15—20 до Глазова, причем их сопровождали и охраняли Александр Сивков, Малышев Рафаил и Толмачев Георгий и боевики. Из деревни под Глазовым повезли их по направлению к Казани и сопровождали указанные три лица. На вокзале же в Перми, от женского монастыря к Глазову, сопровождали их Рафаил Малышев, Степан Макаров и областники.

По словам брата Владимира, тела Государя и Наследника сожжены.

Бежавшая княжна была поймана за Камой, избита сильно красноармейцами и привезена в чрезвычайку, где лежала на кушетке за ширмой в кабинете Малкова. У постели ее охраняла Ираида Юрганова-Баранова. Потом княжну отвезли в исправительное отделение за заставой. Умерла ли она от ран или ее домучили — не знаю, но мне известно, что эту княжну похоронили в 1 час ночи недалеко от того места,

где находятся бега-ипподром, причем большевики все это хранили в большой тайне. О похоронах я знаю по слухам.

Наталья Мутных.

Пом. нач. Воен, контр. Кирста.

Присутствовал товарищ прокурора Д. Тихомиров.

134

/•••/

Наблюдая постоянно за расследованием, производимым Александром Федоровичем Кирста по делу об Императорской фамилии, будучи посвящен им своевременно во все детали розыска и дознания, я нахожу способ и пути расследования, избранные А. Ф. Кирста, единственно правильными и давшими уже, несмотря на более чем скромные средства, положительные и неоспоримые результаты (показания свидетелей, вещественные доказательства: кушетка, рецепты, салфетки).

Поэтому полагаю крайне необходимым дать возможность А. Ф. Кирста осуществить разработанный им план расследования и закончить начатые уже розыски, и, со своей стороны, изъявляю полную готовность продолжать работу с А. Ф. Кирста по этому делу, вплоть до окончания его и задержания всех виновных лиц.

2 апреля 1919 года Товарищ прокурора Пермского окружного суда Д. Тихомиров.

135

Помощник начальника Военного контроля А. Ф. Кирста.

Показание по поводу пребывания бывшей Царской семьи в г. Перми, по эвакуации их дальше, Натальи Васильевны Мутных.

Была я часто у своего брата Владимира Мутных, занимавшего место секретаря в Обласовете Урала, я часто прислушивалась к разговору брата с тов. Сафаровым и Белобородовым, они часто упоминали о Царской фамилии.

Из разговора брата я знала, что сам Николай и Наследник расстреляны и трупы их сожжены за городом Екатеринбургом, а семья, в составе четырех дочерей и Ал. Федоровны, вывезены в город Пермь. Слухи о их пребывании были всевозможные, не знали, чему верить. Но однажды, в сентябре месяце, я вошла с невестой моего брата Анной Костиной (секретарь тов. Зиновьева, временно командирована в Пермь) в Обласовет к брату. Брата там не было, и мы пошли к нему на караул, эту ночь был на карауле. Я была очень заинтересована Царской семьей и попросила брата взять меня в их комнату, показать мне их. Сидели они в это время в номерах Березина по Обвинской улице в подвальном этаже. Зайдя туда, мне бросились в глаза бледные, немного изможденные лица молодых женщин. Сколько их было, хорошо не помню. Но видела, что обстановка, в которой они были, была небогатая. Спали они на тюфяках, без простынь и кроватей, прямо на полу. Слабый свет сального огарка был единственным светом их квартиры. Одна из великих княжен сидела и тихо насвистывала. Мне показалось, что это княжна Ольга, ибо я раньше слышала от брата, что княжна Ольга одна из боевых дочерей Государя. Я была в одной комнате с ними несколько минут, потом, простясь с Владимиром, мы ушли.

Позднее я узнала, что семья быв. Царя переведена в женский монастырь под более строгий арест, ибо одна из великих княжен покушалась на побег.

Затем, незадолго до эвакуации города Перми, семья была вывезена по направлению на Глазов.

Работая дальше, из желания узнать более подробно о Царской семье, я стала наводить еще кое-какие справки. Оказалось, что приехавшая Царская семья сначала жила еще в доме Акцизного управления, ул. Обвинской и Покровской, где содержалась в хороших условиях и не под очень строгим надзором. Когда же одна из княжен (кажется, Татьяна) хотела бежать, то их перевели в д. Березина в подвал, где я их видела. Несмотря на строгий надзор, одна из княжен все-таки бежала, но была поймана, и впоследствии она умерла от побоев или убита по приказанию представителей Обласовета. Точно это не установлено (то есть, я не знаю). В настоящее время семья жила в 12 вер. от Глазова, а при осаде Глазова правит, войсками она была вывезена на Казань. О дальнейшем ее положении сведений не никаких.

Наталья Мутных, /б. д./

136

Помощник начальника Военного контроля

Штаб 1 Сред.-Сиб. корп.

Надвор. сов. Кирста                                                  Секретно.

7 апреля 1919 года                         Его превосходительству начальнику

• г. Екатеринбург.                                   штаба Сибирской армии¹ °.

РАПОРТ

Приказание Вашего превосходительства об исследовании дела об Императорской фамилии по данным, имеющимся в городе Перми, мною исполнено. Ныне остались для Перми детали и некоторая проверка фактов, добытых моей разработкой.

В каком положении дело, Вы изволили уже усмотреть из личного моего доклада. Продолжение в дальнейшем работы будет зависеть от приказания Вашего превосходительства, при условии развернуть дело в более широком масштабе, так как эти три месяца пришлось мне работать только одному, при самых скудных материальных и физических средствах и только в свободное от работы в Военном контроле время. Почему я предложил бы на благоусмотрение Вашего превосходительства мой план дальнейшей работы, если таковая в Перми удовлетворила Вас и будет принята Вами.

• 1. Необходимо ныне движение вперед вместе с корпусом генерала Пепеляева и исследование дела по линии Вятка — Казань и далее, если нужно будет. В каждом пройденном городе будет оставлен при Военном контроле (как месте, маскирующем работу) один—два человека для работы по тем инструкциям и заданиям, кои будут даны мною, при условии нахождения со мной в постоянной связи.

• 2. Сформирование розыскного отряда штаба Сибирской армии, который будет работать со мной, по моим заданиям и планам и непременном присутствии товарища прокурора Пермского окружного суда Тихомиров/а/, изъявивш/его/ согласие и работавш/его/ со мной; этот отряд, помимо работы на местах, будет выделять отдельные силы для работы и вне, если нужно будет, то и в тылу противника. При помощи его я устрою сеть, мимо которой не проскочит необходимый нам преступник.

Первая цель — спасти семью Государя Императора и поймать главных участников преступления, как-то: Юровского, Дидковского, Голощекина, Сафарова, Белобородова, Чуцкаева, Войкова, Тундула и других областников Урала. Для этого необходимы преданные и способные люди, материально сильно обеспеченные, дабы ни о чем другом, кроме дела, они не заботились.

Возможность передвижения вперед, в первую очередь, после войск (подвижной состав из трех-четырех вагонов), денежные средства как на агентурную работу, так и на удовлетворение жалованья личного состава розыскного отряда.

Причисление к штабу Армии всего отряда, так как я могу взять на себя эту работу только при условии подчинения штабу Армии и при отчетности только ему. Состав отряда может быть таков:

Начальник розыскного отряда

Товарищ прокурора

Офицеров

Агентов

Машинистка

Делопроизводитель, он же казначей

Писец

Конюхов

Сторожей

При пайке и квартирных — по обложению в армии.

Какие средства потребует агентура, трудно сказать. Я полагал бы авансировать отряд по мере требования и отчетности, но сумма агентурных, при самых неблагоприятных условиях, не превысит 10 000 рублей в месяц. Итого: 33 600 рублей в месяц.

Надворный советник Кирста.

137

Судебному следователю по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколову.

Поставляю Вас в известность, что производство следствий по делам: 1. об убийстве бывшего Императора и его семьи, 2. об убийстве бывших великих князей Сергея Михайловича, Иоанна Константиновича, Игоря Константиновича и великой княгини Елизаветы Федоровны, а равно графа Палей, бывшем в производстве члена Екатеринбургского окружного суда Сергеева, мною возложено на Вас.

Министр юстиции Старынкевич.

Директор 1 Департамента Кондратович. Исп. об. начальника 2 отделения, /подпись неразборчива/

138

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

1919 года, февраля 7 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов, рассмотрев предложение господина министра юстиции от сего числа по делу об убийстве отрекшегося от престола Государя Императора Николая Александровича и его семьи, на основании 288¹ ст. уст. угол, суд. постановил: по настоящему делу приступить к производству предварительного следствия¹.

Судебный следователь Н. Соколов.

139

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 7 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов, прибыв лично к бывшему Главнокомандующему Западным фронтом генерал-лейтенанту Дитерихсу², предъявил ему ордер г. министра юстиции от 7 сего февраля за № 2437 и просил его выдать находящееся у него дело об убийстве бывшего Императора Николая Александровича и членов его семьи³.

Генерал-лейтенант Дитерихс предъявил подлинное следственное производство члена Екатеринбургского окружного суда Сергеева, озаглавленное: „Дело об убийстве бывшего Императора Николая II и членов Его Семьи”. В деле этом оказалось двести шестьдесят шесть пронумерованных, прошнурованных, припечатанных сургучной печатью Екатеринбургского окружного суда и скрепленных подпи-сом Сергеева листов. Все листы дела, шнур и печать оказались целыми. В деле, кроме того, оказалось вшитым и непронумерованным отношение начальника Екатеринбургской почтово-телеграфной конторы от 20 января 1919 года за № 374 на имя Сергеева⁴.

На нахождение у себя дела генерал-лейтенант Дитерихс предъявил предписание Верховного Правителя от 17 января 1919 года за № 36.

Судебный следователь Н. Соколов.

Генерал-лейтенант Дитерихс.

140

ПРОТОКОЛ

осмотра вещественных доказательств

1919 года, февраля 10 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Омске, в порядке 315-324 ст. ст. уст. угол, /суд./, в присутствии нижепоименованных понятых, производил осмотр предметов, представленных к следствию 9 сего февраля генерал-лейтенантом М. К. Дитерихсом.

По осмотру этих вещей найдено следующее:

• а. Вещи, значущиеся по описи № 6, подписанной членом Екатеринбургского окружного суда Сергеевым, как найденные при осмотре шахты.

• 1. Складная рамка для портрета.

Она сделана из коричневой кожи, а внутри обложена черной рубчатой, видимо, шелковой материей. С внутренней ее стороны имеется клеймо: „Эдуард Аккерман Берлин”, на немецком языке.

В разложенном виде рамка имеет вид разложенного складного зеркала. Все три ее стенки — прямоугольники, причем стенка — основание и стенка задняя имеют одинаковые размеры: большие стороны — 9 сантиметров 3 миллиметра, меньшие — 7 сантиметров 3 миллиметра. Лицевая стенка имеет большие стороны размером — 8 сантиметров и меньшие — 6 1/2 сантиметров. В лицевой стенке имеется отверстие для портрета, овальной формы, обложенное по краям медью.

Будучи сложена, рамка напоминает также складной портсигар. В сложенном виде лицевая ее стенка, служащая для помещения портрета, уходит внутрь, а стенка-основание и стенка задняя соединяются между собой при помощи особого медного запора⁵.

В этой складной рамке в особой бумажке, с надписью „серьга”, помещена золотая серьга. В серьге вделаны в оправу белая, крупная, овальной формы жемчужина и маленький, 6 граней, бриллиант, причем оправа жемчужины соединяется с оправой бриллианта. Размер жемчужины в наиболее удлиненной части — 1 сантиметр, бриллиант имеет в диаметре 3 миллиметра⁶.

• 2. Белая картонная коробочка, круглой формы, имеющая в диаметре 4 1/2 сантиметра.

В этой коробочке находятся следующие вещи:

Клочок белой гигроскопической ваты.

В белой папиросной бумаге: три части расколовшейся или раздавленной жемчужины, причем цвет всех трех частей и самый вид их очень сильно напоминает жемчужину в серьге, описанной в пункте 1-м сего протокола, с той лишь разницей, что все эти три части, как усматривается при их осмотре, подвергались действию огня и сильно пожелтели.

Часть какого-то украшения, состоящая из какого-то предмета, овальной формы, имеющего в длину 4 миллиметра и соединенных с ним, в золотой оправе, двух весьма маленьких бриллиантов.

Две разломанные части какого-то разломанного украшения, видимо, золотые, форма их неправильная, напоминающая несколько вид запятых.

Часть от какого-то украшения, медная, видимо, входившая в механизм запора браслета или иного какого-либо украшения.

Многогранный топаз, имеющий внутри отверстие для надевания его вместе с другими на нитку, проволоку и т. п. В диаметре он имеет 1 сантиметр.

Осколок такого же топаза⁷.

• 3 пружинки из очень тонкой проволоки, сильно обгоревшей.

Пуля в оболочке, с усеченным концом, имеющая в длину 1 сантиметр 6 миллиметров и в диаметре 8 миллиметров.

Медная запонка для воротничка спереди. Дно ее обложено красным перламутром. На ней указана фабричная марка: „Олимп”, латинскими буквами.

Два осколка от стекла, синего цвета, неправильной формы, из коих больший имеет в длину 1 сантиметр⁸.

Три обрывка какой-то фотографической карточки, разобрать на коих изображение не представляется возможности.

• 3. Сверточек белой бумаги, опечатанный сургучной печатью Екатеринбургского окружного суда, с надписью, сделанной, видимо, членом этого суда Сергеевым: „Вещ. доказат. по делу № 1 Ив. Сергеев”.

В этом сверточке находятся следующие предметы:

В белой, разграфленной синими линиями бумаге, с надписями: „из костра с горки вблизи шурфа”, находятся две пуговицы, из коих одна черная металлическая, фабрики „Лидваль”, как значится на пуговице, а другая — белая перламутровая, состоящая из двух более крупных и множества мелких частей, уже переходящих в пыль. Обе пуговицы подвергались сильному воздействию огня. Первая из пуговиц, видимо, от мужского костюма.

В такой же бумажке, с надписью „из шурфа осколок бомбы”, находится металлический осколок, покрытый местами ржавчиной, неправильной формы, видимо, рваной.

В такой же бумажке, с надписью „из костра около шурфа”, находится другая такая же бумажка с надписью,,найдены при промывке глины, бывшей под костром”, а в ней следующие предметы: металлическая застежка от дамской сумочки, металлическая пряжка от дамских подвязок, часть какого-то украшения, скорее всего серьги, представляющая собой три очень мелких бриллианта в золотой, видимо, оправе.

Какой-то очень маленький шарик, являющийся, видимо, частью какого-то украшения. Его природу определить трудно.

Эти предметы: застежка, пряжка, часть серьги с бриллиантами и шарик подвергались, как это ясно видно из их внешнего осмотра, сильному действию огня.

• 4. Образок, имеющий в длину по оправе 10 сантиметров и в ширину 8 1/2 сантиметров. Образок разрушен. Он состоит из следующих частей: медной оправы, расположенной по краям его, и только у краев сохранившейся эмали, покрытой голубоватой краской, на которой красками было сделано изображение, медной очень тонкой пластинки, на которой положена эта эмаль, мешочка из белой материи с ватой и вязаной подушечки с одним раздвижным кольцом, к которому пришита подушечка, видимо, для ношения образа на груди или на шее. Эмаль, на которой находилось изображение, разрушена, так что разобрать самого изображения не представляется возможным. Как видно из осмотра мешочка из белой материи, он покрыт глиной. Кольцо — оборжавлено /так!/. Из осмотра образа не видно, чтобы он повергался действию огня.

• 5. Образ трех святителей Гурия, Авива и Самона. Образ состоит из следующих частей: медной оправы, эмали, на которой написано красками само изображение, тонкой медной пластинки, на которую положена эмаль, мастичной массы, на которой лежит эта тонкая пластинка, и красной шерстяной материи, покрывающей эту мастичную массу с внутренней стороны. Сверху образа в оправе имеется кольцо, служащее, видимо, для ношения образа на груди или на шее. Эмаль, на которой сделано изображение святителей, в середине разрушенная, так что лика Авива не видно. Разрушена также и мастичная масса. Образ этот не подвергался действию огня, что ясно видно из его осмотра. Мастичная масса также не обгорела, между тем взятая ее часть, будучи зажжена, хорошо горела. Эта икона имеет в длину по оправе 10 сантиметров и в ширину 9 1/2 сантиметров.

• 6. Икона Николая Чудотворца. Она состоит из следующих частей: металлической оправы, эмали, на которой красками сделано само изображение святого, тонкой медной пластинки, на которой лежит эмаль, и мастичной массы под этой пластинкой. Эмаль в середине разрушена, так что самого изображения не видно, но на образе имеется надпись „Никол. Чуд.”. Мастичная масса разрушена и представляет собой отдельные куски. Из осмотра их видно, что мастика с внутренней стороны была покрыта такой же материей, как и на иконе, описанной в пункте 5-м сего протокола. Из осмотра не видно, чтобы образ подвергался действию огня, между тем мастичная масса и этого образа, взятая в некотором количестве и зажженная, прекрасно горела. Длина иконы в оправе 7 1/2 сантиметров и ширина — 6 1/2 сантиметров⁹.

• 7. Стеклянная банка, опечатанная сургучной печатью прокурора Екатеринбургского окружного суда. В банке в спирту человеческий палец с частью кожи. По вскрытии банки оказалось, что кожа состоит из двух лоскутов ее, один полуовальной формы, в длину около Зив ширину 2 сантиметров, другой — в виде полоски, в длину около 1 1/2 и в ширину около 1/2 сантиметров.

• 8. Челюсть искусственная. Она состоит из следующих частей: 14 зубов верхней челюсти, золотой пластинки и каучуковой массы. Между зубами набита глина.

• 9. Четыре кости, видимо, птицы. Кости обгорели¹⁰.

• 10. Белая бумажка с надписью: „Осколки от флакона”. В ней оказалось три осколка от флакона, зеленого цвета, причем на одном из них царская корона. Пробка от флакона, такого же стекла и цвета, также с царской короной, и тонкая жестяная пробка-покрышка¹ Г

• 11. Бумага с надписью: „железка от сапога”. В ней оказалось:

Железная пластинка, имеющая вид полуподковки, с четырьмя отверстиями для гвоздей. Не заметно, чтобы она подвергалась воздействию огня. Местами она оборжавлена /так!/. Длина ее 7 1/2 сантиметров и ширина 1 сантиметр 7 миллиметров.

Костяная большая пуговица, круглой формы, имеющая в диаметре 3 сантиметра. Лицевая ее сторона покрыта рубчиками, между которыми следы приставшей глины. В пуговице — четыре дырочки для пришивания ее при помощи ниток.

Жестяная пуговица, имеющая форму тарелки, с четырьмя дырочками, служащими для пришивания пуговицы, не имеется указаний, чтобы обе эти пуговицы подвергались действию огня.

• 12. Бумажка с надписью: „осколки от бомбы”. В ней оказалось:

• 14 частей-обломков какого-то железного предмета.

Кольцо, напоминающее кольца, на которых носят ручные гранаты.

Три гвоздя с широкими шляпами, из коих два имеют в длину 1 сантиметр, а один — 2 1/2 сантиметра.

Очень тонкий гвоздь без шляпки, имеющий в длину 1 сантиметр 8 миллиметров.

Тоненький винтик, имеющий в длину 1 сантиметр.

• 7 частей каких-то железных предметов.

Все предметы, находящиеся в этой бумажке, видимо, подвергались сильному действию огня.

• 13. Бумажка с надписью: „поддержка для галстука”.

В бумажке оказалась машинка медная, имеющая в длину 4 сантиметра и в ширину 1 сантиметр 3 миллиметра. Она служит для пристегивания длинного галстука к рубахе. Машинка производит впечатление новой, бывшей мало в употреблении¹².

• 14. Бумажка с надписью: „осколки от бомбы”.

В бумажке оказались следующие предметы: головка ручной гранаты с нарезами и три части стенок гранаты, причем одна часть имеет также нарезы, как раз совпадающие с нарезами головки. Части стенок гранаты имеют характер частей, разорвавшихся при взрыве гранаты.

• 15. Желтого цвета конверт без всякой надписи. В конверте оказались три бумажки.

В одной из них: 28 кусков эмали от одного или нескольких образков, описанных в сем протоколе в п.п. 4—6, и кусков мастичной массы также одного из сих образков. Два среднего размера крючка от мужского или женского платья и часть бирюзы, одинаковой, видимо, с описанной в п. п. 1 и 2 сего протокола. Из сих предметов крючки и часть жемчужины, видимо, подвергались действию огня.

В другой бумажке оказалось: 22 фестона от ботинок; 10 кнопок, какие обыкновенно пришиваются к дамским костюмам; 9 петель разной величины; 9 крючков разной величины; 2 пуговицы, из коих одна имеет в диаметре 3 сантиметра 3 миллиметра, а другая 1 1/2 сантиметра; 4 винтика тонких, имеющих в длину 1 сантиметр, без шляпок; 3 очень тонких гвоздика, имеющих в длину 2 сантиметра, также без шляпок; металлическая пряжка или от женского пояса или от туфли, имеющая в длину 4 сантиметра.

Обращает на себя внимание, что все предметы, находящиеся в этой второй бумажке, сильно обгорели. Кроме того, обращает на себя внимание также то, что одна из обгорелых петелек так и не разъединилась с крючком, а осталась вместе с ним.

В третьей бумажке оказалась шелковая черная ленточка, имеющая в ширину 1 сантиметр, а в длину 86 сантиметров.

Кроме того, на дне конверта оказались следующие предметы: 13 фестонов от ботинок; 4 кнопки от дамских, видимо, платьев; 5 петель разного размера; 7 крючков разного размера; и какая-то металлическая застежка от мужского или женского платья. Все эти вещи также сильно обгорели, причем одна из петелек не разъединилась с крючком.

Все эти предметы, описанные в сем протоколе под рубрикой „а” в пунктах 1 — 15, находятся в желтой картонной коробке, опечатанной сургучной печатью Екатеринбургского окружного суда.

• б. Железная лопатка, значущаяся в описи № 6, подписанной членом Екатеринбургского окружного суда Сергеевым, под рубрикой № 18. Лопатка эта — обыкновенная саперная лопатка. Она небольшая. Вместе с череном длина ее 53 сантиметра. Длина самой лопатки 26 сантиметров и ширина — 15 сантиметров. Черен ее из дерева мягкой породы. Лопатка — ржавая. Местами имеет засохшую глину.

• в. Бриллиант, найденный в костре в лесу, около д. Коптяков, значущийся в описи № 11, подписанной членом Екатеринбургского окружного суда Сергеевым. Бриллиант вполне соответствует описаниям его, сделанным судебным следователем по важнейшим делам Екатеринбургского окружного суда Наметкиным в протоколе его от 8 сентября 1918 года (л. д. 29) и членом Екатеринбургского окружного суда Сергеевым в протоколе его от 14 того же сентября (л. д. 87). Бриллиант помещается в коробочке из-под перьев фабрики Карнаца, опечатанной печатью Екатеринбургского окружного суда.

• г. Крест из изумрудов, найденный там же, где и бриллиант, значущийся по описи № 12, подписанной тем же Сергеевым. Крест этот представляет собой Мальтийский изумрудный крест на платиновой или серебряной основе. Размер его граней, образующих фигуру креста, 2 сантиметра 7 миллиметров. Всех изумрудов на нем 17. Он имеет петлю и три подвеса. Вокруг изумрудов между стенками основы, в петле и в подвесах, крест осыпан мельчайшими брызгами бриллиантов. Части подвесов повреждены: видимо, концы их оторваны. Крест имеет иглы. На них, видимо, были какие-то шарики. Из них цел только один. Этот шарик сильно напоминает шарик, описанный в пункте „а” 3-м сего протокола¹³.

• д. Деревянная икона, значущаяся в описи № 15, подписанной Сергеевым, под рубрикой 2,2. Икона изображает Ангела Хранителя. Она нарисована по дереву. На обороте ее надпись: „Христос Воскресе. 25 марта 1912 г. Ливадия”. Надпись эта сделана карандашом.

• е. Предметы, значущиеся в той же описи под № 4 и 5. Это два металлических знака с инициалами „А. Ф.”, видимо, от чемоданов Царской семьи. На одном из них царская корона.

• ж. 8 фотографических снимков, значущихся в описи № 15, подписанной тем же Сергеевым, под рубрикой 3,6. Эти фотографические снимки представляют собой снимки дома Ипатьева, разных его комнат, в которых проживала Царская семья.

• з. Фотографический портрет Государыни Императрицы Александры Федоровны, значущийся по описи № 15, подписанной членом Екатеринбургского окружного суда Сергеевым, под рубрикой 3,6.

На обороте этого портрета имеется сделанная Сергеевым надпись: „фотографический снимок с б. Государыни Императрицы Александры Федоровны, снятый 2/15 ноября 1913 г. в Ливадии г-ном Жильяр и предъявленный им к делу”. Эта надпись имеет подписи: „П. Жильяр. Член Окр. суда Ив. Сергеев”. Выше этой надписи карандашом сделана отметка на французском языке, перевод которой на русский означает следующее: „Суббота 2/15 XI.1913”. Видимо, Жильяр отметил на портрете дату, когда им был снят этот портрет с Императрицы.

Портрет изображает Императрицу в домашней обстановке: в одной из комнат, где она, видимо, пребывала в Ливадии. Императрица стоит в белом платье со сложенными руками. Она несколько запрокинула голову вверх и смеется. На ней серьги из белого жемчуга. Рядом с ней сидит боком на стуле Алексей Николаевич и держится руками за спинку стула.

Осмотр других предметов и, в частности, более подробный осмотр челюсти (п. „а” сего протокола) и лопаты (п. „б” сего протокола) был отложен.

Надписано: „имеется”.

Судебный следователь Н. Соколов.

Генерал-лейтенант Дитерихс.

Понятые.

141

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 10 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов, в порядке 325-333 ст. ст. уст. угол, суд., в присутствии генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса и нижепоименованных понятых, через эксперта, фотографа Густава Вячеславовича Дивиша, имеющего фотографию на углу Лермонтовской и Костельной улиц в г. Омске, произвел фотографические снимки следующих предметов:

• а. Рамки для портретов, описанной в п. „а” 1 протокола сего 10 февраля. Рамка была снята на одном негативе в разложенном виде.

• б. Серьги, описанной в п. „а” 1 того же протокола, каковая серьга была снята на одном негативе с портретом Государыни Императрицы Александры Федоровны, описанном в п. ,,з” того же протокола, также снятым.

• в. Трех частей жемчужины, топаза, части его, трех частей каких-то украшений и пружинок, описанных в п. „а” 2 того же протокола. Все эти предметы сняты на одном негативе.

• г. Рамки, указанной выше в п. „а” сего протокола, в закрытом ее виде. На одном с нею негативе изображены: застежка, пряжка, часть украшений с 3 драгоценными камнями и шарик, описанные в п. „а” 3 протокола 10 сего февраля.

• д. Трех образов, описанных в п. „а” 4—6 того же протокола. Все образа сняты на одном негативе.

• е. Пальца, описанного в п. „а” 7 того же протокола. Палец снят в двух видах.

• ж. Бриллианта и креста, описанных в п. „в”, „г” того же протокола. Бриллиант и крест сняты на одном негативе.

Снимки производились при помощи объектива Буша, светосила 1 на 6 1/2, размер пластинки 13 на 18.

Судебный следователь Н. Соколов.

Генерал-лейтенант Дитерихс.

Понятые.                            Густав Вячеславович Дивиши /так!/.

142

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 10 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов, в порядке 336-352 ст. ст. уст. угол, суд., в присутствии генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса и нижепоименованных понятых предъявил эксперту, заведующему санитарным отделом Акмолинского областного управления врачу Григорию Ивановичу Егорову палец и часть кожи, описанные в п. 7 протокола сего 10 февраля.

Эксперт-врач Егоров, по осмотре сих предметов, пришел к следующим выводам:

• 5. Палец принадлежит взрослому человеку средних лет.

• 6. Оба кусочка кожи отделены от руки человека, но от какой именно части руки и какой именно, определить не представляется возможности.

Судебный следователь Н. Соколов.

Генерал-лейтенант Дитерихс. Врач Григорий Иванович Егоров.

143

ПРОТОКОЛ

осмотра вещественных доказательств

1919 года, февраля 11 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов, в порядке 315 —324 ст. ст. уст. угол, суд., в присутствии генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса и нижепоименованных понятых, в г. Омске производил дополнительный осмотр челюсти, описанной в пункте „а” 8 протокола 10 сего февраля, и лопаты, описанной в п. „б” того же протокола.

По осмотру найдено следующее:

• 1. Искусственная челюсть, описанная в п. „а” 8 протокола 10 сего февраля, имеет 14 верхних зубов. Зубы держатся в каучуковой массе. В середине золотой пластинки имеется гнездо присоса, круглой формы. Резинового кольца — подушечки, иногда употребляющейся при искусственной челюсти, нет. Размер задней линии челюсти от края до края по прямой линии — 6 сантиметров. Размер челюсти с передней стороны по овалу челюсти — 13 сантиметров. Диаметр гнезда присоса — 2 сантиметра.

При осмотре челюсти ясно видно, что между зубами плотно внедрилась желтоватого цвета масса, напоминающая глину. Она набита только с передней стороны зубов, с внутренней стороны к нёбу ее нет.

Глина от зубов отделена и помещена в особый пакет.

• 2. Лопата, описанная в п. „б” протокола 10 сего февраля.

Лопата называется у саперов „малая, носимая”. Ее ручка имеет вид конуса, расширяющегося постепенно в направлении головы ручки. Благодаря этому, ее можно носить у пояса. Она и носилась таким образом. Это ясно усматривается из того, что ручка лопаты около головки ее обтерта ремнем. Но так как ремень, видимо, скользил все же при ношении лопаты, то размер следа, оставленного ремнем или ремнями при ношении лопаты, определить нельзя.

На ручке лопаты, как раз на месте, где ручка ее терлась ремнем, имеются следы клейма, сделанного, видимо, при помощи какого-то мастичного оттиска. Разобрать содержание клейма не представляется возможным, так как клеймо это при ношении лопаты и трении ручки в этом месте ремнем стерлось.

На железе лопаты имеются инициалы, видимо, завода или мастера, изготовлявшего этот материал: „К” или „И” и цифра: „1916”.

Местами, и с лицевой, и с задней стороны, лопата запачкана глиной, приставшей к ней сухой массой.

С задней стороны лопаты, ближе к одному из нижних углов железа лопаты, усматривается пятно. Оно от этого ближайшего к нему угла отстоит на 11 сантиметров. Пятно это имеет овальную форму. Самая большая его длина — 1 сантиметр, самая большая ширина — 7 миллиметров. Пятно это желтого цвета. Нельзя по внешнему его виду определить его свойства и картину происхождения, т. е. нельзя определить, есть ли это ржавчина или засохшая жидкость в виде пятна или в виде капли. Цвет его несколько напоминает кровь.

В расстоянии 3 сантиметров от этого пятна, ближе к другой стенке лопатки, усматривается полоска, такого же цвета, как и только что описанное пятно. Длина этой полоски — 7 сантиметров и ширина — 2 сантиметра².

Часть глины, усмотренной на лопате, была отделена от нее и помещена в особый пакет.

Судебный следователь Н. Соколов.

Генерал-лейтенант Дитерихс. Понятые.

144

М. Ю.

Судебный следователь по особо важным делам округа Омского окружного суда Н. А. Соколов 11 февраля 1919 г.

№42.

• Гор. Омск. Дело № 20.

Мною производится предварительное следствие об убийстве отрекшегося от престола Российского государства Государя Императора Николая Александровича и его семьи.

Вся Царская семья проживала перед смертью в г. Екатеринбурге в доме Ипатьева. Вся Царская семья была убита в ночь с 16 на 17 июля 1918 года нового стиля. Трупы ее в ту же ночь были вывезены за город по направлению к д. Коптяки, где, в лесистой местности, видимо, и были скрыты³.

В одной из шахт этой местности впоследствии была найдена, в числе других вещей, искусственная челюсть взрослого человека. Имеются основания полагать, что эта челюсть принадлежит придворному лейб-медику Евгению Сергеевичу Боткину, также убитому вместе с Царской семьей.

При осмотре дома Ипатьева после убийства в помойной яме были найдены следующие предметы, видимо, принадлежащие убитым: дощечка от иконы, дощечка с остатками иконы, белая кофточка из маркизета, белый носовой платок, черная шелковая кофта, розовая ленточка, галстук с пришитой к нему лентой ордена св. Владимира, Георгиевская лента, пропитанная пунцовой краской и кусочек муаровой ленты.

Искусственная челюсть, уже осмотренная мною и признанная вещественным по делу доказательством, помещена в особый пакет, опечатанный печатью судебного следователя по особо важным делам Омского окружного суда. В настоящее время она, вместе с перечисленными выше вещами, найденными в помойной яме дома Ипатьева, находится в г. Владивостоке.

На основании 292 ст. уст. угол. суд. прошу Вас, г. судебный следователь:

• а) допросить в качестве свидетеля, в порядке 443 ст. у. у. с., проживающего в г. Владивостоке секретаря английского консульства Виктора Сергеевича Боткина, родного брата лейб-медика Боткина, и, предъявив ему вышеуказанную челюсть, выяснить путем допроса его: 1) принадлежит ли эта челюсть покойному лейб-медику Евгению Сергеевичу Боткину; 2) если свидетель признает ее принадлежащей ему, пусть объяснит, по каким именно признакам он считает ее принадлежащей покойному; 3) не известно ли ему, когда и где была сделана эта челюсть;

• б) произвести в порядке 315 др. ст. ст. у. у. с. осмотр вышеперечисленных вещей, найденных в помойной яме дома Ипатьева и, по осмотре, все эти вещи снять фотографическим аппаратом при помощи специалиста фотографа;

• в) перед допросом Боткина прошу произвести осмотр пакета, в котором хранится челюсть, констатировать целость моей печати, имеющей следующий дословный оттиск: „Судебный Следователь по особо важ. дел. Омск. Окр. Суд.”⁴;

/•••/

Судебный следователь Н. Соколов.

145

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 11 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов, в порядке 325—333 ст. ст. уст. угол, суд., в присутствии нижепоименованных понятых, предъявил артиллерийскому технику прапорщику Вильяму Ивановичу Линдстрему, проживающему в г. Омске по Баронской улице в доме № 14, следующие предметы:

• 1. Металлический осколок, описанный в п. „а” 3 протокола 10 февраля.

• 2. 14 и 7 частей железного предмета, кольцо от ручной гранаты, описанной в п. „а” 12 того же протокола.

• 3. Части гранаты, описанные в п. „а” 14 того же протокола.

По осмотре сих вещей эксперт Линдстрем пришел к заключению, что: а) металлический осколок, указанный в п. 1-м сего протокола, б) 15 металлических частей из указанных в п. 2-м сего протокола, в) кольцо, указанное в том же пункте, и части гранаты, указанные в п. 3-м сего протокола, все действительно являются частями двух разных гранат: кольцо - русской гранаты, также и части, указанные в п. 2-м сего протокола; головки же и части, указанные в п. 3-м сего протокола — от какой-то не русской гранаты.

Эксперт просил о выдаче вознаграждения.

Судебный следователь Н. Соколов. Генерал-лейтенант Дитерихс. Эксперт Вильям Линдстрем.

Понятые.

146

ПРОТОКОЛ

осмотра вещественных доказательств

1919 года, февраля 15-16 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Омске, в порядке 315-324 ст. ст. уст. угол, суд., в присутствии нижепоименованных понятых, производил осмотр предметов, представленных к следствию генерал-лейтенантом М. К. Дитерихсом.

По осмотру найдено следующее:

Вещи, значущиеся по описи № 4, подписанной членом Екатеринбургского окружного суда Сергеевым, как найденные при осмотре костров в лесу в 4 верстах от д. Коптяки.

Все эти вещи — в одном общем свертке бумаги, а затем они завернуты в отдельные пакеты:

• 1. В пакете, обозначенном № 1, находятся три бусы, из коих две крупные, а одна поменьше. Одна из крупных бус помутнела: видимо, ее давили, и, благодаря этому, ее полировка потеряла свой блеск. В бусах усматривается отверстие для ношения их или на шее в виде ожерелья, или в виде четок.

• 2. Две одинаковых пряжки, видимо, от туфель⁵. Длина каждой из них 5 сантиметров 3 миллиметра и ширина 11/2 сантиметра. Пряжки — медные. Они сильно обгорели. Каждая из пряжек имеет 46 отверстий для камней. В одной пряжке уцелело 11 камней, а в другой — 2 камня. Они также сильно обгорели. Кроме того, в отдельной бумажке в том же пакете вместе с пряжками находится 5 камней от этих пряжек, также обгорелых.

• 3. В пакетике под № 3 находится 7 тоненьких пружинок, весьма похожих на пружинки, описанные в п. „а” 2 протокола 10 февраля, признанные г. г. экспертами за принадлежность какого-либо украшения. Они сильно обгорели⁶.

• 4. В пакетике под № 4 находятся два предмета: медная пряжка, видимо, от мужского пояса — ремня, но уменьшенного образца: как будто бы от пояса мальчика, и застежка к ней, также медная⁷. Длина пряжки 5 сантиметров 3 миллиметра, ширина — 4 сантиметра. На лицевой стороне пряжки — изображение государственного герба. Застежка как раз имеет в длину одинаковое с шириной пряжки измерение, т. е. 4 сантиметра и совершенно к ней подходит. И пряжка и застежка сильно обгорели.

• 5. В пакетике под № 5 парные планшетки от корсетов. Каждая пара состоит из двух металлических пластинок, из коих одна имеет металлические крючки, а другая — металлические петли. Петли надеваются на крючки и, таким образом, стягивают спереди обе половинки корсета, застегивают его. Всех пар 6, так что можно предположить, что эти планшетки от шести корсетов. Ширина всех планшеток одинакова: 1 сантиметр и 4 миллиметра. Длина же различна. Две пары имеют в длину по 20 сантиметров и каждая из пар имеет, соответственно, по 4 крючка и по 4 петли. Третья — 23 сантиметра, четвертая — 24 сантиметра, пятая — 25 сантиметров. Третья, четвертая и пятая пары имеют, соответственно, по 5 уже крючков и петель. Шестая имеет в длину 25 сантиметров 1 миллиметр и также 5 крючков и 5 петель. Все эти планшетки сильно обгорели.

• 6. Три металлических пластинки от корсетов. Они помещаются в пакете под № 6. Эти пластинки представляют собой так называемые „кости” корсета или корсетов. Они вшиваются в бока корсетов. Ширина всех трех пластинок одинакова: 1 сантиметр 3 миллиметра. Длина двух по 31 сантиметру и одной - 33 сантиметра. Эта последняя сломана на две неравные части. Все три пластинки сильно обгорели.

• 7. В пакете за № 7 находятся две металлические пластинки, видимо, также от корсетов. Видимо, эти две пластинки вставляются в спинку корсета или корсетов. Каждая из них имеет по краям по две дырочки. Размеры их одинаковы: ширина 9 миллиметров и длина 37 1/2 сантиметров. Обе пластинки сильно обгорели. У одной усматривается след приставшей к ней обгорелой какой-то материи.

• 8. В пакете № 8 находятся 12 пластинок, видимо, такого же назначения, как и две пластинки, описанные в предыдущем пункте. Ширина всех их одинакова: 6 миллиметров. Длина же различна. Три пластинки имеют в длину 35 1/2 сантиметров, четыре — 34 1/2 сантиметров, одна — 32 сантиметра, две — 31 сантиметр, две — 29 сантиметров. Все эти пластинки сильно обгорели.

Все эти принадлежности корсетов: планшетки и пластинки, описанные в п. п. 5—8 сего протокола, сильно измяты⁸.

• 9. В пакете № 9 находится 9 маленьких пакетиков. В этих пакетиках находятся, видимо, пряжки металлические, но не от мужских подтяжек, как значится в описи члена Екатеринбургского окружного суда Сергеева, представленной генерал-лейтенантом Дитерихсом, а от женских подвязок, при помощи которых, обычно, женщины соединяют чулки с корсетом, чтобы чулки не спады-вали.

• а. В первом пакетике находится одна пара металлических пряжек. На лицевой стороне каждой из них вдоль края в виде рельефа имеются три линии. Длина каждой из них 4 сантиметра 3 миллиметра, наибольшая ширина — 2 сантиметра 2 миллиметра.

• б. Во втором пакетике находится другая пара таких же пряжек, совершенно одинаковых между собой и с только что описанной парой как по внешнему виду, так и по размерам.

• в. В третьем пакетике находится третья пара совершенно таких же пряжек, совершенно одинаковых между собой и с описанными в пунктах „а” и „б” как по внешнему виду, так и по размерам. В одной из сих пряжек имеется обгоревшая материя в виде маленького лоскуточка, видимо, шелковая.

• г. В четвертом пакетике находится четвертая пара совершенно таких же пряжек, совершенно одинаковых между собой и с описанными в пунктах „а”, „б”, „в” как по внешнему виду, так и по размерам.

• д. В пятом пакетике находятся два маленьких пакетика, из коих в одном находится пятая пара совершенно таких же пряжек, совершенно одинаковых между собой и с описанными в пунктах „а”, „б”, „в”, „г” как по внешнему виду, так и по размерам. В одной из сих пряжек находится кусочек обгорелой материи, видимо, шелковой. В другом пакетике находится маленький кусочек вязаной, видимо, из шелка, материи, также обгорелый, являющийся, видимо, частью или подтяжек или корсета, где он соединяется с подтяжками.

• е. В шестом пакетике находится шестая пара пряжек, похожих по форме на предыдущие, описанные в пунктах „а”, „б”, „в”, „г”, „д”, но без рельефа. Длина каждой из них 4 1/2 сантиметра, ширина в самом широком месте 11/2 сантиметра.

• ж. В седьмом пакетике находится седьмая пара пряжек, на лицевой стороне которых вырезано в металле украшение, имеющее вид кружева. Длина каждой пряжки 4 1/2 сантиметра, ширина — 1 1/2 сантиметра.

• з. В восьмом пакете находится восьмая пара пряжек, на лицевой стороне которых вырезано в металле украшение, имеющее вид кружева, сходного с кружевом на пряжках, описанных в предыдущем пункте, но все же отличающегося от него своим рисунком. Каждая из пряжек имеет в длину 4 сантиметра и в ширину 2 сантиметра 1 миллиметр.

• и. В девятом пакетике находится одна пряжка, совершенно сходная и по форме и по величине с пряжками, описанными в пункте „е”. В ней находится кусочек обгорелой, видимо, шелковой материи, вероятно, от самих подвязок.

Все эти пряжки, описанные в пунктах 9 „а” — „и”, обгорели⁹.

• 10. В пакетике № 10 находятся 15 металлических пряжек и 4 крючка. Пряжки и крючки служат для пристегивания самых концов подвязок к чулкам. Пряжки через материю чулка накладываются на крючки и, таким образом, соединяют подвязки с чулками. Из этих всех пряжек (15) пять (5) совершенно сходны по форме, рисунку и величине. Длина каждой из них 4 сантиметра 6 миллиметров, ширина 4 сантиметра¹⁰. 10 остальных пряжек сходны одна с другой и разнятся от первых пяти несколько более простым рисунком и величиной. Длина 9 пряжек из этих десяти 4 сантиметра 3 миллиметра, ширина 4 сантиметра 1 миллиметр. У десятой пряжки уцелела только одна головка, вся же остальная ее часть отломана. Одна из 10 пряжек также несколько поломана. Эти десять пряжек имеют полное сходство с пряжкой, описанной в пункте „а” 3 протокола 10 февраля и снятой при помощи фотографии того же 10 февраля (пункт „г” протокола 10 февраля о фотографировании предметов). Все крючки совершенно сходны между собой и с тем крючком, который описан в протоколе 10 сего февраля в пункте „а” 15 под именем „какой-то металлической застежки от мужского или женского платья”. Все пряжки и крючки сильно обгорели.

• 11. В пакетике за № 11 находится 7 металлических пряжек, видимо, или от мужских помочей, или от хлястиков жилетов или брюк¹¹. Из этих 7 пряжек две, видимо, парных. Длина каждой 3 сантиметра 3 миллиметра, ширина 2 сантиметра 3 миллиметра. Длина третьей 3 сантиметра 2 миллиметра, ширина 2 сантиметра 3 миллиметра. На среднем ободке этой пряжки по-французски написано: „солид”, что означает, видимо, свойство застежки: крепкая. Длина четвертой пряжки 3 сантиметра 1 миллиметр, ширина 3 сантиметра 3 миллиметра. На нижнем ободке ее написано по-французски: „Парис”. Длина пятой 3 сантиметра 3 миллиметра, ширина 2 сантиметра 3 миллиметра. Длина и ширина шестой такие же, как и пятой, но они разнятся несколько внешним видом и не являются парными. Общий вид всех описанных шести пряжек все же весьма похожий. Седьмая отличается от этих шести своим внешним видом и имеет не три ободка, как эти шесть, а только два. Длина ее 3 1/2 сантиметра, ширина 2 1/2 сантиметра. Все эти пряжки сильно обгорели.

• 12. В пакете за № 12 находится стекло, разбитое на несколько частей, из коих в наличности две. Оно имеет овальную форму и одна его сторона выгнута несколько. Длина его 6 сантиметров, ширина 4 1/2 сантиметра. Видимо, оно от большого медальона¹².

• 13. В пакете за № 13 находится два оптических стекла, из коих у одного отсутствует одна небольшая часть, а другое представляет, приблизительно, половину стекла, остальной же в наличности нет. Длина первого, приблизительно, 4 сантиметра (считая с отколовшимся краем), ширина 3 сантиметра. Длина второго, приблизительно, такая же, как и первого. Происхождение этих стекол не представляется возможным определить без специалиста оптика¹³.

• 14. В пакете за № 14 находится пять больших и одна малая медные пуговицы с изображением государственного герба на них. Пуговицы круглой формы. Диаметр больших 2 1/2 сантиметра, малой — 1 сантиметр 7 миллиметров. На дне каждой из них имеется какая-то надпись. Одна из пуговиц была промыта, и надпись оказалась следующего содержания: „Вундер. 2 сорт. С. Петербург”. Все эти пуговицы обгорели¹⁴.

• 15. В пакете за № 15 находится 4 пуговицы, видимо, от женских пальто. От пуговиц остались одни металлические части. Материя же, покрывавшая их, сгорела. Две из них парные, круглой формы. Диаметр их 3 сантиметра 1 миллиметр. Две других одинаковы по своему внешнему виду, но одна из них больше, другая меньше. Большая совершенно такая же, как и пуговица, описанная в пункте „а” 15 протокола 10 сего февраля, признанная экспертом портным Леонтьевым /.../ за пуговицу от дамского пальто. Как и описанная, она имеет такие же размеры. Меньшая в диаметре 2 сантиметра 8 миллиметров. К дну ее пристало несколько ниточек или шерстинок черного цвета. Видимо, они от материи, которой была обтянута пуговица¹⁵.

• 16. В пакете за № 16 находится медная пряжка прямоугольной формы. Длина ее 6 сантиметров, ширина 4 1/2 сантиметра. Происхождение ее определить затруднительно¹⁶.

• 17. В пакете за № 17 находится две железных тоненьких пластинки, формы прямоугольников. У одной углы равномерно отрезаны. У этой последней стороны имеют 4 1/2 сантиметра и 3 сантиметра 8 миллиметров. У другой — 4 и 4 1/2 сантиметра.

Обе пластинки обгорели.

• 18. В пакете за № 18 находится три больших металлических крючка, из коих два одинаковой формы и величины. Крючки, видимо, от мужского костюма. Они все обгорели¹⁷.

• 19. В пакете за № 19 находится металлический ключ, типа „американского”. Длина его 5 сантиметров, ширина в головке 2 сантиметра 3 миллиметра, в туловище 1 сантиметр 3 миллиметра. Ключ, видимо, от чемодана. Он обгорел.

• 20. В пакете за № 20 находится две медных монеты, из коих одна двухкопеечного достоинства, чеканки 1898 года. Другая — копеечного достоинства, года чеканки разобрать не удалось.

• 21. В пакете за № 21 находятся три металлические пряжки, из коих одна, видимо, от мужских помочей, две или от дамских поясов, или туфель. Длина первой 4 сантиметра 2 миллиметра, ширина 1 сантиметр 3 миллиметра. Длина второй 4 сантиметра 2 миллиметра, ширина 11/2 сантиметра. Длина третьей 4 сантиметра, ширина 1 сантиметр 2 миллиметра.

Все эти пряжки обгорели.

• 22. В пакете за № 22 находится:

• а. Двенадцать пуговиц. Из них две пуговицы перламутровых, причем одна представляет лишь половину пуговицы: диаметр первой (половинки) 1 1/2 сантиметра, диаметр второй 1 сантиметр 3 миллиметра. Три металлических пуговицы, причем две из них парные, а одна пуговица поменьше этих парных: диаметр больших 1 сантиметр 7 миллиметров, диаметр меньшей: 1 1/2 сантиметра. Три металлических пуговицы, имеющие в диаметре 1 сантиметр 4 миллиметра, фабрики Лидваль, совершенно схожие с пуговицей, описанной в пункте „а” 3 протокола 10 февраля /.../. Две белых пуговицы, из коих одна в диаметре 1 1/2 сантиметра, другая 1 сантиметр. Две пуговицы металлические, представляющие, собственно, остатки пуговиц, из коих одна имеет в диаметре 1 сантиметр 6 миллиметров, другая 1 сантиметр 9 миллиметров. Колечко металлическое, представляющее ободок пуговицы, имеющее в диаметре 1 сантиметр 7 миллиметров.

• б. Кольцо, имеющее в диаметре 2 сантиметра, металлическое. К нему пристал клочок обгорелой материи, черного цвета.

• в. Четыре кнопки, из коих три больших, одна — малая.

• г. 9 колец, видимо, от женских корсетов.

• д. 3 крючка и 2 петли.

• е. Металлическая часть, представляющая собой обломок, видимо, от сумочки или портмоне. Она состоит из двух сторон, образующих прямой угол, одна из сторон коего имеет в длину 4 сантиметра 3 миллиметра, а другая 1 сантиметр 1 миллиметр.

Все предметы, описанные в этом пункте, сильно обгорели¹⁸.

• 23. В пакете за № 23 находится медный патрон от револьвера. Пуля отсутствует, пистон использован.

• 24. В пакете за № 24 находится 28 обгорелых каких-то предметов, однородных, черного цвета, различной формы. Из них 17 представляются разделенными, all соединены между собой очень тонкой проволокой. Предметы эти легко распадаются. На многих из них имеются отверстия, как бы для волос или щетины. Можно предположить, что предметы, описанные в этом пункте, представляют собой части обгорелой щетки. В числе описанных ее частей также имеется винтик, погнутый, без шляпки, около сантиметра длины. Видимо, он из числа других, коими была привинчена крышка щетки¹⁹.

Судебный следователь Н. Соколов.

147

ПРОТОКОЛ осмотра вещественных доказательств

1919 года, февраля 17-18 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Омске, в порядке 315-324 ст. уст. угол, суд., в присутствии нижепоименованных понятых производил осмотр кусков дерева, представленных к следствию генерал-лейтенантом М. К. Дитерихсом 9 сего февраля в ящике, опечатанном сургучной печатью Екатеринбургского окружного суда, целость каковой установлена в протоколе 9 февраля.

По осмотру найдено следующее:

22 куска дерева, видимо, извлеченных членом Екатеринбургского окружного суда Сергеевым из пола и стены дома Ипатьева, как это видно из протокола его от 11 — 14, 18—20 августа 1918 года¹.

На кусках не имеется обещанных в протоколе нумераций и названий этих предметов. Также не усматривается и совпадений с описью № 15², предъявленной генерал-лейтенантом Дитерихсом, так что с полной и точной определенностью нельзя установить, откуда именно взят тот или иной предмет.

При осмотре каждого отдельного куска найдено следующее:

• 1. Кусок дерева, представляющий собой часть доски. Длина его 35 сантиметров, ширина — 19 сантиметров, толщина — 4 сантиметра. Одна сторона его выкрашена желтой краской, положенной не прямо на дерево, а на грунт. Видимо, этот кусок был выпилен из пола.

На нижней стороне имеется сделанная черным карандашом, видимо, Сергеевым, надпись: „№ 1. В передней нижнего этажа между дверями у входа с улицы...”³. Следующих слов разобрать совершенно не представилось возможным.

Окрашенная сторона доски имеет, видимо, след замывки: она покрыта каким-то слабым белым налетом. На этой стороне имеются два вычерченных черным карандашом прямоугольника. В середине одного из них усматривается два пятна, темновато-красного цвета, видимо, замытых. Пятна эти лежат на краске доски с некоторыми перемычками, так что определить их форму и размер не представляется возможным. Такое же по цвету, форме и приблизительно величине лежит и на одной из сторон прямоугольника, вычерченного карандашом. Приблизительно в середине другого прямоугольника, вычерченного также карандашом, усматривается маленькое пятнышко, такое же по цвету, как и только что описанные.

• 2. Кусок дерева, также представляющий собой часть доски. Длина его 23 сантиметра, ширина — 21 сантиметр, толщина — от 6 до 6 1/2 сантиметров. Одна сторона доски выкрашена такой же желтой краской, как и у предыдущего куска.

Никаких нумераций и надписей, указывающих на происхождение куска, на нем нет.

На той стороне доски, которая выкрашена желтой краской, черным карандашом вычерчены два прямоугольника. В середине одного из них усматривается отверстие овальной формы, имеющее в длину 11/2 сантиметра, в ширину 1 сантиметр 1 миллиметр. Края доски вокруг этого отверстия сплющены и вдавлены по направлению глубины отверстия, идущего внутрь дерева. Совершенно ясно видно, что это отверстие сделано пулей, ударившей в дерево с выкрашенной стороны. Зонд, введенный в это отверстие, идет через всю доску и выходит наружу с противоположной стороны. Таким образом, это отверстие — сквозное. Выходное отверстие также овальной формы. Его длина один сантиметр и ширина 9 миллиметров, но точный размер его дать трудно, так как с этой стороны доски получился отщеп, изменивший точную форму и величину отверстия. Принимая направление зонда, введенного в это отверстие со стороны доски, выкрашенной краской, за направление руки стрелявшего, ясно видно, что выстрел был произведен под острым углом к полу. Края этого отверстия с выкрашенной стороны доски как будто бы имеют еще иное окрашивание: темновато-красного цвета. Но без научного исследования не представляется возможным определить его природу, так как возможно, что это окрашивание, отличное от цвета краски, покрывающей доску, дается грунтом, на котором лежала краска, выкрошившаяся вокруг отверстия от удара, видимо, пулей.

В середине другого прямоугольника усматривается такое же по форме отверстие, как и только что описанное, имеющее в длину 2 сантиметра 3 миллиметра и в ширину 1 1/2 сантиметра. Зонд, введенный в это отверстие, проникает на 2 1/2 сантиметра и не идет дальше: он упирается в дно пули, ясно видимой простым глазом. Края доски вокруг этого отверстия, сделанного пулей, также сплющены и вдавлены по ходу отверстия по направлению к пуле. Вокруг этого отверстия с выкрашенной стороны доски также усматривается какое-то иное окрашивание, также темновато-красного цвета. При тщательном осмотре хода пулевого канала в мельчайших отщепах доски, находящихся в канале в ближайшем соседстве с пулей, найдено несколько шерстинок материи. Одни из шерстинок кремового цвета, другие — красного.

Эти шерстинки были осторожно извлечены из канала при помощи зонда и помещены в особый пакет. Направление этого пулевого канала такое же, как и первого, т. е. выстрел этот был произведен под таким же углом к полу, как и первый. Пуля не была извлечена до производства научного исследования тех окрашиваний, которые усмотрены около входных каналов пуль⁴.

• 3. Кусок дерева, также представляющий собой часть доски, выпиленной, видимо, как и предыдущие куски, из пола. Длина этой части 8 сантиметров, ширина - 6 сантиметров 2 миллиметра, толщина — 7 сантиметров. Одна сторона доски также выкрашена такой же краской.

Ни номера, ни названия этот кусок не имеет.

Выкрашенная сторона имеет следы обводки черным карандашом. В середине куска, с выкрашенной стороны, имеется отверстие, почти круглой формы, диаметром 1 сантиметр. Края дерева вокруг этого отверстия сплющены и смяты по ходу отверстия внутрь дерева. Отверстие сквозное. Оно проникает всю толщину доски. Определить его размер с противоположной стороны невозможно, благодаря отще-пам в доске. Поверхность доски с выкрашенной стороны, где имеется вход отверстия, и с противоположной, где имеется его выход, имеет как будто бы некоторое окрашивание темновато-красного цвета. Но определить его природу по наружному осмотру не представляется возможным. Отверстие несомненно представляется пулевым каналом, причем направление выстрела идет под острым углом к полу, как и в предыдущих случаях, но только несколько большим⁵.

• 4. Кусок дерева, также представляющий собой часть доски, выпиленную, видимо, из пола. Длина его 9 1/2 сантиметров, ширина — 5 1/2 сантиметров и толщина — 6 сантиметров.

Кусок не имеет номера. На одной из боковых его стенок написано черным карандашом, видимо, Сергеевым: „ближе к вх. двери”.

С одной стороны кусок окрашен такой же краской, как и предыдущие, и также имеет с этой стороны следы вычерчивания карандашом. С этой выкрашенной стороны усматривается на нем отверстие, полукруглой формы. Оно идет через толщу куска и выходит не с противоположной стороны, а, пройдя кусок наискось, выходит в одной из боковых стенок.

Размер отверстия с выкрашенной стороны несколько менее 1 сантиметра. Размер его в боковой стенке, благодаря тому, что стенки отверстия в дереве несколько сошлись, определить затруднительно. Края с выкрашенной стороны также сплющены и вдавлены внутрь по ходу отверстия. Окрашивания около отверстия ни с входной, ни с выходной стороны не усматривается. Отверстие это несомненно есть пулевой канал, причем и этот выстрел был произведен под острым углом, как и предыдущий, но наиболее малым.

• 5. Кусок дерева, также представляющий собой часть доски, видимо, выпиленную из пола. Кусок этот обернут в бумагу. Его длина 10 сантиметров, ширина 3 сантиметра, толщина 6 сантиметров.

Кусок не имеет ни номера, ни названия.

Одна его сторона выкрашена такой же краской, как и предыдущие куски, и имеет с этой стороны следы очерчивания черным карандашом. Около самого края куска усматривается пятнышко, темновато-красного цвета, круглой формы, имеющее в диаметре 5 миллиметров. Оно расположено на той стороне куска, которая выкрашена краской, и при том близко к грани. Часть дерева у самой грани вблизи этого пятнышка или изъята при помощи долота, или же отщепилась. Боковая стенка куска, начиная как раз от грани, где имеется пятнышко и отщеп, имеет окрашивание, напоминающее кровь. Оно идет на протяжении 7 сантиметров в длину и 2 1/2 в ширину.

• 6. Кусок дерева, представляющий собой часть доски. Длина его 11 сантиметров, ширина 6 сантиметров, толщина 7 1/2 сантиметров.

Кусок не имеет номера. На одной из боковых его стенок черным карандашом, видимо, Сергеевым написано: ,,У столба арки”.

Кусок с одной стороны выкрашен также желтой краской, но она светлее, чем на предыдущих кусках. Она также положена не на дерево, а на грунт. Скорее всего, этот кусок также выпилен из пола, но в той его части, которая, очевидно, менее других подвергалась воздействиям посторонних тел: давлению каблуков и т. п. С выкрашенной стороны на куске также имеются следы очерчивания черным карандашом.

На выкрашенной стороне, у самого края куска, имеется в дереве вдавление, круглой формы, в диаметре 2 сантиметра, глубиной 1/2 сантиметра. В середине вдавления ясно видна пуля, внедрившаяся в дерево и сплющившаяся. Дно вдавле-ния около пули и края его носят как будто бы следы крови. Боковая стенка куска имеет ясно видимый поток крови, направляющийся по этой боковой стенке как раз от края вдавления, где находится пуля. Длина потека 7 сантиметров, в ширину он занимает толщу доски. Но в длину потек, видимо, занимал всю длину куска (11 сантиметров), так как остальная его часть в этом именно месте изъята при помощи долота или стамески, вероятно, Сергеевым, как это усматривается из содержания протокола его от 25 января 1919 года.

До производства исследования крови пуля не извлекалась.

Все описанные в пунктах 1—6 куски дерева носят следы высверливания, выпиливания и выдалбливания их.

• 7. Кусок дерева, представляющий собой часть пластины (половины распиленного бревна), из которых иногда строят стены домов. Длина его 26 сантиметров, ширина 16 сантиметров, толщина от 2 1/2 до 6 сантиметров.

Кусок не имеет ни номера, ни названия.

Одна из его сторон носит явные следы штукатурки и переплета драниц, на которые кладется последняя. На этой, покрытой налетом штукатурки, стороне дерева ясно усматриваются два вдавления. Оба они конической формы, причем края дерева около сих вдавлений сплющены по направлению хода вдавлений внутрь дерева. Диаметр одного из них 1 сантиметр, диаметр другого 6 миллиметров. Глубина первого — 2 сантиметра, глубина второго — 2 сантиметра 2 миллиметра. На дне этих вдавлений лежит слой штукатурки.

При осторожном зондировании вдавления, имеющего в глубину 2 сантиметра, оказалось, что слой штукатурки лежит на дереве. Видимо, пуля, пройдя штукатурку, ударила в дерево и отскочила. На дне же вдавления, имеющего глубину в 2 сантиметра 2 миллиметра, под слоем штукатурки прощупывается дно пули.

Пуля не извлекалась.

• 8. Кусок дерева, также представляющий собой часть пластины. Его длина 13 сантиметров, ширина 7 сантиметров, толщина 5 1/2 сантиметра.

Кусок не имеет ни номера, ни названия.

Одна из сторон куска также носит следы штукатурки и переплета драниц, на которые она кладется. Этот кусок имеет сквозное отверстие, проходящее через всю толщу куска. Входное отверстие находится на той стороне, которая покрыта налетом штукатурки. Выходное — в противоположной. Отверстие — круглой формы. Его диаметр 6 миллиметров. Края отверстия со стороны входа вдавлены по направлению к выходу. Форма вдавления ясно указывает, что оно есть пулевой канал.

• 9. Кусок дерева, также представляющий собой часть пластины. Его длина 12 сантиметров, ширина 10 сантиметров и толщина 8 сантиметров.

Ни номера, ни названия кусок не имеет.

Одна из сторон куска также носит следы штукатурки и переплета драниц. На той стороне куска, которая покрыта налетом штукатурки, имеется отверстие, идущее через всю толщу куска и выходящее в противоположной стороне куска. Оно круглой формы; диаметр его 6 миллиметров. Края отверстия со стороны, покрытой штукатуркой, вдавлены внутрь по ходу отверстия. Ясно видно, что это отверстие есть канал пули, пробившей кусок дерева. На нем написано черным карандашом, видимо, Сергеевым: „пуля извлечена”.

• 10. Кусок дерева, также представляющий собой часть пластины. Длина его 10 сантиметров, ширина — 8 1/2 сантиметров, толщина — 4 сантиметра.

Кусок не имеет ни номера, ни названия.

Одна из сторон его также покрыта налетом штукатурки и носит следы переплета драниц. На этой именно его стороне имеется в дереве вдавление, круглой формы, диаметром и глубиной по 1 сантиметру. Края дерева вокруг вдавления сдавлены внутрь. Дно вдавления также покрыто легким налетом штукатурки. Ясно видно, что это вдавление есть удар пули в дерево, прошедшей через штукатурку.

И. Кусок дерева, также представляющий собой часть пластины. Его длина 17 сантиметров, ширина 11 сантиметров, толщина от 5 1/2 до 10 сантиметров.

Кусок не имеет ни номера, ни названия.

Кусок также покрыт налетом штукатурки и имеет следы переплета драниц. С этой стороны в дереве имеется отверстие, круглой формы, имеющее в диаметре около 1 сантиметра. Введенный в это отверстие зонд проникает в толщу дерева на 8 сантиметров и не проходит далее, упираясь в какой-то твердый предмет, издающий при постукивании его зондом звук металла. Видимо, это отверстие сделано пулей, засевшей в дереве.

• 12. Кусок дерева, также представляющий собой часть пластины. Длина его 18 сантиметров, ширина — 17 сантиметров и толщина 5 1/2 сантиметров.

Кусок не имеет ни номера, ни названия.

Одна сторона его покрыта налетом штукатурки и имеет следы переплета драниц. С этой стороны на дереве имеются два вдавления. Одно из них имеет в диаметре 1 сантиметр и глубиной оно 1/2 сантиметра. Ясно видно, что пуля, пройдя штукатурку, ударила в дерево и отскочила, оставив на нем легкое вдавление. Другое вдавление имеет в диаметре 8 миллиметров. Края дерева вокруг него сплющены и вдавлены внутрь по ходу вдавления. Глубина его 2 сантиметра 8 миллиметров. Далее зонд не идет и упирается в дно пули, засевшей в толще дерева, видимой простым глазом.

• 13. Кусок дерева, также представляющий собой часть пластины. Длина его 13 1/2 сантиметров, ширина 7 сантиметров, толщина 4 сантиметра.

Кусок не имеет ни номера, ни названия.

Одна сторона его покрыта также налетом штукатурки и имеет следы драниц. На двух боковых стенках этого куска дерева ясно усматривается два круглой формы вдавления. Диаметр их около 1 сантиметра. Видимо, эти вдавления есть следы двух пуль, ударивших этот кусок дерева с боков.

• 14. Кусок дерева, также представляющий собой часть пластины. Его длина 111/2 сантиметров, ширина 6 сантиметров, толщина 10 сантиметров.

Кусок не имеет ни номера, ни названия.

Одна сторона его покрыта налетом штукатурки. На одной из его боковых стенок имеется круглой формы вдавление, идущее вдоль боковой стенки, диаметром около 8 миллиметров. Ясно видно, что это вдавление было сделано пулей, ударившей этот кусок по боковой стенке.

• 15. Кусок дерева, также представляющий собой часть пластины. Его длина 12 сантиметров, ширина 5 1/2 сантиметров, толщина 8 1/2 сантиметров.

Кусок не имеет ни номера, ни названия.

Вдоль одной из его боковых стенок идет вдавление, круглой формы, имеющее в диаметре 1 сантиметр 1 миллиметр. Одна из сторон куска имеет налет штукатурки и следы переплета драниц. Направление вдавления, идущего по боковой стенке, от той стороны, которая покрыта налетом штукатурки. Ясно видно, что это вдавление сделано пулей, ударившей кусок по боковой стенке.

• 16. Кусок дерева, также представляющий собой часть пластины. Длина его 12 1/2 сантиметров, ширина 6 1/2 сантиметров и толщина 6 сантиметров.

Он не имеет ни номера, ни названия.

Одна сторона его покрыта налетом штукатурки. С этой стороны в дереве имеется вдавление, круглой формы, имеющее в диаметре 1 сантиметр. Введенный в отверстие зонд проходит через всю толщу дерева и упирается в дно пули, застрявшей в деревей вышедшей своим концом наружу на протяжении 1 сантиметра.

• 17. Кусок дерева, также представляющий собой часть пластины. Длина его 14 сантиметров, ширина и толщина по 8 сантиметров.

Одна из его сторон покрыта налетом штукатурки. На одной из боковых его стенок имеется в дереве отверстие, круглой формы, имеющее в диаметре 8 миллиметров. Зонд, введенный в это отверстие, проникает через всю толщу дерева и упирается в дно пули, вышедшей своим небольшим концом наружу.

• 18. Отщеп дерева. Он имеет в длину 11 сантиметров, в ширину 4 сантиметра и в толщину 1 сантиметр 6 миллиметров.

Он не имеет ни номера, ни названия.

В середине отщепа сидит пуля.

• 19. Отщеп дерева. Он имеет в длину 8 сантиметров и в ширину 1 сантиметр 8 миллиметров.

Ни номера, ни названия он не имеет.

Этот кусок завернут в бумагу.

Сбоку в этом отщепе имеется приставшая к одной из наружных стенок отщепа пуля, сидящая в своем гнезде. Она еле держится при отщепе и ее почти все стороны хорошо видимы. Пуля в оболочке. Конец ее или усечен, или вдавлен от удара. Длина пули 1 сантиметр 6 миллиметров, диаметр — 6 миллиметров.

• 20. Кусок дерева, представляющий собой часть, видимо, стены, обитой обоями. Его длина 9 сантиметров, ширина 7 сантиметров, толщина 4 1/2 сантиметра.

Кусок не имеет ни номера, ни названия.

Кусок с одной стороны оклеен обоями, цвета крем, покрытыми желтоватозолотистыми полосками. По середине куска, с той его стороны, которая оклеена обоями, имеется пулевой канал, круглой формы, в диаметре 6 миллиметров. Канал идет к одной из боковых стенок куска, вблизи которой застряла пуля, ясно видимая простым глазом.

• 21. Кусок дерева, представляющий собой часть доски, оклеенную обоями. Длина его 11 1/2 сантиметров, ширина 8 сантиметров, толщина 3 1/2 сантиметра.

Кусок не имеет надлежащего названия.

Обои, коими он оклеен, также кремового цвета, золотисто-желтыми полосками, но иного рисунка, чем только что описанные. На середине куска со стороны, покрытой обоями, имеется круглой формы отверстие, диаметром около 1 сантиметра. Это отверстие — сквозное. Оно идет наискось через толщу куска и выходит в противоположной стороне ближе к боковой.

На стороне, покрытой обоями, чернилами черного цвета нарисована стрела, показывающая направление пулевого канала, и написано также чернилами: „направление пулевого канала”. На этой же стороне также чернилами написано: „№ 1 — верхний”.

• 22. Кусок дерева, представляющий собой часть доски, оклеенной обоями. Длина этого куска 16 сантиметров, ширина 13 сантиметров, толщина 4 сантиметра.

Кусок не имеет ни номера, ни названия.

Он оклеен обоями, такими же, как и только что описанный в предыдущем пункте.

На этом куске химическим карандашом написано: „А. Стрежнев. Екатеринбург. 10.V .18”⁶.

Все куски дерева, описанные в п. п. 7—22 сего протокола, носят следы выдалбливания и выпиливания их.

Дерево всех кусков, описанных в сем протоколе, сосновое.

Судебный следователь Н. Соколов. Понятые.

148

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 20 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Омске, в порядке 325—335 ст. ст. уст. угол, суд., в присутствии нижепоименованных понятых, предъявил эксперту оптику Константину Семеновичу Луговкину, проживающему в г. Омске на Симоновской улице в доме № 13, следующие предметы:

• 1. Стекло с осколком, описанные в п. 12-м протокола 15—16 сего февраля.

Г. эксперт пришел к заключению, что осколок есть часть этого же стекла. Стекло это оптическое. Одна сторона его плоская, другая сферическая. Оно было в какой-то оправе. Предназначение его эксперт определить затруднился.

• 2. Два стекла, описанные в п. 13-м того же протокола.

Г. эксперт пришел к выводу, что оба стекла, судя по их величине и шлифовке у краев, от одного и того же пенсне. Оба стекла двояковыпуклые, что свидетельствует о том, что ими пользовался человек дальнозоркий⁷. Оправа, в которой они были, охватывала лишь переносицу человека.

Уцелевшее стекло дает возможность определить его номер, что не могло быть сделано экспертом, ввиду отсутствия у него в настоящий момент сферометра.

Эксперт просил о выдаче вознаграждения.

Судебный следователь Н. Соколов.

Эксперт Константин Луговкин.

Понятые.

149

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 20 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Омске, в порядке 325-335 ст. ст. уст. угол, суд., в присутствии нижепоименованных понятых, предъявил экспертам ювелирам Константину Александровичу Цадрикову, проживающему в г. Омске, на Лермонтовской улице в доме № 2, и Яну Осиповичу Кяйришу, проживающему в г. Омске на Скорбященской улице в доме № 9, следующие предметы:

1. Три бусы, описанные в п. 1-м протокола 15—16 февраля.

Г. г. эксперты пришли к выводу, что эти бусы три топаза. Они одинаковы, видимо, по внешнему виду с теми, которые изображены на предъявленных г. г. экспертам фотографических снимках (предъявлены на фотографическом снимке п. „в” протокола 10 сего февраля). Они могли составлять часть украшения, носившегося на шее. Возможно, что они составляли и часть четок. Внешний их вид свидетельствует, что они подвергались действию огня в сильной степени, а затем, видимо, попали в воду, вследствие чего они потрескались как снаружи, так и изнутри. Сорт этих топазов ценный, редкий⁸.

/•••/

4. Фотографические изображения, описанные в п. „б” протокола 10 сего февраля и в протоколе 12 сего февраля.

Г. г. эксперты пришли к выводу, что серьга, предъявлявшаяся им (п. 3 протокола 10 сего февраля) и изображенная на предъявленном им фотографическом снимке (п. „б” протокола 10 февраля), имеет большое сходство с теми серьгами, которые находятся в ушах женщины, изображенной на портрете как маленьком (п. „б” протокола 10 сего февраля), так и большом (протокол 12 сего февраля)⁹. Самое расположение жемчуга и бриллианта на серьге ясно указывает о таком сходстве. Г. г. эксперты с большим вероятием предполагают, что предъявлявшаяся им серьга тождественна с серьгой на предъявленных им сего числа изображениях ее¹⁰.

Г. г. эксперты просили о выдаче им вознаграждения.

Судебный следователь Н. Соколов. Константин А. Цадриков. Ян И. Кяйриш.

150

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 20 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Омске, в порядке 325-335 ст. ст. уст. угол, суд., в присутствии нижепоименованных понятых, предъявил экспертам: портному Алексею Егоровичу Леонтьеву, проживающему в г. Омске на углу Артиллерийской и Перевозной улиц в доме № 21-22, служащим в галантерейном отделении магазина Шаниной Александру Андреевичу Хабарову, проживающему на Ильинской улице в доме № 13, Юлии Васильевне Махан, проживающей на Учебной улице в доме № 13, следующие предметы:

• 1. Две пряжки, описанные в п. 2-м протокола 15-16 сего февраля¹ *.

Г. г. эксперты пришли к выводу, что эти две пряжки от дамских туфель. Такие пряжки ставились, по мнению г. г. экспертов Хабарова и Махан, исключительно к хорошим туфлям, заграничной работы.

• 2. Пряжку с застежкой, описанные в п. 4-м того же протокола.

Г. г. эксперты пришли к выводу, что эта пряжка с застежкой от пояса-ремня не взрослого человека, а мальчика, о чем свидетельствует ее величина.

• 3. Планшетки и пластинки, описанные в п. п. 5—8 протокола того же.

Г. г. эксперты пришли к выводу, что парные планшетки, описанные в п. 5-м протокола 15—16 сего февраля, есть передние планшетки дамских корсетов. Они парные и ясно совершенно свидетельствуют, что они от шести, видимо, сгоревших корсетов.

С большой вероятностью можно полагать, что три пары из этих планшеток относятся к корсетам для фигур взрослых женщин, одна от корсета на меньшую фигуру, а две остальные пары от корсетов меньших фигур, чем последняя.

Все остальные пластинки также части сгоревших корсетов: задние, боковые и обыкновенные кости. О числе корсетов они не говорят и сказать, к какому виду парных планшеток они относятся, нельзя.

• 4. Пряжки, описанные в п. 9 „а”—„и” того же протокола.

Г. г. эксперты пришли к выводу, что эти пряжки есть пряжки от дамских подвязок, которые обыкновенно пришивают к корсетам. Их число и внешний вид свидетельствуют, что они относятся к шести корсетам. Корсеты, к которым они относятся, были хорошей работы. Оставшаяся в некоторых из пряжек обгорелая материя, есть часть резины самих подвязок. Обгорелая материя при пряжках, описанных в п. ,д”, есть часть самого корсета. Эта материя — вязаная. Она вязана из шелковой ткани: это свидетельствует, что корсет, к которому она относилась, был хороший, дорогой корсет.

• 5. Пряжки и крючки, описанные в п. 10 того же протокола.

Г. г. эксперты пришли к заключению, что все эти предметы есть застежки и крючки от дамских подвязок при корсетах. Они принадлежат самое большее шести корсетам. Все эти предметы относятся к хорошим корсетам. Сами они заграничной, скорее всего, французской работы. На некоторых из застежек экспертам удалось обнаружить следы надписей. При разглядывании их через лупу удалось разобрать французское слово: „бутон”.

• 6. Пряжки, описанные в п. 11 того же протокола.

Г. г. эксперты пришли к выводу, что все эти пряжки, кроме самой большой, есть принадлежность или мужских брюк, или мужских жилетов. Последняя пряжка есть принадлежность жилета. Все эти пряжки от хлястиков брюк и жилетов. Из них две парные. Все они хорошей работы, заграничной, кроме одной — самой большой: эта пряжка, видимо, русской кустарной работы.

• 7. Пуговицы, описанные в п. 14-м того же протокола.

Г. г. эксперты пришли к выводу, что все эти пуговицы есть принадлежность мужского костюма. Большие пуговицы или от кителя, или от тужурки, или от шинели, т. е. от их бортов. Меньшая — от погона или от рукава. Возможно, что пять больших пуговиц от одного костюма, например, от кителя, к которому пришивается пять пуговиц. Все эти пуговицы хорошего сорта. Если они фабрики Вундер, то они вообще были не в употреблении /так!/, так как пуговицы этой фабрики дороже других пуговиц, например, фабрики Буха и некоторых других.

• 8. Пуговицы, описанные в п. 15-м того же протокола.

Г. г. эксперты пришли к выводу, что эти пуговицы от дамских верхних костюмов. Они обгорели и представляют собой лишь металлические части обтянутых материей пуговиц. Часть ниток, сохранившихся при одной из пуговиц — шелковые нитки. Сорт пуговиц хороший.

• 9. Медную пряжку, описанную в п. 16-м того же протокола.

Г. г. эксперты пришли к выводу, что эта пряжка не есть принадлежность какого-либо костюма: она слишком велика для этого. Скорее всего, это есть пряжка от какой-либо дорожной вещи. Она сама хорошей работы.

• 10. Две пластинки, описанные в п. 17-м того же протокола.

Г. г. эксперты отказались определить их назначение.

• 11. Три крючка, описанные в п. 18-м того же протокола.

Г. г. эксперты пришли к выводу, что эти три крючка есть крючки от трех мужских брюк. Один из них стальной, заграничной работы. Два крючка простые, проволочные, русской кустарной работы.

• 12. Американский ключ, описанный в п. 19-м того же протокола.

Г. г. эксперты пришли к заключению, что этот ключ — от чемодана. Ввиду этого они еще раз обращают внимание на то, что и пряжка, указанная в п. 9-м сего протокола, есть, вероятно, принадлежность чемодана.

• 13. Три пряжки, описанные в п. 21-м того же протокола.

Г. г. эксперты пришли к заключению, что одна из них от мужских помочей, а две от женских поясов, вообще от каких-либо дамских нарядов.

• 14. Предметы, описанные в п. 22-м того же протокола.

Две перламутровые пуговицы могли быть пришиты к мужскому и к дамскому костюму.

Три металлические пуговицы от мужских брюк: две от пояса, одна от ширинки.

Три пуговицы Лидваля от мужских брюк: от ширинки.

Две белых пуговицы — совсем простые. Они могли быть от белья: такие употребляются у простонародья.

Остатки двух металлических пуговиц представляют собой остатки пуговиц, которые были обтянуты полотном. Они могли быть пришиты и к мужскому, и к дамскому белью.

Кольцо, представляющее собой ободок пуговицы, есть часть такой же, обтянутой некогда полотном.

Кольцо, описанное в п. „б”, есть обыкновенное шторное кольцо, обшитое какой-то материей. Назначение его определить трудно. Оно могло быть пришито к зонтику.

Четыре „кнопки” представляют собой: малая — обыкновенную дамскую кнопку, а три большие — пуговицы, которые часто пришивают к брюкам. Три последних хорошей, заграничной работы.

• 9 колец есть „блочки”, через которые проходит в корсетах шнуровка.

• 3 крючка и 2 петли: по мнению экспертов, один крючок и одна петля — парные, скорее всего, от мужского кителя или тужурки. Остальные — от дамских костюмов.

Обломок металлический есть, скорее всего, принадлежность какой-либо дамской сумочки небольшого размера, портмоне.

• 15. Обгорелые части предмета, описанные в п. 24-м того же протокола.

Г. г. эксперты пришли к выводу, что эти обгорелые части есть части обгоревшей или, точнее, сгоревшей щетки. Щетка эта была, вероятно, круглой или овальной формы, мужская: для волос, бороды, усов. Она была хорошей работы, потому что она была сделана на винтах, а не на клее, как делаются простые, дешевые щетки¹².

Г. г. эксперты просили о вознаграждении.

Судебный следователь Н. Соколов.

Эксперт Юлия Махан. Александр Хабаров. Понятые.                                              Алексей Леонтьев.

151

ПРОТОКОЛ

осмотра вещественных доказательств

1919 года, февраля 23 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Омске, в порядке 315-324 ст. ст. уст. угол, суд., в присутствии нижепоименованных понятых, производил осмотр предметов, представленных к следствию генерал-лейтенантом М. К. Дитерихсом.

По осмотру их найдено следующее:

Вещи, значущиеся по описи № 15, подписанной членом Екатеринбургского окружного суда Сергеевым, в группе 3-й под рубрикой 10-й:

• 12 телеграмм и список чинов Екатеринбургской телеграфной конторы, командированных в разное время в красноармейские штабы¹.

Все эти предметы завернуты в отдельный лист бумаги, снабженный вышеприведенной надписью. По осмотре каждого отдельного предмета найдено следующее:

• 1. Подлинная телеграмма.

По своему внешнему виду эта телеграмма представляет специально для телеграмм изготовленный в типографии на розовой бумаге особый бланк. Он состоит из трех частей: верхней, средней и нижней. Верхняя часть содержит указания того учреждения, для которого изготовлен этот бланк и от которого исходит эта телеграмма. Средняя часть содержит в себе разные отметки телеграфа, а нижняя — самый текст телеграммы².

В верхней части телеграммы напечатано типографским шрифтом: „Областной Исполнительный Комитет Советов Урала”.

В средней части, из содержания отметок, сделанных на телеграфе, видно, что телеграмма была подана в Екатеринбурге 7 июля в 15 часов 49 минут, адресована в Пермь и записана в книге под № 740/а. Эти отметки сделаны все карандашом.

Самый текст телеграммы писан также черным карандашом. Содержание его дословно с сохранением орфографии следующее:

„Пермь Лукоянову и Матвееву 2 адреса Королевские номера Сыромолотову Если поезд Матвеева еще не отправлен то задержите запятая если отправлен принять все меры к тому чтобы он был задержан в пути и в коем случае не следовал месту указанному нами точка Случае ненадежности нового места стоянки поезд вернуть Пермь. Ждите шифрованную. Белобородов ”⁵.

Ниже этого текста имеется на бланке красный мастичный оттиск печати, дословно следующего содержания: „Областной Исполнительный Комитет Советов Рабочих Крестьянских и Солдатских Депутатов Урала”.

Почерк, коим писан самый текст этой телеграммы, видимо, принадлежит тому лицу, которым подписана телеграмма.

• 2. Подлинная телеграмма.

Ее внешняя форма совершенно такая же, как и описанной в п. 1-м. Она отличается от описанной в п. 1-м лишь цветом бланка: он — бледно-розовый.

В верхней части телеграммы, также типографским шрифтом, напечатано: „Областной Исполнительный Комитет Советов Урала”. В средней графе телеграфных отметок значится, что телеграмма эта была подана в Екатеринбурге 7 июля в 22 часа, адресована в Пермь и записана в книге под № 779/А. Все эти телеграфные отметки сделаны черным карандашом.

Содержание телеграммы писано на пишущей машинке. Содержание это дословно следующее⁶ :

„Пермь Военком Лукоянову

7 июля 1918 г. №. ”

Весь этот приведенный текст, включая и фамилию „Белобородов”, писан на пишущей машинке.

Ниже этого текста — синеватый мастичный оттиск печати следующего содержания „Областной Исполнительный Комитет Совета Рабочих, Крест, и Сол. Депутат. Урала”.

Затем ниже текста телеграммы имеется синеватый мастичный оттиск штемпеля: „За счет Президиума Областного Совета Урала”. Ниже этого оттиска такого же цвета оттик штемпеля: „Председатель Областного Совета А Белобородов”. Слова „А Белобородов” в этом тексте сделаны путем оттиска штемпеля.

8 Июля 1918 г. № 4639”.

В этом тексте обозначение номера „4639”, встречающееся в первый раз в тексте телеграммы, сделано от руки черным карандашом, а такое же обозначение, встречающееся во второй раз, сделано черными чернилами.

Ниже текста телеграммы имеется такого же цвета оттиск такого же мастичного штемпеля печати, такого же текста. Затем имеются два оттиска тех же самых штемпелей, что и на телеграмме, описанной в пункте 2-м.

Выше текста телеграммы в особой графе „служебных отметок” тем же шрифтом пишущей машины напечатано: „с обратной проверкой”, что, очевидно, означает требование полученный в надлежащем месте непосредственного сношения с Екатеринбургом (Казань) текст телеграммы передать обратно в Екатеринбург для поверки.

Ниже этой надписи, уже в третьей части бланка, где должен помещаться самый текст телеграммы, черным карандашом сделана такая отметка: „вторично на № 563/38 Москва 22/7 56 пр. пор. 7”, каковая отметка, видимо, означает, что текст этой телеграммы, вследствие служебного запроса из Москвы за № 563/38, был передан вторично 22 июля по проводу № 56, порядковым № 7. Ниже самого текста телеграммы имеется, соответственно такому предположению, карандашная отметка: „Кзн 56 пр. 22/VII 8 30”, что, видимо, означает, что телеграмма вторично была передана непосредственно в Казань 22 июля по 56-му проводу в 8 часов 30 минут.

К бланку этой телеграммы приклеен, на двух телеграфных же бланках, Мор-зевский шрифт, представляющий, видимо, оттиск этой телеграммы на аппарате Уистона и сообщенный, вероятно, обратно в Екатеринбург. Ниже этих оттисков имеются две карандашные надписи: „По исправлении поверка верно 20/50”... далее следует подпись, разобрать которой не представилось возможным.

Вторая надпись следующая: „По исправлении будет верно”... Далее следует подпись, разобрать которой не представилось возможным.

Во второй надписи, перед подписью, имеется еще цифра „22”. Можно предположить, что в первой надписи цифры 20/50 означают, видимо, время получения обратного текста, а во второй надписи цифра „22” означает число месяца.

• 4. Подлинная телеграмма.

Ее внешняя форма совершенно тождественна с таковой же на телеграммах, описанных в пунктах 2-м и 3-м.

В верхней части телеграммы, тем же типографским шрифтом, напечатано: „Областной Исполнительный Комитет Советов Урала”.

В средней части из содержания телеграфных отметок видно, что телеграмма была подана в Екатеринбурге в 17 часов 45 минут, адресована в Пермь и записана в книге под № 908/Б.

Текст ее писан на пишущей машине, видимо, той же, что и телеграмм, описанных выше. Текст имеет дословно следующее содержание⁶:

„Пермь Военком Лукоянову Уполномоченному Обласовета Матвееву Королевские Сыромолотову.

Если можно заменить безусловно надежными людьми команду охраны поезда всю смените пошлите обратно Екатеринбург точка Матвеев остается комендантом поезда точка Замене сговоритесь Трифоновым. Белобородов. 8 Июля 1918 г. ”.

Весь текст этой телеграммы, включая и слово „Белобородов”, писан на пишущей машине.

Ниже этого текста имеется такой же оттиск такой же совершенно печати и оттиск двух таких же совершенно штемпелей, что и на телеграммах, описанных в пунктах 2-м и 3-м сего протокола.

Кроме того, в телеграмме указан ее номер „4640”, написанный от руки черными чернилами.

• 5. Подлинная телеграмма.

Внешняя ее форма совершенно одинакова с таковой же на телеграммах, описанных выше в пунктах 2—4 сего протокола.

В верхней ее части, тем же типографским шрифтом, напечатано: „Областной Исполнительный Комитет Советов Урала”.

В средней части, в графе служебных телеграфных отметок, значится, что телеграмма эта подана в Екатеринбурге 9 июля в 11 часов 50 минут, адресована в Пермь и записана в книге под N° 882/А.

Служебные отметки сделаны красным карандашом.

Весь текст телеграммы писан от руки черным карандашом. Содержание его дословно следующее⁷:

„Пермь Военком Лукоянову

№4653”.

В этой телеграмме весь текст, включая и подпись Белобородова, писан черным карандашом. Только № 4653 писак черными чернилами. Весь текст этой телеграммы, видимо, писан тем же лицом, что и текст телеграммы, описанной в пункте 1-м сего протокола. Только цифра „4653”, указывающая, очевидно, исходящий номер телеграммы, видимо, писана другим лицом, причем в написании этой цифры с цифрами исходящих номеров на предыдущих телеграммах наблюдается большое сходство.

Ниже текста телеграммы имеется красный мастичный оттиск такой же печати, что и на телеграмме, описанной в пункте 1-м сего протокола. Кроме того, на бланке имеются два таких же оттиска таких же штемпелей, что и на телеграммах, описанных в пунктах 2—4 сего протокола.

• 6. Подлинная телеграмма.

Она написана чернилами черного цвета от руки на части листа белой писчей бумаги.

Лист бумаги с текстом телеграммы наклеен на обыкновенном телеграфном бланке, где сделаны телеграфные служебные пометки черным карандашом.

Из содержания пометок видно, что телеграмма была подана в Екатеринбурге 9 июля в 16 часов 22 минуты, адресована в Москву и записана в книге под № 535/6.

Содержание телеграммы следующее:

„Французскому Консулу Москва.

Приехал Екатеринбург пока живу Английском Консульстве слухи о Романовых ложны Бояр”^&.

Ниже этого текста мастичный оттиск с изображением Франции и текст французскими буквами: „вице-консулат а Екатеринбург”.

На телеграмме указан адрес подателя, написанный также чернилами черного цвета, тем же лицом, которое писало и самый текст телеграммы:

„К Бояр, Вознесенская 27”.

• 7. Подлинная телеграмма.

Она написана при помощи пишущей машины на части листа белой писчей бумаги, наклейной на обыкновенном телеграфном бланке, на коем имеются служебные отметки.

Из содержания этих отметок видно, что телеграмма была подана в Екатеринбурге 16 июля в 0 часов 40 минут, адресована в Надеждинск и записана в книге под № 1478.

Содержание ее дословно следующее⁹:

„16 Июля 1918 г. ТЕЛЕГРАММА Военная вне очереди Надеждинск Совдепу

управление № 45 72 ”.

Ниже текста телеграммы мастичный оттиск, фиолетового цвета, печати: „Комиссариат Управления Исп. Ком. Сов. Раб. Крест, и Солд. Деп. Урала”.

• 8. Подлинная телеграмма.

Ее внешняя форма совершенно тождественна с таковой же на телеграммах, описанных в пунктах 2—5 сего протокола.

В верхней ее части, таким же типографским шрифтом, напечатано: „Областной Исполнительный Комитет Советов Урала”.

В средней части, в графе служебных отметок, значится, что телеграмма была послана в Екатеринбурге, 17 июля, в 21 час, адресована в Москву и записана в книге под № 2029/А.

Содержание ее писано шрифтом пишущей машины, видимо, тем же самым, что и телеграмм, описанных в пунктах 2—4 сего протокола.

Содержание этой телеграммы дословно следующее:

„Москва Кремль Секретарю совнаркома Горбунову с обратной проверкой

3934354229353649262737284033305027262349341351284134314233514534 34254839423723472542283826023023414615543843314221132636172128313 3353844342740343328345028432944262849383334227342628262919 Белобородов”¹°

В этом тексте слово „Белобородов” написано от руки чернилами черного цвета. Оно написано, видимо, тем самым лицом, коим подписаны и другие вышеописанные телеграммы.

Ниже текста телеграммы имеется красный мастичный оттиск печати, такой же, как и на телеграмме, описанной в пункте 1-м сего протокола.

Затем на бланке телеграммы имеется еще мастичный оттиск, фиолетового цвета, штемпеля: „За счет Президиума Областного Совета Урала”.

Этот бланк телеграммы приклеен к двум другим, на которых наклеен такой же шрифт, представляющий, видимо, проверку этой телеграммы, как и телеграммы, описанной в пункте 3-м сего протокола. На этой поверке /так!/ имеется, сделанная черным карандашом, надпись: „Проверка верно ноч 18/VII 1-20”, далее следует подпись, разобрать которую не представилось возможным.

• 9. Подлинная телеграмма.

Внешняя ее форма совершенно одинакова с таковой же на телеграммах, описанных в пунктах 2—5, 8 сего протокола.

В верхней ее части, таким же типографским шрифтом, напечатано: „Областной Исполнительный Комитет Советов Урала”.

В средней части, в графе служебных отметок, значится, что эта телеграмма была подана в Екатеринбурге 18 июля 18 часов 30 минут, адресована в Алапаевск и записана в книге 1713/А. Эти служебные отметки сделаны черным карандашом.

Все содержание телеграммы написано на пишущей машине, видимо, той же самой, что и телеграммы, описанные в пунктах 2—4, 8 сего протокола.

Самый текст следующего содержания:

„Алапаевск Совдеп Абрамову

Везжайте немедленно Екатеринбург для доклада 4851. Белобородов ”*¹.

В этом тексте только число „4851” написано от руки чернилами черного цвета, причем, видимо, это число писано не тем лицом, которым проставлялись исходящие номера на предыдущих телеграммах.

Ниже текста имеется фиолетовый оттиск мастичного штемпеля печати такого же содержания, как и на телеграммах, описанных в пунктах 1,5,8 сего протокола.

• 10. Подлинная телеграмма.

Ее внешняя форма совершенно одинакова с таковой же на телеграммах, описанных в пунктах 2—5, 8 и 9 сего протокола.

В верхней ее части, таким же типографским шрифтом, напечатано: „Областной Исполнительный Комитет Советов Урала”.

В средней части, в графе служебных отметок, значится, что эта телеграмма подана в Екатеринбурге 18 июля в 18 часов 30 минут, адресована в Петроград и записана в книге под № 1714/А. Все эти отметки сделаны черным карандашом.

Весь текст телеграммы писан на пишущей машине, видимо, той же самой, что и текст телеграмм, описанных в пунктах 2—4, 8 и 9 сего протокола. Содержание его следующее:

„Петроград Смолный Зиновьеву

Уральский обласовет и облаком считая совершенно необходимым участие товарища Костиной специальной ответственной работе оставляет ее поэтому Урале передайте Молотову тоже о Боголепове 4852 Обласовет”¹².

В этом тексте только „4852” писано от руки черными чернилами. Видимо, это число писано тем же лицом, что и исходящий номер на телеграмме, описанной в пункте 9-м сего протокола.

Ниже этого текста совершенно такие же оттиски печати и штемпеля, как и на предыдущей телеграмме, описанной в пункте 9-м сего протокола.

• 11. Подлинная телеграмма.

Ее внешняя форма совершенно одинакова с таковой же на телеграммах, описанных в пунктах 2—5, 8—10 сего протокола.

В верхней ее части, таким же типографским шрифтом, напечатано: „Областной Исполнительный Комитет Советов Урала”.

В средней части, в графе служебных отметок, значится, что эта телеграмма была подана в Екатеринбурге 18 июля в 18 часов 30 минут, адресована в Москву и Петроград и записана в книге под № 1715/А. Все эти пометки сделаны черным карандашом.

Весь текст телеграммы писан на пишущей машине, видимо, той же самой, что и телеграммы, описанные в пунктах 2—4, 8—10 сего протокола. Содержание его следующее:

„Москва два адреса Совнарком Ппрдседателю Цик Свердлову Петроград два адреса Зиновьеву Урицкому

Алапаевский Исполком сообщил нападении утром восемнадцатого неизвестной банды помещение где содержались под стражей бывшие великие князья Игорь Константинович Константин Константинович Иван Константинович Сергей Михайлович и Полей точка Несмотря на сопротивление стражи князья были похищены точка Есть жертвы обоих сторон поиски ведутся точка 4853. Предобласовета Белобородов ”¹³.

В этом тексте только число „4853” написано от руки чернилами черного цвета. Ниже текста такие же оттиски печати и штемпеля, что и на предыдущей телеграмме. В описанной телеграмме слово „Ппрдседателю” изображено в протоколе именно так, как оно значится в тексте.

• 12. Подлинная телеграмма.

Внешняя ее форма совершенно такая же, как и телеграмм, описанных в пунктах 2—5, 8—11 сего протокола.

В верхней ее части, таким же типографским шрифтом, напечатано: „Областной Исполнительный Комитет Советов Урала”.

В средней части, в графе служебных отметок, значится, что эта телеграмма подана была в Екатеринбурге 19 июля в 12 часов, адресована в Пермь и записана в книге под № 2053.

Текст ее писан на пишущей машине, видимо, той же, что и все вышеописанные телеграммы, кроме описанной в пункте 7-м.

Текст имеет следующее содержание:

„Пермь Военком Лукоянову.

Прошу пригласить немедленно аппарату Сыромолотова для важных переговоров. 485 7 Белобородов ”.

Ниже текста красный мастичный оттиск печати, такого же содержания, как и на телеграмме, описанной в предыдущем пункте и фиолетовый оттиск такого же штемпеля, как и на предыдущей телеграмме. В тексте число „4857” написано от руки чернилами черного цвета.

• 13. Подлинный список чинов Екатеринбургской телеграфной конторы, командированных в разное время в красноармейские штабы, составленный на 20 января 1919 года. Как не являющийся вещественным доказательством, список этот приобщен к делу¹⁴.

Судебный следователь Н. Соколов. Понятые.

152

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 24 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Омске, прибыв к начальнику отделения контрразведки при штабе Верховного главнокомандующего полковнику Николаю Павловичу Злобину, в порядке 325-335 ст. ст. уст. угол, суд., предъявил ему подлинные телеграммы, описанные в пунктах 2, 3, 5, 7 и 8 протокола 23 сего февраля.

Полковник Злобин объяснил, что для расшифрования сих телеграмм требуется значительное время.

С сих телеграмм были сняты копии, оставленные в распоряжении полковника Злобина¹.

Судебный следователь Н. А. Соколов.

Полковник Злобин.

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 24 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов, прибыв в химико-гигиеническую и бактериологическую лабораторию Омского отделения Бактериологического института Уфимского губернского земства, в присутствии заведующего врачебно-санитарным отделением Акмолинского областного управления Г. И. Егорова и заведующих: химическо-гигиеническим отделением названной лаборатории Иосифа Герардовича Веракса и бактериологическим отделением той же лаборатории Александра Александровича Мелких, вскрыл пакеты, в коих находились вещественные доказетельства, присланные при требовании от 22 сего февраля за № 44².

Печати, коими были опечатаны эти вещественные доказательства, целы.

Кусок пола, опчсанный в пункте 2-м протокола 17-18 февраля сего года, был расколот и из него была извлечена пуля. На ее поверхности, под частицами дерева, оказалось несколько таких же шерстинок, как и шерстинки, присланные для исследования при требовании за № 44. Они были уложены в отдельный пакет и оставлены для исследования в лаборатории. Из куска, описанного в пункте 6-м протокола сего 17-18 февраля, была также извлечена пуля путем раскалывания куска в надлежащем месте.

Все эти части дерева, из которого были извлечены пули, были оставлены при соответственных кусках для надобности исследования.

Пули были взяты судебным следователем.

Судебный следователь Н. Соколов.

Завед. врачебно-санит. отд. Областного управления гр. Егоров.

Заведующий бактериол. лабораторией приват-доцент Казанского университета доктор медицины Ал. Мелких. Заведующий химико-гигиенич. отделом И. Веракса.

154

ПРОТОКОЛ

осмотра вещественных доказательств

1919 года, февраля 24 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Омске, в порядке 315—324 ст. ст. уст. угол, суд., в присутствии нижепоименованных понятых, производил осмотр предметов, представленных к следствию генерал-лейтенантом М. К. Дитерихсом.

По осмотру найдено следующее:

Предметы, значущиеся по описи № 15, подписанной членом Екатеринбургского окружного суда Сергеевым, в группе 3-й под рубрикой № 5-й.

Предметы эти находятся в особом пакете, опечатанном мастичной печатью Екатеринбургского окружного суда, на коем черным карандашом, видимо, Сергеевым написано: „Две надписи, срезанные со стены комн. № 5 нижн. этажа³. К прот. осм. от 14 авг. № 5”.

В пакете оказались два куска обоев, вырезанных, видимо, из стены комнаты в доме Ипатьева, как это усматривается из предварительного следствия (протокол осмотра дома Ипатьева от 14 августа 1918 года, л. д. 41).

При осмотре каждого куска отдельно усматривается следующее:

• 1. Кусок обоев, имеющий форму неправильного четырехугольника, стороны коего составляют 9, 11, 18 и 19 сантиметров.

С обратной стороны этот кусок носит следы клея. Обои на этом куске цвета крем. Они, кроме того, покрыты желтовато-золотистыми полосками.

На этом куске имеется написанное черным карандашом слово.

Не удалось разобрать его смысла и даже определить, на каком языке оно написано. Первая буква в нем заглавное „К”, вторая — малое „р” русское. Последующих букв разобрать не представилось возможным.

• 2. Кусок обоев, имеющий форму прямоугольника, стороны коего составляют 9 1/2 и 13 1/2 сантиметров.

Задняя сторона этого куска также носит следы клея. Цвет обоев такой же, как и предыдущего куска.

На этом куске имеется сделанная также черным карандашом надпись. Видимо, эту надпись передает в протоколе от 14 августа 1918 года (л. д. 41) член Екатеринбургского окружного суда Сергеев⁴.

Сергеевым надпись передается следующим образом:

„Belsat (zar? ) var in selbign Nacht Vom schlagn Knechten umgebracht”.

При осмотре этой надписи оказывается, что: а) первые два слова в ней составляют одно слово; б) ни скобок, ни вопросительного знака в подлинной надписи нет; в) она изложена не в виде одной строки, а в виде двух строк, явно имея характер стихотворения; г) в подлинной надписи совсем нет слова „schlagn”; д) окончание слова „selbign” передано неправильно.

В действительности эта надпись имеет следующий вид:

„Belsatzar ward in selbiger Nacht

Von seinen Knechten umgebracht”.

Таким образом, надпись эта сделана на немецком языке, не готическим, а латинским шрифтом.

В этой надписи буква немецкая „г” написана в виде „г”, как иногда она пишется при беглом письме. При этом человек, писавший эту букву, пишет ее несколько неразборчиво, так что более явственно отмечается крючок этой буквы.

Слово, принятое Сергеевым за слово „schlagn”, как это совершенно ясно видно через лупу, означает слово „seinen”. Неясность при чтении этого слова происходит от следующей причины. Сначала в тексте было написано слово „selbigen”, но затем автор надписи зачеркнул это слово горизонтальной волнистой карандашной чертой и по зачеркнутому тексту написал слово „seinen”.

Вышеприведенная надпись является двадцать первой строфой произведения Гейне „Belsazar”.

В переводе на русский язык это последнее слово означает „Валтасар”. Вышеприведенная фраза, в переводе на русский язык, имеет такой смысл: „В ту же самую ночь царь Валтасар был убит своими приближенными (подданными) ”.

При сличении этой фразы с фразой Гейне в вышеуказанном его произведении оказывается, что в надписи отсутствует лишь слово „aber”, означающее в переводе на русский язык „но”, „однако”, „все-таки”.

У Гейне двадцать первая строфа читается так:

„Belsazar ward aber in selbiger Nacht

Von seinen Knechten umgebracht”.

Видимо, можно предположить, что автор надписи выбросил этот союз „но” из надписи, как выражающий самостоятельный смысл явления, а не являющийся противоположением двадцатой строфы, как она передается у Гейне.

Кроме того, автор в слове „Belsazar” употребляет букву ,,t”.

Судебный следователь Н. Соколов.

Понятые.

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 26 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Омске, в порядке 325-335 ст. ст. уст. угол, суд., предъявил эксперту, начальнику технических артиллерийских заведений генерал-майору Николаю Васильевичу Копайскому, следующие предметы:

• 1. Пулю, описанную в п. „а” 2 протокола 10 сего февраля⁵.

По измерении пули эксперт определил ее как принадлежащую трехлинейному револьверу системы Нагана.

Пуля не изменила своего наружного вида. Ввиду этого эксперт полагает, что если она проходила через человеческое тело, то только через его мягкие, тонкие части.

• 2. Пулю, извлеченную из куска дерева, описанного в пункте 2-м протокола 17—18 сего февраля.

Эксперту были оглашены данные предварительного следствия, относящиеся к извлечению этой пули (протокол от 14 и протокол от 20 августа 1918 года, протокол от 17—18 сего февраля и протокол от 24 сего февраля)⁶.

По измерении пули эксперт пришел к выводу, что пуля — калибра 10 миллиметров (4 линии)⁷. Оболочка ее мельхиоровая. Она принадлежит оружию, имеющему шесть нарезов в стволе, несомненно иностранной системы. Определить точно род оружия эксперт в настоящий момент отказался, находя для этого необходимым произвести особое взвешивание пули. Пуля эта, по заключению эксперта, благодаря своему большому весу и прочности, способна пробить доску толщиной самое меньшее 15 сантиметров (6 дюймов).

Принимая во внимание свойство этой пули и малую степень проникновения ее в толщу дерева, эксперт полагает, что она прошла через значительную толщу человеческого тела.

• 3. Пулю, извлеченную из куска дерева, описанного в пункте 6-м протокола 17—18 сего февраля.

Эксперту были сообщены те же данные предварительного следствия. Пуля эта очень сильно сплющена. Вследствие этого ее измерения не производилось. Наружный ее вид приводит эксперта к определенному выводу, что она принадлежит трехлинейному автоматическому пистолету. Определить его систему в настоящий момент эксперт также отказался, находя необходимым для этого произвести особое взвешивание пули.

Приняв во внимание внешнюю форму этой пули и степень проникновения ее в толщу дерева, эксперт пришел к выводу, что эта пуля попала в дерево, пройдя через человеческое тело и, притом, задев человеческие кости.

• 4. Кусок дерева, описанный в пункте 7-м протокола 17—18 сего февраля.

Эксперту были оглашены те же данные предварительного следствия. Рассмотрев этот кусок дерева, эксперт пришел к определенному выводу, что углубление, имеющееся на этом куске, есть пулевой отпечаток. Вернее всего, этот отпечаток есть след пули от револьвера системы Нагана. Принимая во внимание степень проникновения ее в дерево и направление этого проникновения, эксперт пришел к выводу, что эта пуля прошла через значительную толщину человеческого тела.

Обнаруженная при осмотре 17—18 сего февраля в куске пуля была извлечена из него при помощи инструмента зубила, для чего целость куска дерева пришлось разрушить.

Пуля не изменила своего внешнего вида. По измерении ее эксперт пришел к определенному выводу, что эта пуля принадлежит автоматическому пистолету, невидимому, системы Браунинга. Определить точно систему оружия в настоящий момент эксперт отказался, найдя необходимым для этого произвести особое взвешивание пули.

Принимая во внимание внешний вид этой пули и степень проникновения ее в толщу стены, эксперт пришел к выводу, что эта пуля, если проходила через человеческое тело, то только через его тонкие, мягкие части.

• 5. Кусок дерева, описанный в пункте 8-м протокола 17—18 сего февраля.

Эксперт пришел к выводу, что отверстие в этом куске дерева есть след прошедшей через эту толщу пули. Пуля эта принадлежит трехлинейному револьверу, скорее всего, системы Нагана.

Степень проникновения ее в дерево свидетельствует о том, что если она проходила через человеческое тело, то лишь через его тонкие, мягкие части.

• 6. Кусок дерева, описанный в пункте 9-м протокола 17—18 сего февраля.

Эксперт пришел к выводу, что отверстие в этом куске дерева есть след пули, прошедшей через толщу его. Пуля эта трехлинейная, от револьвера, но системы определить не представляется возможным.

Ввиду степени ее проникновения в толщу дерева, эксперт полагает, что эта пуля, если она проходила через человеческое тело, прошла только через его тонкие, мягкие части.

• 7. Кусок дерева, описанный в пункте 10-м протокола 17—18 сего февраля.

По рассмотрении этого куска эксперт пришел к выводу, что имееющееся на куске вдавление есть отпечаток пули, принадлежащей трехлинейному револьве- • ру или автоматическому пистолету.

Принимая во внимание степень проникновения ее в толщу дерева и направление проникновения, эксперт пришел к выводу, что эта пуля прошла значительную толщу человеческого тела.

• 8. Кусок дерева, описанный в пункте 11-м протокола 17—18 сего февраля.

Обнаруженная при осмотре этого куска пуля (17—18 февраля) была извлечена из него также при помощи инструмента зубила, для чего пришлось разрушить целость этого куска.

Внешний вид пули не изменен. По измерении ее эксперт пришел к определенному выводу, что эта пуля принадлежит трехлинейному револьверу Нагана.

Принимая во внимание ее внешний вид и степень ее проникновения в толщу дерева, эксперт пришел к выводу, что эта пуля, если проходила через человеческое тело, шла через тонкие, мягкие части.

• 9. Кусок дерева, описанный в пункте 12-м протокола 17—18 сего февраля.

Рассмотрев этот кусок, эксперт пришел к выводу, что обнаруженное при осмотре этого куска 17—18 сего февраля вдавление есть пулевой отпечаток. Его виду более всего соответствует пуля трехлинейного нагана. Имея в виду внешний вид отпечатка и степень его глубины, эксперт пришел к выводу, что эта пуля прошла через большую толщу человеческого тела.

Обнаруженная при осмотре этого куска пуля была извлечена из него при помощи того же инструмента зубила, ввиду чего целость этого куска была разрушена.

Наружный вид пули мало изменен. По измерении ее эксперт пришел к выводу, что эта пуля такая же, как и пуля, указанная в пункте 4-м сего протокола, т. е. она также принадлежит трехлинейному автоматическому пистолету. Для точного определения системы оружия необходимо произвести взвешивание ее.

Принимая во внимание ее внешний вид и степень проникновения в толщу дерева, эксперт полагает, что эта пуля, если проходила через человеческое тело, не задевала костей.

• 10. Кусок дерева, описанный в пункте 13-м протокола 17—18 сего февраля.

Рассмотрев этот кусок, эксперт пришел к выводу, что на этом куске имеются следы двух пуль, ударившихся в него. Одна принадлежит трехлинейному, а другая четырехлинейному револьверам.

Первая из пуль прошла через значительную толщу человеческого тела. Сделать какой-либо в этом отношении вывод относительно второй пули не представляется возможным.

• 11. Кусок дерева, описанный в пункте 14-м протокола 17—18 сего февраля.

Имеющееся в этом куске вдавление есть след пули, принадлежащей трехлинейному револьверу. Никаких выводов относительно этой пули сделать не представляется возможным.

• 12. Кусок дерева, описанный в пункте 15-м протокола 17—18 сего февраля.

Рассмотрев этот кусок, эксперт пришел к выводу, что отверстие на этом куске есть след пули, принадлежащей трехлинейному револьверу. Оно причинено рикошетом. Благодаря этому, не представляется возможным сделать какие-либо иные выводы.

• 13. Кусок дерева, описанный в пункте 16-м протокола 17—18 сего февраля.

Обнаруженная при осмотре этого куска 17—18 февраля пуля была извлечена из него при помощи того же инструмента зубила, для чего пришлось разрушить целость куска.

Наружный вид пули почти не изменился. По измерении ее эксперт пришел к определенному выводу, что эта пуля принадлежит трехлинейному револьверу системы Нагана; она одинакова с пулями, описанными в пунктах 1 и 8 сего протокола.

Приняв во внимание ее внешний вид и степень проникновения в толщу дерева, эксперт полагает, что эта пуля, если проходила через человеческое тело, шла через его тонкие, мягкие части.

• 14. Кусок дерева, описанный в пункте 17-м протокола 17—18 сего февраля.

Обнаруженная при осмотре этого куска 17—18 сего февраля пуля была

извлечена из куска также при помощи зубила, для чего пришлось разрушить це-       *

лость этого куска.

Наружный вид пули мало изменился. По измерении ее эксперт пришел к выводу, что эта пуля принадлежит трехлинейному револьверу системы Нагана, и она одинакова с пулями, описанными в пунктах 1,8 и 13 сего протокола.

Наружный ее вид и степень проникновения в толщу дерева свидетельствует, что если она проникла через человеческое тело, то лишь через его тонкие и мягкие части.

• 15. Отщеп дерева, описанный в пункте 18-м протокола 17—18 сего февраля.

Пуля была свободно извлечена из отщепа, переломившегося на две части.

Наружный ее вид мало изменен. По измерении ее эксперт пришел к выводу, что эта пуля принадлежит трехлинейному револьверу системы Нагана, и она одинакова с пулями, описанными в пунктах 1,8, 13 и 14 сего протокола.

Ее внешний вид указывает, что она, если проходила через человеческое тело, то прошла лишь через его тонкие и мягкие части.

• 16. Отщеп дерева, описанный в пункте 19-м 17—18 сего февраля.

Из этого отщепа пуля была свободно изъята руками. Ее наружный вид мало изменился. На оболочке несколько содрана.

По измерении пули эксперт пришел к выводу, что эта пуля принадлежит трехлинейному револьверу системы Нагана и она одинакова с пулями, описанными в пунктах 1,8, 13—15 сего протокола.

Приняв во внимание ее внешний вид, эксперт пришел к выводу, что эта пуля, если проходила через человеческое тело, также шла через тонкие, мягкие части. Нарушение ее оболочки могло произойти от прохождения вблизи каких-либо металлических частей на костюме человека или стены /так I/.

• 17. Кусок дерева, описанный в пункте 20-м протокола 17—18 сего февраля.

Обнаруженная при осмотре этого куска 17—18 сего февраля пуля была извлечена также при помощи зубила, для чего кусок пришлось расколоть на две части.

Внешний вид пули мало изменен. При измерении ее эксперт пришел к выводу, что эта пуля принадлежит трехлинейному револьверу системы Нагана и одинакова с пулями, описанными в пунктах 1, 8, 13—16 сего протокола.

Ее внешний вид и степень проникновения в дерево приводят эксперта к выводу, что эта пуля прошла через значительную толщу человеческого тела, не задевая, однако, костей.

• 18. Кусок дерева, описанный в пункте 21-м протокола 17—18 сего февраля.

По рассмотрении этого куска эксперт пришел к выводу, что отверстие в этом куске причинено пулей, принадлежащей трехлинейному револьверу. Она, видимо, также прошла через мягкие человеческие части.

Пули, описанные в пунктах 2, 3 и 4 сего протокола, были переданы эксперту для производства взвешивания их.

Судебный следователь Н. Соколов.

Понятые.                  Генерал-майор Николай Васильевич Копанский.

156

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 27 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов, в порядке 325-335 ст. ст. уст. угол, суд., в г. Омске продолжал исследование через эксперта генерал-майора Николая Васильевича Копайского пуль.

Генерал-майор Копанский представил выданные ему три пули, описанные в протоколе 26 сего февраля, и объяснил:

• 1. По взвешивании пули, описанной в пункте 2 протокола 26 сего февраля, ее вес определяется около 15 грамм. Для более точного определения того рода оружия, которому она принадлежит, было произведено поверочное, более точное, измерение ее штангенциркулем. Точный ее диаметр оказался 11,43 миллиметра, т. е. 4 1/2 линии. Эта пуля принадлежит автоматическому пистолету системы Кольта, калибра 45.

• 2. По взвешивании пули, описанной в пункте 3-м протокола 26 сего февраля ее вес определяется в 5 1/2 грамм. Скорее всего следует признать, что эта пуля принадлежит автоматическому пистолету системы Браунинга, изготовленному в Европе (но не в России).

• 3. По взвешивании пули, описанной в пункте 4-м протокола 26 сего февраля вес ее определяется в 4 1/2 грамма.

Принимая во внимание ее вес и наружный вид (круговая накатка) следует признать, что она принадлежит трехлинейному автоматическому пистолету американского изготовления.

• 4. Количество исследованных пуль позволяет сделать вывод, что эти пули были выпущены из нескольких трехлинейных револьверов Нагана, одного пистолета системы Кольта и двух трехлинейных автоматических пистолетов.

Эксперт заявил, что по настоящему делу он отказывается получить за экспертизу вознаграждение и просит передать его на нужды Русской армии.

Судебный следователь Н. Соколов.

Генерал-майор Николай Васильевич Копанский.

157

ПРОТОКОЛ

осмотра вещественных доказательств

1919 года, февраля 27 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Омске, в порядке 315-324 ст. ст. уст. угол, суд,, в присутствии нижепоименованных понятых производил осмотр представленных к следствию генерал-лейтенантом М. К. Дитерихсом предметов.

По осмотру найдено следующее:

Предметы, значущиеся по описи № 15, подписанной членом Екатеринбургского окружного суда Сергеевым, в группе 3-й под рубрикой № 9.

В листе белой бумаги завернуты 13 конвертов. Все конверты одинаковы. На каждом из них напечатано типографским шрифтом: „Областной Совет Народного Хозяйства Урала”. Указан также почтовый и телеграфный адрес этого учреждения. Все конверты занумерованы и на каждом из них имеется надпись о том, какие именно предметы в каждом из них находятся. Эта нумерация и надписи сделаны чернилами черного цвета, видимо, рукою профессора Диля.

На первом из них написано: „Конверт № 1”. Клеенчатая записная книжка с дневником от 1 января по 4 мая ст. ст. включительно (1918 г.). Этот конверт опечатан сургучной печатью Екатеринбургского окружного суда.

По вскрытии конверта в нем оказалась клеенчатая записная книжка, размерами 18, 11 и 1 1/2 сантиметра. Клеенка черного цвета.

Книжка эта заключает в себе записки — дневник женщины за 1918 год, начиная с 1 января и кончая 4 мая¹. Все записки сделаны чернилами черного цвета.

Содержание дневника следующее:

„1-го Янв. Были у обедни в 3 ч. утра все кроме О. Н. и Т. Н.² (у них краснуха) . Служил другой священник³. (Настоятель Собора О. Владимир Хлынов.)

3-го Янв. Изу⁴ все не пускают в дом 1; солдаты даже поднимали вопрос о ее выселении из дома Корнилова⁵. Она ищет квартиру.

5-го Янв. В 3 часа была вечерня с водосвятием. У М. Н.⁶ тоже краснуха. У Алексея Ник. была очень легкая; уже прошла.

6-го Янв. Были утром в церкви. Государь был в пальто без погон. Солдаты все эти дни скандалят по этому поводу, требуя, чтобы все сняли их. Служил тот же священник. О. Алексей вернулся из Оболана⁷, /так!/ но служить еще не может. (!)

11-го по требованию солдатского комитета Иза должна была выехать из дома Корнилова и переехать в две комнаты на Рождественской улице.

14-го. В церкви не были. Солдаты постановили пускать в церковь только по двунадесятым праздникам. Была обедница дома в 11 1/2. Вечером „Les Deux Ti-mides”⁸.

18-го. На днях приехала первая партия солдат (11 человек в 4-й полк) на смену. Последние дни много разговоров относительно постановления охраны спирта (обещано по 400 р. каждому солдату).

21-го. Вчера и сегодня служба дома. Вечером „А la Porte” (Т. Н. и Mr Gilliard).

27-го. По постановлению солдатского комитета Панкратову⁹ и Никольскому¹⁰ предложено покинуть дом Корнилова и сдать должность. Комендант и офицеры утверждены. Относительно охраны спирта ничего еще не решено, по-видимо-му, ничего не будет.

28-го. Была утром в церкви (с солдатами, конечно). Всенощная и обедница были дома. О. Алексею все еще не разрешено служить (солдатским комитетом) даже в его церкви. Вечером „La Bete Noire” (Татищев, О. Н., Т. Н., М. Н. и я). В Корниловском доме после отъезда Панкратова и Никольского поселены (внизу) Матвеев (новоиспеченный офицер 2-го полка большевиков) и Киреев (председатель солдатск. комитета).

... Третьего дня комитет послал телеграмму, прося прислать сюда комиссара большевитского правительства. Вчера в местных телеграммах было известие о прекращении войны с Германией, Австрией и Болгарией¹¹ и распущении армии, но одновременно с этим мирные условия Троцким не подписаны (?!).

Тут же напечатан приказ Крыленко погромного характера о распущении армии и проч.

Февраль.

1-го. Установлен новый стиль, но продолжаю по старому. Вчера и сегодня уехала партия солдат из самых хороших 4 полка. Несколько человек, тоже из хороших, уехали несколько дней тому назад (вследствие роспуска годов их призыва).

Из Петрограда отказались прислать сюда комиссара.

2-го. Солдатский комитет не позволил Им и сегодня пойти в церковь. Обед-ница была в зале. Вчера дома вченощная. Ал. Ник. три дня лежал: подбил ногу. Сегодня встал.

4-го. Вчера и сегодня службы дома. Вечером „А la Porte” (Т. Н. и Mr Gilliard) и „Packing up” (М. Н., А. Н. и Ал. Н.).

7-го. Возобновление военных действий. Объявлена общая мобилизация (!).

По слухам немцы взяли Ревель, Режицу, Луцк и Ровно.

Говорят, в Иркутске японцы, и там полный порядок.

10-го. Комендант получил телеграмму, от комиссара над имуществом Карелина¹², что из учреждений Министерства двора больше никаких сумм на жизнь Царской Семьи выдаваться не будет, и постановлено из числа их личных сумм выдавать им (по установленному для всех положению) по 150 р. в неделю или 600 р. в месяц на человека. Государство дает только квартиру (Губернаторский и Корниловский дома), освещение и отопление, и солдатский паек.

11-го. Вчера и сегодня службы дома. Вечером „Fluide de John” (2-й раз) и „In and out a punt” (Т. Н. и Mr Gibbs /так!/).

12-го. По агентским телеграммам приняты совнаркомом мирные условия (унизительные), тем не менее военные действия немцами продолжаются.

Вчера и сегодня уехали три большие партии солдат нашего отряда. Из 350 чел., приехавших с нами, останутся всего приблизительно человек 150. Жаль, что уехали лучшие.

14-го. Взят Псков. Вчера говорили упорно о взятии Петрограда.

16-го. Новые условия хозяйства (уволено 11 человек служащих, большие сокращения во всем).

18-го. Службы дома вчера и сегодня. Вечером „The Cryst Goyes” /так!/ (Mr Gibbs и M. Н.) и „Медведь” Чехова.

20-го. Вчера вечером солдаты срыли ледяную гору (постановление комитета^{1 3}). По слухам, большие беспорядки в Тюмени.

26-го. Службы дома вчера и сегодня. Священник и певчие (4-5 чел. с регентом) предложили даром служить.

В Тюмени все успокоилось. Вечером „Packing up” (М. Н. и А. Н.).

Март.

3-го. Солдатский комитет (после долгих обсуждений) постановил разрешить Царской Семье пойти в среду, пятницу и субботу утром в церковь¹⁴.

В отряде всего осталось приблизительно 150 человек. Уехал тоже некоторое время тому назад офицер 1-го полка Мяснянкин (его заменяет солдат) и приехавший с нами член Ц. С. совдепа Бурняим¹⁵.

Солдатам надоело нас сопровождать на прогулках (я почти не выходила, Татищев только ходил к дантистке, гулял больше Долгорукий и Жильяр); они хотели лишить нас вовсе прогулок, но потом разрешили нам выходить на 2 часа раз в неделю без солдат. (!)

10-го. Все вместе сегодня приобщались. Три раза были в церкви на неделе; остальные службы были дома без певчих. Пели Императрица и Дочки под управление диакона.

11-го. Приехал из Омска большевитский комиссар (Дутман) ¹⁶.

13-го. Приехали из Омска сто красногвардейцев для охраны города. Комиссар переехал в Корниловский дом.

15-го. Из Тюмени прибыли 50 красногвардейцев.

22-го. Тюменские красногвардейцы, по требованию Омских, уехали.

Последние пока себя держат хорошо, наш отряд тоже.

Весна в разгаре (на солнце вчера дошло до 21°).

25-го. Вчера всенощная дома. Сегодня в 8 час. утра обедница (в церковь не пустили) без певчих; пели Императрица и Дочки под управление диакона.

26-го. 3 члена совдепа приходили осматривать Корниловский дом (все хотят его занять).

28-го. Вчера вечером был большой переполох по поводу того, — солдаты отказались пустить в дом № 1 чрезвычайного комиссара (недавно тоже прибывшего из Омска) Дементьева¹⁷. Вследствие выраженной последним угрозы можно было ожидать столкновения красногвардейцев с нашим отрядом. Наш отряд вооружился и принял все меры для защиты.

Слава Богу, все обошлось мирно, после разговоров Дементьева с солдатами (выяснилось, что угрозы даже не было, а была вызвана что-то вроде тревоги для проверки охраны).

Говорят о нашем переводе или в архиереевский /так!/ дом или в Иоаннов-ский мон. (для безопасности, когда начнется навигация).

29-го. Сегодня утром Дементьева допустили осмотреть двор и караул (в дом он не входил).

30-го. Пришла из Москвы бумага (привез посланный отсюда солдат) с приказом перевести нас из Корниловского дома в Губернаторский. С трудом и потеснившись нашли место в нижнем этаже. Получила разрешение вместо Паулина взять с собой в одну комнату Викочку (этого слова точно разобрать не даа-лось) ¹⁸. Вечером мы переехали. Алексей Ник. заболел.

31-го. Солдатский комитет осматривал людские комнаты с тем, чтобы перевезти в дом и всех людей, которые жили на стороне. Прислуге запрещен тоже выход из дома. Вообще приказано завести Царскосельский режим.

Вчера простилась с Изой, которую не могу больше видеть. Только докторов пока свободно впускают и выпускают из дома.

Прибыли 60—70 красногвардейцев в город.

Говорят, идут 300 чел. для пополнения нашего отряда из Москвы.

Апрель.

1-го. Комиссия осматривала дом.

8-го. Пришла телеграмма из Москвы, одобряющая решение отрядного солдатского комитета о снятии Государем погон.

10-го. Приехавший вчера комиссар Яковлев¹⁹ был сегодня утром в доме. С ним прибыл отряд в 150 чел., набранный им по дороге. Никакого Московского отряда, говорят, не будет.

Чрезвычайный Комиссар (по Тобольской губ.) Дементьев несколько дней тому назад уехал.

12-го. Комиссар Яковлев пришел в 2 ч. объявить, что Государь должен уехать с ним в 4 час. утра, он не может сказать куда (вероятно, по догадкам, в Москву и потом, м. б., за границу).

Предполагалось ехать всем, но из-за болезни Алексея Ник. этого нельзя; Государю же откладывать отъезд нельзя. Императрица решила ехать с Ним; Мария Ник. тоже едет с Ним. Остальные остаются здесь до поправления Ал. Ник. и до первого парохода. Бог даст, недели через три поедем вслед. Комиссар Яковлев вернется за ними сюда. Татищев остается здесь. Долгорукий и Боткин едут с Государем. Из прислуги едут только Чемадуров, Седнев и Демидова. Для охраны 5 стрелков и офицеры Набоков и Матвеев. Остальные стрелки и полковник Кобылинский остаются здесь. Ужасная ночь. В 4 часа уехали, экипажи ужасные (а до Тюмени 285 верст).

15-го. Были два раза известия с пути. Сегодня утром — о благополучном прибытии в Тюмень (вчера в 9 час. вечера).

Поставили в зале Походную Церковь и была отслужена обедня (пели 5 монашек) .

Днем был крестный ход по городу. Епископ Гермоген арестован²⁰.

16-го. Были утром известия о благополучном следовании в поезде, но неизвестно куда и неизвестно откуда.

20-го. Три дня нет известия. Алексею Ник., слава Богу, лучше; третьего дня вставал.

Два раза в день службы в Походной Церкви. Вчера с Детьми приобщались. Вечером пришло известие (телегр. Матвеева), что застряли в Екатеринбурге. Никаких подробностей.

22-го. Заутреня и обедня в зале (в Походной Церкви), потом разгавлива-ние (О. Н., Т. Н., А. Н., Татищев, Трина²¹, В. Н. Деревенько, я, Кобылинский, Аксюша (пом. коменданта) и Кс. Мих. Битнер (последнее имя и фамилия не совсем ясны). Никаких известий.

23-го. В 11 час. обедня.

24-го. Пришли из Екатеринбурга. Днем (с первым пароходом) приехали из Екатеринбурга Набоков, Матвеев и 5 стрелков сопровождавших.

27-го. Были письма из Екатеринбурга. Приезжал Хохряков²² — председатель здешнего совдепа (переходим в ведение совдепа).

28-го. Обедня и всенощная. За всенощной присутствовал Хохряков.

Май.

3-го. Хохряков приходит по несколько раз в день, видимо, очень торопится с отъездом. Приходилось ждать, из-за здоровья Ал. Ник., который медленно поправляется, но, слава Богу, теперь лучше; второй день выходит.

4-го. „Отряд” заменен красногвардейцами”.

Осмотр остальных предметов был отложен.

Судебный следователь Н. Соколов.

Понятые.

158

ПРОТОКОЛ

1919 года, февраля 28 дня, судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов, прибыв в Министерство иностранных дел, предъявил заведывающему шифровальным отделом этого министерства Алексею Николаевичу Кулькову, в порядке 325—335 ст. ст. уст. угол, суд., шифрованные телеграммы, описанные в пунктах 2, 3, 5, 7,8 протокола 23 сего февраля¹.

Г. Кульков объяснил, что для расшифрования их требуется продолжительное время. Ему были выданы копии сих телеграмм.

Судебный следователь Н. А. Соколов.

А. Кульков.

159

ПРОТОКОЛ

1919 года, марта 5-6 дня, судебный следователь по особо важным делам Омского окружного суда, в г. Омске допрашивал, в качестве свидетеля, нижепоименованного с соблюдением 443 ст. уст. угол, судопр., предупредив, что на суде он может быть спрошен под присягой, и сделав внушение о необходимости показывать всю правду по чистой совести. На предложенные вопросы свидетель отвечал:

Петр Андреевич Жильяр — сведения о личности см. л. д. 81 том 1-й².

Свои показания, которые я давал уже по этому делу члену суда Сергееву, я подтверждаю и на Ваши, г. судебный следователь, вопросы дополнительно показываю следующее. /.../

/Опускаем несколько страниц, на которых Жильяр описывает жизнь Царской семьи до ареста и в Царском Селе./

В половине июля месяца /1917 г./ нам стало известно, — не знаю, каким образом, — что Государь и вся семья должны выехать из Царского в новое место для жизни. Сначала называли Юг, но потом оказалось, что мы едем в Тобольск. Я не могу добавить ничего нового к тому, что я показывал ранее о нашем отъезде в Тобольск.

Вы, г. следователь, спрашиваете меня, чем был вызван отъезд Царской семьи в Тобольск? Этот переезд был вызван опасением правительства за благополучие ее. Правительство тогда решило взять более твердый курс в управлении страной. Но, в то же время, оно опасалось, что новый курс может повлечь за собой народные вспышки, с которыми ему придется бороться вооруженной силой. Опасаясь, что эта борьба может ударить, так сказать, „рикошетом” на нас, правительство и решило выбрать для Царской семьи иное, более спокойное место. Обо всем этом я Вам передаю со слов или Ее Величества или кого-нибудь из великих княжен. Им же так мотивировал решение правительства Керенский.

Я еще раз укажу тех лиц, которые переехали с Царской семьей в Тобольск. Это были: Долгоруков, Татищев, Боткин, Гендрикова, Шнейдер и я. Впоследствии в Тобольск еще прибыли: Деревенько, мистер Гиббс и баронесса Буксгевден, выразившие желание находиться при семье еще в Царском.

Вся Царская семья поместилась в Тобольске в Губернаторском доме. С ней поместился я. Все остальные жили в Корниловском доме против Губернаторского.

Нового я ничего сказать не могу про жизнь семьи в Тобольске, кроме того, что я уже говорил на первом допросе. /.../

Охрана наша состояла из Царскосельских стрелков. Комендантом дома был тот же Кобылинский. Нас еще сопровождали до Тобольска представители правительства Макаров (кажется, он эмигрант) и член Государственной Думы Вершинин³. Они несколько дней пробыли в Тобольске и уехали обратно. Отношение их обоих к Царской семье было вполне приличное, корректное, даже, пожалуй, благожелательное, в особенности Макарова и в особенности к детям.

Приблизительно в первой половине октября к нам приехал комиссар правительства Панкратов с помощником своим Никольским. Они были главными распорядителями в нашей жизни и им подчинен был Кобылинский. Плохого я ничего не могу сказать относительно их, с точки зрения непосредственных интересов семьи Государя. Они принесли нам вред бессознательно: своим обращением с нашими стрелками, они их разложили.

Жители местные относились, видимо, к Царской семье хорошо, поскольку мы могли наблюдать это отношение, как узники. Иногда жители присылали семье конфекты, торты, вообще разные сласти. Когда они проходили мимо дома и видели кого-либо из семьи, всегда кланялись.

Отношение стрелков, в общей массе, было хорошее. Были некоторые из солдат хорошие люди. Они относились к нам хорошо, как хорошие люди. Были среди них и плохие. Но ничего нехорошего, скверного они не позволяли себе до больше-витского переворота.

Большевики отняли благополучие у Царской семьи, как и у всей России.

Большевитский переворот сразу же отразился на настроении солдат. Те, которые из них были плохими, злыми людьми, стали грубее. Около 25 января солдаты выгнали Панкратова и Никольского и решили требовать присылки большевит-ского комиссара из Москвы. Они не допустили баронессу Буксгевден жить в Корниловском доме.

Совсем же худо стало после Брестского договора⁴. Солдаты стали вести себя неприлично. Однажды Алексей Николаевич заметил на доске качелей, которыми пользовались преимущественно великие княжны, какие-то надписи. Он не успел их прочесть и понять их смысла. Государь увидел их и попросил Долгорукова убрать эту доску. На этой доске солдатскими штыками были вырезаны скверные, циничные, глупые и грубые слова.

Было запрещено солдатами посещение Царской семьей церкви. Разрешено было ходить в церковь только по двунадесятым праздникам.

Солдаты потребовали снятия Государем погон. Два раза он отказывался де-лять это. Но, в конце концов, когда Кобылинский предупредил его, что это может повлечь за собой худшие неприятности как для него лично, так и для всей семьи, он принужден был подчиниться насилию.

Была приспособлена ледяная гора, которой пользовались дети. Когда однажды Государь с Императрицей поднялись на гору, чтобы получить возможность видеть отъезд хорошо относившихся к ним солдат (в то время, ввиду демобилизации армии, многие солдаты уезжали домой), оставшиеся, узнав об этом, срыли гору.

Становилось все хуже и хуже. Особенно худое наступило тогда, когда у семьи были отняты средства. Это случилось 12 февраля. В этот день была получена из Москвы телеграмма, — не помню, от кого именно, — устанавливавшая новый режим для заключенных. До этого содержание Царской семьи принимала на себя казна. Жизнь Царской семьи была приличной; уклад жизни соответствовал тем требованиям, в которых /так!/ жил бывший Император и его семья. Новым распоряжением уже болыпевитской власти ей оставляли только квартиру, отопление и освещение. Все остальное должно было быть свое⁵. Царская семья и все, кто жил с ней, должны были жить на свои средства. Но и в этом отношении нас притесняли. Я хотел прибегнуть к частному заработку: давать частные уроки в городе. Мне не позволили солдаты сделать этого и предложили покинуть дом, если мне не на что жить, оставаясь там.

По правилам, установленным большевиками, вся Царская семья могла жить, тратя в месяц на свое содержание и на содержание всей прислуги 4 200 рублей в месяц⁶.

Такой режим, конечно, дурно отразился на ее благополучии. Со стола совершенно исчезли такие предметы, как кофе, масло, сливки. Испытывали большую нужду в сахаре, которого отпускалось по 1/2 фунта на человека в месяц. Обед состоял только из двух блюд. Людям, привыкшим от рождения к другим условиям жизни, все это было тяжело и гораздо тяжелее, чем иным людям, не знавшим такой жизни, какую знали эти люди.

Отсутствие средств, необходимость экономить их приводили к тому, что нельзя было оплачивать, как бы следовало, труд певчих, когда они пели за домашними богослужениями. Певчие предложили петь даром. Им дали уменьшенное вознаграждение.

Пришлось значительно сократить штат прислуги и уволить 10 человек.

Постепенно становилось все хуже и хуже. Настроение солдат, в конце концов, ухудшилось настолько, что однажды Кобылинский, отчаявшись справиться с ними, заявил Государю о своем намерении сложить с себя полномочия. Государь просил его остаться, и Кобылинский подчинился просьбе Государя.

Чтобы скрасить несколько жизнь, в особенности детям, мы ставили разные маленькие пьесы, в которых принимали участие дети. Государь старался найти забвение в физическом труде. Он пилил дрова с Татищевым, Долгоруковым, с дочерьми, со мною. Он занимался с Алексеем Николаевичем, преподавая ему историю и географию.

Однако, как ни старался владеть собой Государь, при всей его выдержанности, он не мог скрыть своих ужасных страданий, которым он подвергался преимущественно со времени Брестского договора. С ним произошла заметная перемена. Она отражалась на его настроении, духовных переживаниях. Я бы сказал, что этим договором Его Величество был подавлен, как тяжким горем.

В это именно время Государь несколько раз вел со мной разговоры на политические темы, чего он никогда не позволял себе ранее. Видно было, что его душа искала общения с другой душой, чтобы найти себе облегчение. Я могу передать смысл его слов, его мысли. До Брестского договора Государь верил в будущее благополучие России. После же этого договора он, видимо, потерял эту веру. В это время он в резких выражениях отзывался о Керенском и Гучкове⁷, считая их одними из самых главных виновников развала армии. Обвиняя их в этом, он говорил, что тем самым, бессознательно для самих себя, они дали немцам возможность разложить Россию. На Брестский договор Государь смотрел как на позор перед союзниками, как на измену России и союзникам. Он говорил приблизительно так: „И они смели подозревать Ее Величество в измене? Кто же на самом деле изменник?”

На главарей большевитского движения Ленина, Троцкого Государь определенно смотрел как на немецких агентов, продавших Россию немцам за большие деньги.

Отношение Его и Ее Величества к немецкому правительству и к главе его императору Вильгельму, ввиду Брестского договора, было исполнено чувства презрения. Они оба выражали свои чувства за то, что немецкое правительство и император Вильгельм унизили себя до общения с большевиками и до таких приемов борьбы.

Так жили мы февраль и март. 30 марта из Москвы вернулся один какой-то солдат, посланный зачем-то в Москву от нашего солдатского комитета. Он привез Кобылинскому от Цика /так!/ бумагу, в которой говорилось, что наш режим должен быть отныне строже, что все должны переселиться в Губернаторский дом, и что на днях приедет особый комиссар с особыми полномочиями. 9 апреля такой комиссар приехал. Это был Яковлев. Он пришел к нам в дом впервые 10 апреля и был принят Государем. Тогда же он посетил больного Алексея Николаевича. Скоро после этого он ушел и опять вернулся уже с каким-то своим помощником (фамилии последнего я не знаю). Оба они опять посетили Алексея Николаевича. В этот же день Яковлев был принят Государыней. На Государя Яковлев произвел хорошее впечатление, и Его Величество говорил мне про него, что он человек „не дурной, прямой”.

Для всех нас было полнейшей загадкой, для чего приехал Яковлев. Эта загадка разъяснилась 12 апреля. В этот день в 2 1/2 часа дня Яковлев явился к Государю и объявил ему, что он должен увезти его с собой. Государь категорически ответил Яковлеву, что он не поедет никуда из Тобольска, так как он не может оставить больного сына (Алексей Николаевич тогда был болен; у него повторилась та же самая болезнь, что и в Спаде в 1912 году, с той лишь разницей, что ушиб повлек за собой паралич правой ноги), что он вообще не желает оставлять семьи. Тогда Яковлев заявил Государю, что он исполняет возложенное на него поручение и что ему, ввиду отказа Государя, остается сделать выбор: отказаться от исполнения поручения, и тогда могут прислать другого, менее гуманного человека, или же прибегнуть к насилию. В то же время он сказал Государю, что с ним могут ехать и другие лица. Ничего не оставалось делать, как только подчиниться требованию Яковлева. Все, что я Вам сейчас рассказал, я знаю со слов Ее Величества. Все это она рассказывала сама мне.

Никто не знал, куда именно увозят Государя. Его Величество спросил об этом Яковлева. Яковлев дал ответ, который в действительности не исчерпывал вопроса. Кобылинский же передал нам, что Яковлев назвал ему сначала Москву, но потом сказал, что место пока ему самому неизвестно, что об этом он получит указания в пути следования⁸.

Все случившееся было большим ударом для семьи. Вся семья ужасно страдала. Ее Величество мучилась в выборе решений, что ей делать: ехать ли с Государем или остаться с Алексеем Николаевичем. Она решила, что она должна ехать с Его Величеством. Тогда же было решено, что с ними поедет Мария Николаевна. Вся остальная семья осталась до выздоровления Алексея Николаевича.

Отъезд был назначен Яковлевым в 4 часа утра 13 апреля. С вечера в 10 часов мы все вместе пили чай. Государь и Государыня со всеми простились и всех благодарили за службу.

В 3 часа утра были поданы экипажи. Это были ужасные экипажи: плетеные „телеги” (тележки) , на длинных „палках” (дрожинах), без всякого сиденья. Приходилось садиться прямо на дно и вытягивать ноги. Только одна телега имела „капот” (верх). Мы эту телегу решили использовать для Ее Величества. Почти ничего не было на дне этих телег. Пошли на двор, где находились свиньи служащего Кирпичникова. Там для них была солома. Эту солому положили в телегу с капотом и, кажется, также подложили в другие телеги. Потом в телегу с капотом еще положили матрас. Государь хотел ехать с Ее Величеством и Марией Николаевной. Но Яковлев потребовал, чтобы Государь ехал с ним. Они уехали 13 апреля в пятом часу утра.

Уехали, следовательно, следующие лица, которых я уже указывал Сергееву: Государь с Государыней и Марией Николаевной, Боткин, Долгоруков, Чемодуров, Седнев и Демидова. Сопровождали их 6 человек наших стрелков и два офицера: Матвеев и Набоков. Кроме того, было еще несколько человек из отряда Яковлева.

Спустя некоторое время один из кучеров, отвозивших Государя и других лиц, привез коротенькую записочку от Марии Николаевны. Она писала, что едут в очень тяжелых условиях: плохая дорога, плохие экипажи. Потом пришла на имя Кобылинского телеграмма от Набокова, извещавшего о прибытии в Тюмень.

Совершенно неожиданно для нас 20 апреля была получена Кобылинским телеграмма от Матвеева, что Государь и все другие оставлены в Екатеринбурге. Это для нас было полной неожиданностью. Все мы думали, что Государя везут в Москву.

• 24 апреля от Государыни пришло письмо. Она извещала в нем, что их поселили в двух комнатах Ипатьевского дома, что им тесно, что они гуляют лишь в маленьком садике, что город пыльный, что у них осматривали все вещи и даже лекарства. В этом письме в очень осторожных выражениях она давала понять, что надо взять нам с собой при отъезде из Тобольска все драгоценности, но с большими предосторожностями.

Она сама драгоценности называла условно „лекарствами”. Позднее, на имя Тяглевой⁹, пришло письмо от Демидовой, писанное, несомненно, по поручению Ее Величества. В письме нас извещали, как нужно поступить с драгоценностями, причем они были названы „вещами Седнева”.